Дверца сейфа, щелкнув, открылась. Стальной ящик оказался неглубоким. Я просунул туда руку и достал пушку – пресловутый револьвер, которым Франсис так и не успел воспользоваться, когда на него напали. В холщовом мешочке, лежавшем рядом, я нашел десяток патронов 38-го калибра. Я никогда не испытывал завораживающего трепета перед оружием. Обычно оно вызывало у меня одно лишь отвращение. Но, собирая материалы для своих книг, я был вынужден им интересоваться. Я взвесил револьвер на руке. Компактный и тяжелый, он походил на старенький «смит-вессон» 36-й модели. Знаменитая модель, предназначенная «специально для начальства», с деревянной рукояткой и стальной рамкой.


Конфиденциально
Гауптману Литтбарски
Министерство Государственной безопасности
Охраняемый объект: Хаузенштрассе

Товарищ Литтбарски,
как вытекает из представленной памятной записки, Министерство крайне заинтересовано пролить свет на странную историю с беженцем из республики на участке Бойен-Гартенштрассе. На последнем совещании с товарищем Мильке в МГБ поднимались следующие вопросы:
Как проник беженец на охраняемую территорию?
Как долго находится он на охраняемой территории (хотя бы приблизительно)?
Есть ли система в его передвижениях?
Как он обходит сигнализацию? (Товарищ Эрб, ответственный за охраняемый участок Акер-Брунненштрассе, назначил техническую проверку средств оповещения и пулеметов с автоспуском — кто мог бы провести такую проверку у вас? Лейтенант Мейер?)
Каким образом он обходит собак? Может быть, он вошел к ним в доверие? Кто-нибудь говорил об этом с кинологами?
И наконец:
Как беженец питается? Есть ли основания подозревать в сообщничестве кого-то на нашей стороне? Были ли сообщения о грабежах на складах?
В соответствии с принятым решением (см. протокол), информация передана товарищу В.У., персонально курирует дело член Политбюро товарищ Мильке.
Прошу немедленно ответить на поставленные вопросы. Рапорт прошу направить на имя Райнике, МГБ, отделение С-4.


Зачем было прятать пушку за фотографией? Чтобы защищать счастье и настоящую любовь любыми средствами? Потому что счастье и любовь стоят крови и слез?



Я вставил пять патронов в барабан и засунул револьвер себе за пояс. Пользоваться им я не умел, зато точно знал: опасность подстерегает меня на каждом шагу, потому что кому-то взбрело в голову устранить всех, кто, по его разумению, был повинен в смерти Винки. И потому что следующим в списке жертв, конечно же, значился я.

* * *



Я уже спускался по лестнице, когда у меня зазвонил телефон. Я колебался – отвечать на звонок или нет. Когда вам звонят со скрытого номера в три часа утра, обычно это не сулит ничего хорошего. В конце концов я решил ответить. Полиция. Окружной полицейский комиссар Антиба Венсан Дебрюин звонил, чтобы сообщить мне, что мою мать нашли мертвой и что в ее убийстве сознался мой отец.

Аннабель



Антиб

Суббота, 13 мая 2017 года


Курьерская почта
Конфиденциально
Райнике
Отдел С-4
Министерство Государственной безопасности
Рушештрассе, Берлин

Товарищ Райнике,
согласно инструкциям Беккера, лейтенант Мейер устанавливает новые западни на участке Бойен-Гартенштрассе, кладбища св. Хедвига и Шпандауер-канала (см. прилагаемую схему). Мейер считает весьма вероятным, что мы уже к выходным получим удовлетворительный результат в вопросе о незаконном беженце.
Что касается того, каким образом подозреваемому удалось миновать внутренний защитный вал, Мейер разрабатывает версию о проникновении его из домостроения 138 по Брунненштрассе, где подвал и поныне не замурован согласно инструкции. Беженец мог проникнуть на охраняемую территорию через один из угольных люков (20x30 см), каковую возможность техники, несмотря на протесты начальника охраны, отрицают (см. мое письменное заявление «Укрепление антифашистского вала в охраняемом объекте 4»). Другое предполагаемое место утечки, по мнению сержанта Кёлера, имеющего большой опыт работы на указанной территории, — кладбище Святого Хедвига, еще не закрытое для скорбящих посетителей. Кёлер считает, что существует возможность прорыть туннель из одного из крупных склепов — но в этом случае мы должны были бы обнаружить в зоне выходное отверстие.
Первое наблюдение беженца датируется 17 июня, то есть шесть месяцев назад (данные бывшего охранника Янсена, утверждающего, что он якобы видел подозреваемого еще в ноябре прошлого года, ни я, ни Мейер не считаем убедительными). Согласно свидетельству рядовых Кербаха и Мюллера, они обнаружили подозреваемого спящим под одним из противотанковых надолбов. Они открыли огонь, после чего подозреваемый, по-видимому, не раненый, ушел в сторону Шпрее. (Кербах утверждает, что опорожнил весь магазин с расстояния меньше, чем в десять метров, что послужило поводом для служебного расследования на предмет павшего на Кербаха подозрения в содействии беженцу из республики. Что касается Янсена, его показания, возможно, объясняются высоким содержанием алкоголя в крови после кончины супруги.)
По вопросу о наличии системы в передвижениях подозреваемого могу сообщить, что никакой особой системы выявить не удалось. Херцль, начальник охраны на участке Йоганништаль-Тельтов Канал, также отмечает бессистемность передвижений подозреваемого в период августа, когда подозреваемый находился в юго-восточном районе охраняемой территории; все указывает на то, что в период августа-сентября он беспрерывно передвигался, причем на большие расстояния (см. рапорты из других охраняемых районов, а также из Потсдама).
Каким образом он избегает сигнализации и ловушек, остается загадкой. Что касается собак, ничто не указывает, что он «вошел к ним в доверие». (Молодых собак, щенков Ингрид, а именно: Ингридхен I, Ингридхен II и Ингридхен III — пришлось усыпить после инцидента с двумя известными вам русскими офицерами; прискорбно, поскольку новые собаки, если можно так сказать, совсем иного калибра.) В доверие он к ним не вошел. Наоборот, мы обнаружили куски ткани от его одежды, судя по всему оторванные собаками.
Что касается продовольственного снабжения подозреваемого, Мейер выдвинул версию, что он питается полевыми зайцами, время от времени попадающими в ловушки с гвоздями на Килерштрассе; или каким-то образом крадет пишу у собак.
Мы обсуждали также и вопрос, куда подозреваемый прячется в дневное время. Поскольку все наблюдения приходятся на вечерние и ночные часы, можно предполагать, что у него есть пока не обнаруженное укрытие — бункер или землянка, или же он днем возвращается в Берлин-Митте.
Согласно новой схеме охраны, я до конца недели остаюсь на указанном охраняемом участке Хаузенштрассе. Надеюсь, нам удастся задержать подозреваемого до понедельника.
Литбарски.




Меня зовут Аннабель Дегале. Я родилась в конце 40-х в Италии, в маленькой пьемонтской деревушке. И следующие минуты, возможно, будут последними в моей жизни.



В прошлом году, 25 декабря, когда Франсис позвонил мне среди ночи, перед смертью