— А если они договаривались не об этом? И преступник нарушил условия договора?

— Для того чтобы делать выводы, пока что мало данных…

— Да, мало… — согласилась девушка, а тут мы и подошли к моему коттеджу, и голый, распаренный Сашка выскочил из бани и с нечеловеческими криками рухнул в снег…



…Мне никогда не спится после галдежа, кутежа и выпивки. И вот я достал ноутбук и решил записать, чем закончилась новогодняя ночь. Может, я законченный графоман, раз спать не могу, пока не напишу чего-нибудь… Даже в новогоднюю ночь… Что ж — пусть. Ведь это никому не мешает.

Итак, если подходить формально, здесь мне следовало поставить новое число: 01 января, однако фактически для меня все еще продолжается старый день, получившийся приятно длинным. Поэтому я лишь сделаю пометку: «НАСТУПИЛ НОВЫЙ ГОД» — и конспективно (потому что спать все ж таки хочется) изложу, что случилось вчера после того, как я, вернувшись с Лесей с горы, внес в свой лэп-топ события первой половины дня…



…Часы показывали шесть вечера. Я вышел в гостиную, соединенную с кухней. Девушки стряпали. По тому, как они немедленно смолкли при моем появлении, я понял, что обсуждали кого-то из отсутствующих. Возможно, меня; возможно, других парней. Но я готов был поставить картофельную шелуху против пирожка с картошкой, что они перемывали косточки Насте — она одна не присоединилась к готовке. К тому же, по моим наблюдениям, вряд ли даже шестеро мужиков, взятых вместе, столь же вдохновляют женщин на сплетни, как одна-единственная дама. Я утащил со стола пирожок с грибами (вопли возмущения были мне наградой) и бросился в сторону бани. Париться тридцать первого декабря еще со времен старой «Иронии судьбы» стало традицией. Один из немногих приятных советских обычаев. А когда не надо ехать в дорогущие Сандуны и баня рядом — сам бог велел смыть с себя всю лажу и муть старого года… Впрочем, я начинаю забалтываться, а глаза уже слипаются, а я еще должен написать о многих событиях, происшедших вчера, 31 декабря…

Итак, я пришел в баню, когда разжаренные Петр Горелов, бухгалтер Иннокентий и странный, подозрительный человек Родион уже объявили мораторий на походы в парилку и теперь в предбаннике, обернутые в простыни, приканчивали вторую пластмассовую бутылку «Очакова». (Знать бы, кто из них оказался до такой степени извращенцем, чтобы тащить из Москвы за две тысячи километров столь отвратительное пойло!) Я разделся и отправился в парную. Друг мой Саня, хоть и покрылся уже апоплексической краской, решил составить мне компанию. Мы пропарились по системе «двойной утюг»: парная — снег — снова парная (Сашка, человек без комплексов, по-прежнему бросался в белоледяной покров нагишом; я прикрывал причинные места полотенцем и обтирал снежком не все тело, а лишь лицо и плечи.) Наши голые красные тела на улице курились паром. Девчонки с кухни, я видел, посматривали на нас, и потому решительно не хотел предстать перед их очами в чем мать родила. К тому же на холоде все предметы обычно сжимаются — ну, вы меня понимаете… Когда мы вытерлись и снова зашли в парилку, всю кожу стало словно гладить изнутри пупырчатым, пузырчатым утюжком. Божественное ощущение…

Когда мы с Саней в изнеможении вышли в предбанник, оказалось, что Петя с Иннокентием и Родионом уже ушли. Мой друг подмигнул мне и вытащил из холодильника банку пива «Кофф». Мы закайфовали. Первое время даже говорить не хотелось. А потом я все-таки задал приятелю вопрос, который вертелся у меня на языке все время после покушения:

— А что, между Вадимом Сухаровым и Женей Гореловой есть какие-то отношения?

Саня прикончил банку, смял ее в кулаке и важно ответствовал:

— Сам я, как ты понимаешь, свечу над ними не держал — но очень может быть… А у Петьки Горелова, в свою очередь, что-то есть с Настей Сухаровой… Дружеское перекрестное опыление. Начальственный группен-секс.

— Да? — переспросил я. — А почему ты так решил?

— А ты сам посуди, — изрек мой дружбан важно, вскрывая новую банку пива. — Сухаров с Гореловым дружат еще с института. Фирму свою организовали семь лет назад. Все эти годы работают бок о бок. Вадим — таран и организатор, а Петька — мозг, креатив. До сих пор не разругались, не разделились. Можно сказать, неразлейвода. На работе целый день вместе. Казалось бы, за год надоедают друг другу — ан нет. Они и отдыхают друг с дружкой. Путешествуют. И что самое прикольное, почти всегда вместе с женами. Вчетвером. И в Таиланд двумя сладкими парочками ездили, и в Амстердам, и на Кубу… Мы-то — и я, и Большов, и его супруга — только сейчас удостоились влиться к ним в компанию. А до того они дружным квартетом тусовались. И Новые года встречали, и на пароходе по Волге плавали, и в Норвегию на одной машине ездили… Ну, скажи мне: если б Вадиму не нравилась Женька, а Петьке, в свой черед, — Настя, продержались бы они столько лет вместе?

Саня меня не убедил.

— Бог его знает, — пожал я плечами. — Может, дружат просто люди. Безо всякого там, как ты говоришь, перекрестного опыления. Что, не бывает?

Мой френд глумливо усмехнулся:

— Да какая может быть между мужчиной и женщиной дружба без доброго секса?

— И все-таки это косвенные улики, — продолжал упорствовать я. — Может, ты видал чего-нибудь конкретное? Ну, например, как Петр с Настей целуются в углу на корпоративке? Или как Женя утром на работу Вадима подвозит?

— Ты как бабка! — воскликнул Саня. — «А из зала кричат, давай подробности!..» Я тебе об общей атмосфере талдычу, а тебе конкретику подавай! А ведь дух, общее настроение важней деталей, это тебе любой художник скажет, техническая ты душонка!..

— Много ты о художниках знаешь, финансист несчастный!

— Побольше твоего, я с художниками, дизайнерами, креативщиками три года работаю!.. Ладно, чем сексуально-коммерческие тайны о нашей фирме выведывать, пошли, я тебя за твое занудство веником по заднице отхлестаю!.. Только не надо мою дружескую помощь воспринимать как свидетельство чего-нибудь там…

— Не дай бог! — содрогнулся я.

Однако насладиться банным садомазо мы не успели. Прямо в парную заявилась Светка — я еле успел полотенцем прикрыться — и разворчалась: «Давайте, освобождайте помещение, девчонки тоже хотят попариться!» Голый Сашка принялся хватать ее за руки, стаскивать свитер: «Да зачем нам девчонки, нам тебя одной хватит, раздевайся!» — Девушка ржала и била его кулачками в грудь… В итоге, конечно, из бани нас выгнали, женщины (за исключением подраненной Жени) пошли париться. Сашка задержался на кухне выпить, как он сказал, «послебанный дижестивчик» — а я отправился в нашу комнату. И увидел там — здравствуйте, приехали! — лысого бухгалтера Иннокентия.

— Что вы здесь делаете?! – воскликнул я, от неожиданности переходя на «вы».

Он забормотал, явно растерянный:

— Да у меня сигареты кончились… — Глаза у него бегали. — Я знаю, вы курите… Зашел стрельнуть… Сигареты кончились… Простите…

Тут я глянул на мой ноутбук, лежащий на прикроватной тумбочке. Мне показалось, что он сдвинут с места. Я дотронулся до его крышки: точно, горячая! Значит, эта лысая сволочь рылась в моих файлах!! Я кинулся к Иннокентию:

— Это что еще за новости?! Что вам нужно в моем компьютере?!

Бухгалтер немедленно как-то съежился и, бормоча извинения, вылетел за дверь.

ЧТО ОН ИСКАЛ ЗДЕСЬ? А ведь я, прекраснодушный дурак, не поставил на свой лэп-топ даже пароль! И никаких новомодных примочек типа включения по отпечатку пальца в нем тоже нет! Значит, Иннокентий Большов запросто мог прочитать мои записи — например, дневник!

Я просмотрел, какие за последнее время открывались файлы. И верно! Данные статистики показали, что пятнадцать минут назад, пока я еще был в бане, кто-то открывал текст моего дневника. Ну, Кеша-бухгалтер!.. Ну, сволочь!



Вопрос: для чего ему понадобился мой журнал? Довольно глупо, но мне почему-то сразу представилось, что товарищ хочет узнать, как далеко зашли мои отношения с Лесей. Но зачем? Я тут же отбросил эту мысль как бредовую.

А может, его интересовали результаты нашего с Лесей осмотра места происшествия? Однако о своем походе мы никому не докладывали. Как Иннокентий узнал о нашем частном следствии? И почему оно ему интересно? Значит, он замешан в происшедшем?

Чтобы ни ему, ни кому бы то еще неповадно было, я немедленно запаролил — сложным двенадцатизначным кодом — вход в свой ноутбук.

Что за мерзавец! Я долго кипел, а потом стал раздумывать: не устроить ли мне (с помощью моего друга Саньки в качестве силовой поддержки) допрос бухгалтера с пристрастием? Два вопроса ему точно можно задать: что ему понадобилось в моем компьютере? А главное, какова его роль в сегодняшнем происшествии — обрушении валуна на Вадима и Женю?

Только моя послебанная и предновогодняя расслабленность спасли Иннокентия от жестокой расправы. Я решил не портить себе настроение в преддверии боя курантов и отложить терку-разборку на будущий год.



…Около десяти вечера по местному времени все, принаряженные, собрались за столом в нашем коттедже. Женю Горелову принесли на руках из соседнего домика Петя и Родион. Приковылял из своей комнаты Вадим. Он по-хозяйски занял место во главе стола. Рядом притулилась его Настя — а одесную от него вдруг оказалась Стелла, которая немедленно стала оказывать Сухарову знаки внимания: подкладывала салатики, подливала напитки. Поведение девушки не слишком, видимо, нравилось Вадимовой супруге, однако та, как истинная леди, умело скрывала свои чувства. Зато Родиону, импозантному Стеллиному мужу, поведение благоверной было абсолютно по фигу. Он даже не смотрел в ее сторону и за все время торжественного ужина не сказал ей ни слова.

Однако я заметил, что Стелла совсем небезразлична лысому бухгалтеру Кеше. Он украдкой метал в ее сторону взоры, в коих можно было разглядеть и страсть, и мольбу. Сии взоры видела, разумеется, и супружница Иннокентия — Валентина. Она сидела вся вытянутая, презлющая, постоянно дергала супруга, противным голосом отдавая команды: «Положи мне то, налей мне это». Но в какой-то момент, похоже, решила переменить тактику и стала вдруг оказывать знаки внимания… мне! С милой улыбкой (похожей на гримасу зубной боли) она затеяла со мной непринужденный тейбл-ток: давно ли я вожу машину, как долго знаком с Александром и нравится ли мне страна Суоми. Игривости в Валентине было не более, чем в мороженой путассу, и я отвечал ей односложно, предпочитая, разумеется, общество сидящей рядом со мной Леси. Зато Иннокентий, помимо знаков внимания Стелле, исподволь бросал на меня взгляды, преисполненные самой настоящей ненависти, — и мне оставалось только гадать, чем я ее заслужил: только ли тем, что поддерживаю разговор с его вдруг воспылавшей ко мне женой?

Словом, злых, завистливых и ревнивых косяков за столом хватало, и я вдруг подумал, что если бы наша вечеринка происходила в романе Агаты Кристи, то сегодня здесь произошло бы убийство. Кто-нибудь кому-нибудь влил бы в стакан добрую порцию цианида — и уж вряд ли убийцей оказался дворецкий, потому как не имелось в нашем коллективе никаких дворецких и прочей прислуги…

Вадим Сухаров, несмотря на то что сидел во главе стола, в отличие от предыдущих наших парти больше помалкивал. Казалось, он взял отпуск по болезни. Стол вел его заместитель Петя. Он был оживлен, шутил, провозглашал тосты. Притом я заметил, что сам он не пьет ни капли спиртного, даже шампанского. Но Горелов и без выпивки был в ударе. Создавалось впечатление, будто он вырвался из-под гнета своего старшего друга и спешил радостно блеснуть, пока его опять не задвинули на второе место. Заговорили, к примеру, о продолжении «Иронии судьбы» — и Петя принялся импровизировать на тему сиквела «Семнадцати мгновений весны». Он говорил, что фильм, разумеется, должен называться «Восемнадцатое мгновение» и начинаться после того, как Штирлиц, двадцать минут поспав в машине, просыпается и едет в Берлин. А там, в Берлине, уже каким-то фантастическим образом прошло шестьдесят лет, и легендарный разведчик, в компании с нашими молодыми агентами, срывает сепаратные переговоры НАТО с Белоруссией… Горелов вдохновенно импровизировал, нагромождая в своей буффонаде одну забавную чушь на другую. Получалась пародия на шпионский боевик — все смеялись, а Женя, Настя и даже сам Вадим посматривали на него ласково и любовно.

В какой-то момент Петя умолк, чтобы поддержать свои силы соком и салатом оливье, и в разговор вдруг вклинилась самая молодая в компании — Леся. Неожиданно она начала рассказывать, что мы с ней побывали сегодня на месте сегодняшнего преступления (она так и выразилась: «преступления»). Все разговоры стихли. Ее слушали с напряженным вниманием.

Леся на голубом глазу рассказала об обнаруженном нами отпечатке ноги в ботинке сорок третьего — сорок пятого размера. Я внимательно следил за реакцией собравшихся на ее слова. Особое внимание обратил на слишком уж веселого сегодня Горелова. Но ни он, ни кто другой не дрогнули, не переменились в лице. Все слушали молодую сыщицу с выражением искренней заинтересованности — но не больше. И тут вдруг подал голос странный человек Родион, промолчавший до того весь вечер.

— Смотрите, Леся, — со смехом сказал он, — в детективных романах после подобных заявлений, сделанных во всеуслышание, обычно убивают.

— Убивать меня нет смысла, — светски улыбнулась в его сторону девушка. — Я уже сняла следы на свой телефон. А Иван, — кивнула она в мою сторону, — перенес снимки в компьютер. (Это было чистой неправдой, и я готов был поклясться, что в этот момент на нас с Лесей изумленно глянул бухгалтер Иннокентий.) Больше того, — продолжила она, — Иван разместил их в Интернете в своем «живом журнале». Ну, а за ту тайну, которая стала известна всему свету, не убивают.

Тут наступило одиннадцать — Новый год по московскому времени. Откупорили шампанское. Ни российского телевидения, ни радио в коттедже не было, и ориентировались все на наручные часы — конечно же, Вадима. Пока чокались и поздравляли друг друга, Горелов и его раненая супруга изображали — «бом! бом!» — бой кремлевских курантов. Было в высшей степени прикольно и освежающе праздновать Новый год столь нетрадиционно.

А к часу ночи по московскому времени мы отправились в горнолыжный поселок, что находился от нас в трех километрах, — встречать Новый год по-местному. Поехали на двух машинах. В свой «Лендровер» за руль сел не пивший ни капли Петя Горелов. Я оседлал любимую «Хонду» — ведь, кроме новогоднего шампанского, не выпил в ту ночь ничего, а подобную дозу алкоголя в крови (до 0,5 промиле) финские законы позволяют.

В каждую из машин набилось по пять человек. Рядом со мной, к моему удовольствию, уселась Леся, сзади разместились Саня со Светкой и почему-то Вадимова жена Настя. Остальные заняли «Лендровер». Нетранспортабельные Сухаров и Женя Горелова остались в домике.

Горнолыжный городок бушевал. Казалось, все жители и туристы высыпали на променад, откуда начинался склон. Во все стороны летели петарды. Мы с трудом нашли место для парковки и вывалились из лимузинов. Толпы ходили, размахивая бутылками шампанского. То там, то здесь группки разливали шипучку в пластиковые стаканчики. Отовсюду слышалась русская речь. Местные пожарные величественно и с соблюдением всех мер безопасности запускали фейерверк. Со склона катались на ледянках. Подъемники, разумеется, не работали, и люди тащились в гору с санками, как муравьи. Кое-кто добирался даже до третьей, четвертой мачты освещения. Потом катальщики летели вниз, как торпеды, вздымая облака снежной пыли.

Наша компания разбрелась в разные стороны, договорившись встретиться через полчаса у машин. Я как-то сразу потерял всех, включая, увы, и Лесю. А потом… Потом вдруг углядел в толпе интересную парочку. Она не спеша шла по улице, посматривая на творящееся вокруг со снисходительным любопытством. Одним был наш импозантный Родион. Второй — типичный иностранец (причем не тот, с кем я заметил Родиона в баре гостиницы в Оулу, и не Панайот, с которым тот беседовал вчера у «летающей тарелки»). Иностранец был одет в такую же неформальную спортивную одежду, что и все вокруг, однако в нем чувствовалась выправка и лоск богатого человека — как минимум, менеджера высшего звена. Двое негромко переговаривались. Лица у обоих были пресерьезные. Они явно обсуждали что-то важное. Воистину, зачем приехал в Финляндию Родион? По каким таким делам? Я готов был заподозрить все, что угодно.

Вспомнив Лесю и то, как она проследила за Вадимом, я последовал за Родионом и его спутником. Однако кругом взрывались петарды, шумела и толкалась толпа, и ровным счетом ни слова из их разговора я расслышать не смог. К тому же мне показалось, что они опять-таки говорят по-фински.

Вдруг петарда бабахнула особенно громко. Что-то черное пронеслось буквально у моего виска. Мне подумалось — второй раз за сегодняшнюю ночь, — что нынешний антураж до чрезвычайности способствует убийству. Раздается негромкий хлопок, тише петарды, и человек вдруг оседает на снег… Кто знает, может, поскользнулся, а может, просто выпил лишку… А когда обнаружат, что он мертв, убийца десять раз успеет скрыться в толпе. Я потряс головой, отгоняя наваждение. Странно, почему мне сегодня с такой настойчивостью приходят мысли об убийстве?

Загадочного Родиона с его спутником я из вида потерял. Толпа пошумела еще немного, а уже в половине первого по финскому времени стала сматывать удочки. Взревели моторы, одна за другой машины стали выруливать со стоянки — и через десять минут улицы городка и подножие горы опустели, остались лишь компании русских — шумные и совсем нетрезвые.

Мы тоже погрузились в автомобили и отправились по домам.

Наши инвалиды, Вадим Сухаров с Женей Гореловой, пребывали в прекрасном настроении. Оба раскрасневшиеся, довольные. Я готов был поклясться, что в этот час между ними что-то происходило: может, просто поцелуйчики, а может, и нечто более серьезное. То, как они сейчас выглядели, убедило меня в том, что между ними что-то есть, гораздо больше, чем неопределенные рассказы Сани. Я увидел, как при виде довольных супругов закаменели лица Петра и Насти.

Мне даже пришла в голову дурацкая мысль: может, они двое, Вадим и Женя, специально устроили покушение на самих себя — с тем, чтобы иметь больше законных возможностей проводить время наедине, причем не на снежных трассах, а в доме, в тепле и комфорте? Правда, потом я счел, что это чистая паранойя. Если они действительно любовники, уж как-нибудь смогли бы найти возможность встречаться, не сбрасывая себе на головы камни и не ломая самим себе ноги.

…Потом все выпили еще по паре рюмок и отправились спать. А я вот, как дурак, засиделся в гостиной с ноутбуком, все описывая события сегодняшнего дня. Сейчас я размещу этот пост в своем «живом журнале» и пойду спать. Завтра хочется быть свеженьким — и потому, что мы с Лесей снова побежим на лыжах, и потому, что, мне кажется, нас еще ждут некие таинственные события…

С Новым годом вас, друзья!

1 января 200… года

Сегодня, в первый день нового года, в нашем коллективе, затерянном в лесах Лапландии, продолжались драматические и загадочные происшествия. Впрочем, обо всем по порядку.

Когда я проснулся, за окнами совершенно рассвело — а это означало, что уже довольно поздно. В нашем домике было тихо-тихо. Сашкина кровать оказалась пустой и даже застеленной. Я как ужаленный вскочил и схватил часы. Было уже без четверти одиннадцать — и это означало, что я все на свете проспал! Все ушли на трассы, и я остался в нашем лагере один! Мне смутно припомнилось: сквозь сон, еще совершенно затемно, я слышал в коттедже смех и хождение, до меня долетали запахи кофе и яичницы, и Саня даже толкал меня в плечо: вставай, мол! В ответ я его, помнится, послал… Проклятая графомания! Я засиделся вчера за дневником — и вот вам результат: продрых добрую треть столь короткого здесь, в Заполярье, светового дня! Отбился от коллектива — а главное, упустил Лесю, которая, конечно же, отправилась на лыжню без меня.

Я выполз из нашей комнаты, как был, в одних трусах. По тишине, царившей в домике, я понял, что стесняться мне некого. Потом вспомнил: вряд ли куда смог уйти из своей спальни Вадим со своей сломанной ногой — но заходить к нему проведывать я не собирался. А если уж он вдруг выползет из своей обители, как-нибудь переживет меня в неглиже.

На кухоньке работала посудомоечная машина — дополнительное свидетельство того, что народ отзавтракал и ушел на гору. Я засыпал в кофеварку кофе и вложил хлеб в тостер. И тут вдруг услышал, что из комнаты, где проживали Вадим и Настя Сухаровы, доносятся мужские голоса. Я узнал их. Первым собеседником был Вадим, а вторым — лысый бухгалтер Иннокентий. Комната Сухаровых находилась неподалеку от кухни, двери в спальнях были тонкими, поэтому я слышал их беседу, совершенно не напрягаясь, от первого до последнего слова. Сначала во мне взыграли вдолбленные семьей и школой моральные запреты («подслушивать нехорошо!»), и я подумал было уйти, однако потом вспомнил странное (мягко говоря) поведение бухгалтера, который лазил в мою комнату и в мой ноутбук… Вспомнил и то, что на Вадима, как-никак, было совершено покушение… И тогда решил остаться. Уверен, Леся на моем месте поступила бы так же. Я даже выключил тостер, дабы щелчок поджарившегося хлеба не вспугнул собеседников.

Я не записал их диалога сразу же, по горячим следам, но у меня хорошая память, а разговор был весьма драматичный, поэтому врезался в память едва ли не дословно. Итак, Вадим спросил (с сарказмом и тщательно сдерживаемым гневом):

— Ну, что, Кен (бухгалтера на фирме порой звали на иностранный манер Кеном), значит, ты захотел решить проблему кардинально, а?

Большов пробормотал в ответ достаточно растерянно, что, мол, не понимает, что Сухаров имеет в виду.

— Ну, как же! — воскликнул Вадим. — Валун летит вниз, от меня остается мокрое место. Несчастный случай! Нет человека — нет проблемы, а?

— Клянусь тебе! — пролепетал Иннокентий, и голос его звучал, насколько я мог судить, достаточно искренне. — Клянусь тебе, Вадик, всеми святыми! Я здесь совершенно ни при чем!

— Да? — пророкотал в ответ директор. — Ты уверен? А что, хороший ход. Ведь до момента покушения о твоем подвиге знал один только я. Но теперь, учти, я рассказал обо всем и Петьке, и Насте. Поэтому больше шуточек с валунами повторять не советую. По меньшей мере бессмысленно.

На этот раз ответ Иннокентия прозвучал твердо и с достоинством:

— Никаких покушений я на тебя не устраивал и не собирался.

— Ты уверен?!

— Чем хочешь поклянусь!

— Ладно, будем считать, что я тебе поверил… Давай лучше расскажи, что дальше будешь делать. Как свой косяк исправлять думаешь?

Бухгалтер проговорил с вызовом:

— Это не мой косяк!

— А чей, позволь узнать?

— А кто тебе о нем рассказал?

— На Саню намекаешь?

— Именно! Да не намекаю, а прямо говорю!

— Саня — твой подчиненный! Понимаешь, твой! И ты отвечаешь за него. И за все финансы. Понимаешь — ты! Поэтому мой вопрос — прежний: что ты думаешь дальше делать?

После паузы бухгалтер пробормотал — голос его звучал убито:

— Они отдадут… банк в принципе надежный… у них просто временные трудности…

— Не ври!

(Вадим употребил иное, гораздо более резкое и неприличное слово, которое я заменяю эвфемизмом, потому как надеюсь, что мой дневник будут читать посторонние люди, и не хочу оскорблять их слух матерщиной.)

— Не ври! — строго повторил директор Сухаров. — Банку «Юбилейный» — конец. (Он опять-таки выразился куда крепче.) Никто с него своих бабок уже никогда не получит. Ни через суд, ни через рэкетиров. А ты, Кен, вложил туда почти пол-лимона евро. Скажи, Кен, — голос Вадима прозвучал едва ли не задушевно, — зачем ты это сделал?

— Повторяю, это не я… — пролепетал Большов.

— Чья подпись под платежкой? Чья? Твоя или Сани? — напористо вопросил Сухаров.

Бухгалтер ничего не ответил, только растерянно вздохнул.

— Поэтому и отвечать — тебе! — воскликнул Вадим. — За все отвечать — тебе. Понял, нет?

— Меня ввели в заблуждение…

— Какое, на хрен, заблуждение!

— Они процент больше всех предлагали… — пробормотал в ответ бухгалтер. Чувствовалось, что он совершенно раздавлен. — Тринадцать годовых…

— А сколько они тебе заплатили? Тебе лично, Кен?

— Нисколько, — пролепетал Иннокентий. — Я в такие игры не играю…

— Да?! – возвысил голос Сухаров. — А вот у меня имеются другие сведения!

— Саня все врет! — по-детски воскликнул Большов.

— Ты откат от них получил, Кен! Думаешь, я не знаю?!

— Вадим Георгиевич, клянусь вам… — проныл бухгалтер жалобно, даже переходя на «вы».

— Брось! Хватит врать! — гаркнул Вадим и продолжил уже почти спокойным тоном: — Ты, Кен, хотел меня обмануть (опять я применяю эвфемизм, в оригинале он выразился гораздо более жестко и по-русски). Обмануть хотел меня и мою фирму. У тебя хрен вышло. Но на пятьсот штук евро ты родную компанию наказал. Поэтому слушай мой вердикт — с Петей я его уже согласовал, поэтому бегать к нему на меня жаловаться тебе бессмысленно. Либо ты, как хочешь, какими угодно путями, вынимаешь из этого сволочного банка наши пол-лимона евриков и возвращаешь их на фирму. Это возможность номер раз. Другая: ты возвращаешь — мне лично, налом! — тот откат, что тебе заплатили, — сколько там было, сто тысяч, семьдесят пять?.. Либо есть у тебя еще выход номер три: мы тебя увольняем, причем с волчьим билетом. Никуда в хорошее место ты больше не устроишься. Во всяком случае, по специальности. Снег будешь чистить, гуано месить, на паперти стоять! А Валентина твоя печень тебе выклюет.

— Но, Вадим Георгиевич… — прохныкал Иннокентий.

— Все, разговор окончен, — решительно проговорил Сухаров.

— Но, Вадим Георгиевич, почему все на меня!..

— Пошел вон!

— Это несправедливо!

— А кто у нас главный-то бухгалтер? Ты или не ты?

— Я, но я не делал этого, клянусь! Меня подставили!

— Ладно, утомил меня, родной! Вали отсюда.

— Вадим Георгиевич…

— Греби отсюда!!! Я все сказал!

Встреча с бухгалтером в подобных обстоятельствах в мои планы никак не входила, и потому я спешно юркнул в нашу с Саней комнатку и закрыл за собой дверь.

Через минуту мимо пронесся Иннокентий. Из окна я видел, как он выскочил на крыльцо. Большов был в полном горнолыжном обмундировании. Видимо, директор остановил его для разговора как раз в тот момент, когда подчиненный, после праздничной ночи и неспешного завтрака, расслабленный и довольный, совсем уж было собрался продолжать свой новогодний кайф дальше, на спортивных трассах.

«А Вадим, оказывается, садист», — мелькнуло у меня.

Я видел из окна, как Иннокентий схватил с крыльца свои лыжи, взвалил их на плечо и бросился в сторону подъемника. Вид у него был одновременно и удрученным, и решительным. Казалось, что он находится в таком состоянии, что может или прибить кого-нибудь, или с собой покончить.

…Я решил пренебречь завтраком и даже кофе. Совершенно не хотелось, чтобы Вадим понял, что я оставался в доме и стал невольным свидетелем их с бухгалтером разборки. Кроме того, у меня брезжила надежда: может, Леся тоже заспалась? Или просто ждет меня?

Я быстро оделся, выскользнул из коттеджа, взял в сарайчике свои равнинные лыжи, наскоро смазал их и отправился в дом, который занимала вторая часть нашей экспедиции. Я не поверил своим глазам, но навстречу вышла одетая в спортивное Леся. Сказала она еще более приятное: «А я тебя жду». Однако в ее интонации я не услыхал ни малейшего женского кокетства. Скорее, в них прозвучал упрек — словно я был партнером, опоздавшим на деловые переговоры.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, — с серьезной миной кивнула она.

У меня на языке вертелось восклицание: «И у вас тоже?!» — однако я, конечно, собрался рассказать ей о разговоре Иннокентия с Вадимом, но позже. Может, предварительно поинтриговав ее. Я ответил вопросом, и в моем голосе невольно прозвучало волнение:

— С тобой все в порядке?

— В порядке, в порядке, — отмахнулась она и спросила: — Ты ведь у нас, кажется, энергетик?

— Да, — кивнул я, — а что, лампочку вкрутить некому?

— Почти, — усмехнулась Леся и потянула меня: — Пойдем. Только тихо.

Мы завернули за угол их коттеджа и, утопая в снегу почти по колено, доковыляли до распределительного щитка, который здесь (о, святая финская простота!) был установлен снаружи. Мало того — он располагался с тылу, со стороны, противоположной крыльцу. При полном отсутствии заборов любому злоумышленнику открывался свободный доступ к электрическому счетчику и предохранителям: воруй не хочу.

Девушка указала мне жестом на снег: смотри, мол. Я пригляделся. И увидел, в неверном свете заполярного дня, что из леса к дому тянутся странные следы. Девственную целину пересекала мощная борозда в полметра шириной. Создавалось впечатление, будто какой-то зверь, вроде кабана, взрывая носом снег, пришел из леса ровно по направлению к распределительному щитку, а потом тем же путем ретировался. Но откуда за Полярным кругом кабаны? И что им здесь искать под снегом? Скорее, подумал я, из леса пришел все-таки человек — а потом тем же маршрутом ретировался. И на обратном пути хорошенько помахал лопатой — с тем, чтобы превратить свои следы в перепаханную дорожку. Но кое-где он схалтурил, и в насте отчетливо там и сям виднелись несколько глубоких отпечатков человечьих ног.

— Ничего себе! — вырвалось у меня.

Леся отчаянно приложила палец к губам: тихо, мол! А потом указала решительным жестом на распредщиток: дескать, открой и глянь, что там внутри.

О, эти женщины! Меня смешит и умиляет их почти суеверная боязнь электричества. Залезть внутрь щитка Леся вполне могла безо всякой моей помощи. Но, с другой стороны, если дамы все смогут делать сами — зачем тогда будем нужны им мы, мужчины?

Щит оказался заперт на ключ-трехгранник — однако (опять остается помянуть позитивную, наивную финскую веру в человеческую честность) ключ-трехгранник висел рядом с распредустройством на гвоздике. Я снял его, вставил в отверстие, повернул и распахнул железную дверцу. Леся из-под моей руки напряженно всматривалась внутрь. Ничего особенного я там не увидел. Счетчик, весьма щеголеватого вида, медленно накручивал киловатт-часы. Рядом в своих гнездах размещались три мощных фарфоровых изолятора, каждый ампер на сорок-пятьдесят. Однако… Еще в щитке имелась маленькая, чуть больше спичечного коробка, пластмассовая коробочка, предназначения которой я понять не мог. Совершенно она была там ни к селу, ни к городу. Раз уж Леся не хотела разговаривать вслух (что за странная паранойя!), я тыкнул в коробочку указательным пальцем и выразительно развел руками, сделав преувеличенно недоуменный вид: непонятно, дескать, что сие и откуда. Девушка решительно оттеснила меня от шкафчика и принялась со всех сторон рассматривать коробочку, чуть ли не нюхать ее. Даже достала из кармана небольшой светодиодный фонарик и принялась освещать ее со всех сторон. Потом вздохнула и махнула мне рукой: закрывай, мол! Я запер щиток, и мы, снова по бедра в снегу, вернулись по своим собственным следам к фасаду коттеджа. Леся преувеличенно громко сказала:

— Сейчас я возьму лыжи, и мы с тобой пойдем кататься, о’кей?

— Буду рад, — улыбнулся я.

Когда мы прицепили лыжи (я застегнул свои и помог ей) и немного отъехали от коттеджа, я спросил:

— Что это было?

— Давай потом, а? — улыбнулась Леся. — Мне нужно подумать, да и световой день кончается, хочется покататься успеть.

Ну, пожалуйста — у меня ведь тоже появилась своя тайна: разборка Вадима с Иннокентием.

Леся предложила сегодня доехать-таки до оленьей фермы, но другим маршрутом.

— Красная трасса, всего восемь кэмэ туда, восемь назад.

Не помню, писал ли я, но дороги для равнинных лыж здесь тоже делились по уровню сложности: синие — совсем плоские, без горок и поворотов; красные — с изрядными подъемами и зигзагами; ну, а на черных, говорят, требовалось кое-где отстегивать лыжи и карабкаться с ними на плечах (но таких трасс я старался избегать). Карты местности имелись на всех развилках с непременной пометкой «YOU ARE HERE»[14]. А рядом — куча указателей на местные достопримечательности, верстовые столбы… Словом, даже захочешь заблудиться — не заблудишься. Я уж не говорю о состоянии трасс, сплошь нарезанных… Оставалось лишь с тоской вспоминать разбитые лыжни где-нибудь в Лосином Острове, на которых в солнечный воскресный денек пыхтят десятки людей, мешаясь друг другу.

Мы в полном одиночестве мчались с Лесей по широкой, тихой трассе. Справа и слева от нас застыли деревья. Ветви елок и карликовых сосен завалены снегом, со стволов свисает мох: еще одно свидетельство удивительной чистоты этих мест. И тишина вокруг, такая всеобъемлющая, всепоглощающая тишина, что уши кажутся забитыми ватой… И слышно, как идет с неба снег, как он сваливается порой с веток… Правильно писал о заполярных краях Джек Лондон: «Белое безмолвие». Именно белое, и именно безмолвие. Беззвучная белизна. И нервы, истерзанные московскими стрессами и гомоном, сами собой размякают, успокаиваются…

…Впрочем, Леська — вот что значит сибирячка, говорят, они там с лыжами на ногах рождаются! — задала такой темп, что вскоре я перестал наслаждаться отсутствием звуков и красок. Девушка упорно лезла в горки, лихо съезжала с них, еще и придавая себе ускорение палками, а на равнине работала ритмично и даже щеголевато. Техника у нее оказалась что надо. Я, несмотря на свой разряд, из последних сил тянулся за ней и даже пару раз замечал (увы для моего самолюбия!), что девушка сбавляет обороты, чтобы я не отставал.

Впрочем, самоуверенность никого и нигде до добра не доводит. Не пощадила она и Леську. Стоило ей возгордиться своим умением и стилем (не знаю, по каким признакам в ее беге, но я это заметил), как норовистая судьба мгновенно сбросила ее носом в грязь (то есть в нашем случае, конечно, в белейший, чистейший снег). Мы подъехали к спуску с резким правым поворотом (на обочине даже помещался специальный знак — такой же, как на автодорогах: «крутой поворот»). Леся кинулась первой, однако не удержала лыжи в лыжне и выскочила из нее, отчаянно попыталась восстановить равновесие, но не смогла, грохнулась и кубарем отлетела аж к противоположной стороне трассы, прямо к подножию елки — и замерла на снегу в неудобной позе. Сердце у меня упало. Я бросился к ней.

В тот момент, когда я затормозил у распростертого тела, она, слава богу, подняла голову.

— Ты в порядке? — выкрикнул я.

(Сейчас, вечером, описывая события дня, когда улеглось волнение от случившегося, не могу не отметить, как незаметно, но широко вошла в нашу речь калька с английского: «Ты в порядке?» — «Are u OK?» — вопрос, который любят задавать герои американских боевиков после серии зубодробительных ударов или падения с двухсотметровой скалы.) Вот и я, как дурак, спросил в тот момент Лесю, о’кей она или не о’кей. Девушка потрясла милой своей головкой, подвигала, лежа на снегу, руками и ногами, улыбнулась и сказала: «Кажется, да». Я нагнулся к ней, подхватил под мышки и осторожно помог встать. Когда она поднялась, я не отпустил ее, а, напротив, прижал к себе.

— Ты что? — сухо проговорила она.

— Жалею тебя.

— Совершенно не нужно. Отпусти.

Я не отпускал. Довольно глупо получалось. Объятия на лыжах, ха-ха-ха.

— Я ведь не просто так, — попытался объясниться я. Кажется, место и время я выбрал далеко не самое удачное. — Ты милая, красивая, умная. Ты мне очень нравишься.

— Лыжной палкой по голове хочешь? — по-прежнему сурово молвила она. — Она острая. Не доводи до греха, отойди.

На меня подействовали не Лесины угрозы, но ее тон. Я выпустил ее и отъехал на три шага.

Белое заполярное безмолвие окутало нас.

— Не надо больше подобных приступов, — проговорила Леся. Лицо ее приобрело решительное и даже мрачное выражение.

— Почему? — прикинулся дебилом я.

— По кочану.

— А все-таки?

— Послушай, Ваня!.. Почему я тебе должна объяснять? Ты и сам все прекрасно понимаешь.

— Не понимаю, — я продолжал играть в недоумка.

Она вздохнула, словно была преподавательницей лесной школы для детей с задержанным развитием. Похоже, моя линия ухаживания оказалась не самой удачной.

— У тебя нет девушки, — промолвила она. — Во всяком случае, здесь и сейчас, в Лапландии. Я вроде бы тоже свободна — здесь. Вот ты для себя и решил: а почему бы не завести интрижку? Прекрасно могу понять. Но, знаешь ли, мне этого совершенно не надо. Извини. — Леся покусала губу. — Ты хороший друг. Умный, чуткий, веселый, внимательный. Мне приятно твое общество. Но, Вань, прости, ничего большего между нами быть не может. Для большего ведь какая-то особая химия нужна, колдовство. А любви я к тебе не испытываю. Да и, самое главное, ты ко мне — тоже.

— С чего ты это решила? За меня-то?

— Я — вижу, — безапелляционно заявила она, и я не стал с ней спорить. — А поваляться в койке, между делом, ради развлечения, — это не для меня. Поэтому если ты снова приставать станешь — я лучше одна кататься буду. Так спокойнее. И тебе, и мне.

И она отвернулась и стала отряхивать свою куртку и штаны от снега.

Я усмехнулся и спросил:

— Можно, я тебе помогу? Стараясь не задевать эрогенных зон?

Она тоже улыбнулась:

— Тогда обтруси, пожалуйста, спину.

Что ж, кавалерийский наскок не удался. Переживем. К тому же в дружбе Олеся Максимовна мне не отказывает — а бог знает, сколько мужиков с позиции хорошего друга забирались к своим лучшим подругам в постель!..



…После падения и объяснения мы потеряли темп, остыли (в смысле разогрева мышц, я имею в виду) и потому пошли дальше по трассе не спеша. Смеркалось.

(Впрочем, какое время дня здесь ни возьми — за исключением длящейся восемнадцать часов кромешной ночи, — всегда можно будет написать: «Смеркалось». Очень удобно для литератора. Глагол-то красивый. И настроение создает, и одновременно видимость действия. «Я проснулся. Смеркалось. Вышел во двор. Смеркалось. Пообедал. Смеркалось…»)

И тут, на ходу, Леся вдруг стала рассказывать мне, что она обнаружила в распределительном щитке.

— Эта пластмассовая коробочка, — сказала она, — что мы там нашли, не что иное, как подслушивающее устройство.

— Серьезно? — я сделал вид, что страшно удивлен. На самом деле, я и сам пришел к тому же выводу. — Ты уверена?

— Не забывай, — довольно важно молвила девушка, — что я работаю в детективном агентстве.

— Зачем его поставили? Кого подслушивать? — продолжил недоуменные расспросы я.

— Кого-то из нас. Во всяком случае, установили его совсем недавно, уже после того, как мы въехали…

— Почему ты так думаешь? — Лесе явно нравилось меня просвещать, и я ей подыгрывал.

— А следы на снегу? Они совсем свежие… Странно и то, что кто-то приходил из леса прямиком к щитку, и вдобавок постарался следы свои замести… На методы спецслужб похоже. Или кто-то, кто эти самые методы копирует.

— Кому, — воскликнул я, — а главное, кого понадобилось подслушивать в вашем домике?

— А ты как думаешь? — искоса глянула на меня Леся.

— Ну, если выбирать кого-то одного, я бы, конечно, отдал предпочтение Родиону. Странный он человек.

— Ты знаешь, я тоже, — кивнула она. — Хотя и у других моих соседей странностей хватает…

— А именно?

— Позже расскажу. Теперь давай ты.

— Я? Что я?

— Рассказывай, что увидел (или услышал) интересного?

— А откуда ты знаешь, что я что-то слышал?

— По виду твоему, — усмехнулась Леся.

Мы потихоньку взбирались по тягуну на холм. Белое безмолвие окутывало нас. Вокруг — ни птицы, ни зверя, ни человека, ни следов человечьего присутствия. Деревья стояли спокойные-спокойные, и казалось, что мы в гостях у самой Вечности. И даже подумалось на секунду, а не таким ли должен быть рай? Не общепринятым, с пальмами и облачками, а с тихими, красивейшими, усыпанными снегом елями… Во всяком случае, две главные составляющие парадиза — покой и тишина — царили здесь безоглядно, безоговорочно…

…А мы все суетились — то на лыжах бежали, то отношения выясняли, то загадочные истории друг другу рассказывали — и потому даже не могли как следует насладиться покоем, природой, тишиной…

…А на дворе, между прочим, смеркалось…

…Преодолевая одышку (проклятое курение, пора завязывать), я поведал Лесе о нечаянно подслушанном разговоре Вадима с бухгалтером.

— Интересно, — молвила девушка, когда я закончил. — Но возникает вопрос: ведь ты уже знал, что Иннокентий совершил растрату, так? Даже мне об этом рассказал…

— Да, со слов Сани.

— Саня… А может, твой Саня всю историю затеял? И Большова — подставил?

— Может… — дернул плечами я.

— Значит, Сашка об афере, по меньшей мере, знает?

— Наверняка.

— Зачем тогда бухгалтеру убивать Сухарова, если все равно тот — не единственный свидетель его растраты?

— Понятия не имею. Что-то тут странное, с этой растратой… Может, напрямую Сашку спросить?

— А спроси, — ритмично работая палками, ответствовала Леся.

— И спрошу.

— И другой вопрос, скорее риторический. Достаточно ли у Иннокентия смелости, чтобы совершить покушение на убийство?

— Может ли человек под страхом увольнения, да с волчьим билетом, убить? — подхватил я. — Я считаю, может. Особенно если между ним и убитым давняя, застарелая ненависть. А судя по тону, каким Сухаров разговаривал с бухгалтером, он его унижал не в первый, да и не во второй раз.

Столь длинная тирада совсем сбила мне дыхание, а Леська казалась неутомимой:

— Тогда другой вопрос. Как Иннокентий выследил на трассе Сухарова с Гореловой?

— Представления не имею. Но ты, кажется, хотела рассказать мне еще кое-что?

— Да, хотела, — кивнула Леся, энергично работая палками.

Я уже давно перешел на подъем «елочкой», а она, упорная, все поднималась классическим ходом по лыжне. — Знаешь, из того, что я услышала, становится ясно, что Стелла, жена Родиона, далеко не простая девочка, вдруг запавшая на красивого, сильного, богатого Вадима. У нее тоже имеется какая-то тайна…

— А именно?

— Когда б я знала!.. Ну, вот, слушай, постараюсь рассказать близко к тексту. А ты в хроники нашего путешествия внеси. Глядишь, они нам и понадобятся.

— Понадобятся — зачем?

— А вдруг придется распутывать настоящее преступление? Бог его знает, почему, но мне до сих пор кажется, что здесь должно произойти еще что-то… Что-то по-настоящему страшное…

Но тут мы наконец забрались на высшую точку холма, и теперь лыжня, петляя, круто уходила вниз. Там, среди деревьев, горели электрические огоньки, а указатель сообщал, что до оленьей фермы остается километр. Рядом висел предупреждающий восклицательный знак («Прочие опасности»), а подпись под ним гласила: «Dangerous downhill».[15]

— Поговорим потом. Давай аккуратней, Лесечка, — улыбнулся я. — Поедем по центру, чтоб тормозить можно было.

Мы ухнули с холма. Холодный воздух обжигал щеки, нос и глазные яблоки. Широкая, ухоженная просека петляла, на поворотах приходилось притормаживать, и душа пела от стремительного полета. Спустя пять минут яркого, словно секс, полета мы выкатились прямо на поляну, где размещалась оленья ферма.

Сразу стало ясно, что ферма — не что иное, как туристский аттракцион. Пара-тройка олешек, весьма фотогеничных, меланхолично рыли снег в поисках ягеля. Их привязали к столбикам в местах, более всего подходящих для фотосъемки. Одного, абсолютно белого, с самыми ветвистыми рогами, разместили даже вне загона, и с ним можно было попозировать чуть не в обнимку. Леся немедленно достала из своего рюкзачка фотоаппарат, и я пощелкал ее на фоне ветвисторогих животных, а потом она сфотографировала меня.

Несмотря на то что к ферме вела не только лыжня, но и трасса для мотосаней, и автомобильная дорога, экскурсантов оказалось мало: лишь финская пара средних лет с младенцем. Дитя спало в пластиковых салазках, укрытое до глаз одеялом. Я попросил парочку — и они запечатлели нас с Лесей вдвоем на фоне белого оленя.

Потом мы отстегнули лыжи, оставили их в специальных козлах у входа и зашли в самую натуральную избу — ничем с виду не отличающуюся от изб в Ленинградской или Архангельской области. Внутри стилизация под старину продолжалась. Дрова горели в открытой, вроде камина, печи, по стенам стояли лавки, в середине тянулся грубый стол, а по углам были развешаны оленьи рога, шкуры, шаманские бубны и прочие изделия народных промыслов. Приметливый взгляд мог разглядеть на каждой вещи этикеточку с ценой в евро. Дверь, ведущая на кухню, являлась одновременно стойкой. За ней стоял пухлый рассудительный мальчик лет четырнадцати. Рукописное меню, пришпиленное к стене, предлагало скромный харч: булки, сникерсы, орешки, кофе с чаем. Я вспомнил, что сегодня даже не завтракал, и от запаха кофе и свежей выпечки у меня помутилось в голове.

Я немедленно усадил Лесю за стол и купил у парнишки две чашки кофе и столько булок, сколько смог унести.

О, как же приятно было наконец-то наесться и выпить горячего! Временно я даже потерял дар речи. После еды сытость и тепло прямо волнами разливались по телу, действуя посильнее алкоголя. А тут еще Леся достала из рюкзачка небольшой термос:

— Я думаю, приносить с собой и распивать здесь позволено.

— Еще бы! В избе сидим, а не в «Савое».

Девушка разлила по кружкам чай. Я отхлебнул. В нем оказалось изрядно коньяку.

— А ты, Леська, знаешь толк в жизни! — воскликнул я, и она рассмеялась.

— Как ты думаешь, сколько стоит покататься на олешках? — спросила она.

— Ща выясним.

Рассудительный пацан за стойкой неплохо говорил по-английски.

Вот интересно, подумал я: на той же широте, но пятьюстами километрами восточнее, где-нибудь в Мурманской области, много ли найдется мальчишек, с достоинством обслуживающих туристов и сносно владеющих языком Шекспира? Наверно, очень немного… И когда они наконец появятся? Видать, ответил я себе, когда появится потребность — в лице интуристов. А когда те станут приезжать к нам? Когда появятся дороги и прочая инфраструктура, включая резаные, размеченные лыжни. То есть вряд ли при нашей жизни…

Но я отвлекся — а тем временем мне удалось выяснить расценки на прокат оленей. Потом я увидел фото, весьма неплохого качества, висевшее у стойки. На нем тот самый мальчишка из-за стойки, на сей раз в национальном финском костюме, изображался в обществе того самого суперрогатого оленя-альбиноса, с которым мы только что фотографировались. И чтоб оставить память о сегодняшнем дне — как-никак первое января, — и чтоб поощрить молодого хозяйственника, я купил за восемьдесят евроцентов открытку и попросил парнишку написать на ней его имя. Тот старательно вывел печатными буквами: ТОРI KENTTALA.

Вернувшись к столу, я заметил, что Леся довольно грустно вертит в руках варежки с национальным орнаментом. Когда я подошел, девушка с неуловимым вздохом повесила их на место на стену. Зрение у меня хорошее, и я заметил на варежках ценник: «15 евро». Я доложил Лесе результаты своего маркетингового исследования: «Прогулка на оленях за полчаса стоит шестьдесят швабриков с человека».

— Ужас какой! — воскликнула девушка. — Да они тут рвачи настоящие!

— Юный капиталист заверил меня, что на других фермах еще дороже.

— Нет, за такие деньги, — совершенно искренне сказала Леся, — ни на каких оленях я кататься не хочу!

— Ты знаешь, я тоже, — поддержал я ее.

Тут, вдохновленный своим бизнесом с открыткой, к нам подошел мальчик, стал указывать на висящие по стенам шаманские бубны и вещать, что он сделал их сам, своими руками. Ценники на барабанах не вдохновляли: сто пятьдесят, двести евро — поэтому пришлось отказаться. Однако потом я отвел его от стола и, пошептавшись, договорился о другой сделке.

А когда возвратился к Лесе, она — вот упорная девчонка! — все-таки поведала мне о тайне, о которой упоминала на трассе (я, признаться, об этом уже и забыл). Во время новогодней вечеринки, вчера, она подслушала диалог.

Беседовали супруги Родион и Стелла Сыромятские (кстати, глядя на их взаимную холодность, я временами готов был счесть, что брак их — просто фикция, прикрытие). Интересным разговор стал (сказала мне Леся), когда Родион ледяным тоном спросил у Стеллы:

— Почему мы приехали именно сюда?

— Но ты же сам просил меня, — делано возмутилась девушка, — устроить тебе частную, без всяких турагентств, поездку в Финляндию! И именно в Заполярье!

— Да, я просил, — сухо отвечал Сыромятский. — Но почему ты выбрала именно эту компанию?

Молодая супруга отвечала с вызовом:

— Выбрала и выбрала, тебе что, не нравится?

— Не нравится.

— Что именно?

— Не нравится то, что ты, как я погляжу, нашла именно этих людей совсем не случайно…

Стелла хихикнула:

— С чего ты взял?

— Я вижу.

— Тебе Вадим не нравится? Или мой интерес к нему?

— На ваши шашни мне плевать. Я о том, что за ними кроется.

— А что за ними кроется?

— Хватит дурака валять! Я повторяю свой вопрос: почему именно эта компания? Ну, говори!

— Голос у Сыромятского стал угрожающим, — продолжила Леся, — и он даже, кажется, сдавил Стелле плечо или руку, потому что она вскрикнула от боли, а потом, после паузы, проговорила со слезами:

— Просто кое к кому из них у меня есть кое-какие счеты…

— К кому? И какие? — воскликнул тут я, обращаясь к Лесе.

— Откуда ж мне знать! — отвечала моя спутница.

— Ты не поняла из разговора?

— Абсолютно нет, — покачала головой частная сыщица и продолжила свой рассказ.

Итак, Родион в ответ на Стеллино признание произнес угрожающе:

— Смотри!.. Доиграешься у меня!

— Не волнуйся, все пройдет спокойно, — отвечала Сыромятская заискивающим тоном.

— Но если ты наведешь сюда полицию, — с тихим гневом заявил ее муж, — да еще раньше времени!.. Я тебе голову отверну!..

— Тут они заметили меня и даже поняли, что я прислушиваюсь к их разговору, — проговорила Леся, — и потому резко оборвали его.

— Да, странная пара, — лениво промолвил я. Думать и обсуждать что-либо мне не хотелось. Здесь, у огня, в тепле, я угрелся и размяк. А на улице, меж тем, смеркалось, смеркалось — да и смерклось окончательно…

Когда мы с Лесей наконец пошли на выход, деловой финский подросток вышел из-за стойки и, смущаясь, протянул девушке рукавички, на которые она обратила свое внимание. Он пробормотал, что хочет сделать ей подарок, как десятитысячной посетительнице их фермы. Леся тоже смешалась, метнула удивленный взор на мальчика, потом строгий на меня, сперва спрятала руки за спиной, а потом все-таки взяла подарок. «Спасибо», — прошептала она по-русски, наклонилась и поцеловала пацана в щеку, чем окончательно ввергла его в огненный ступор.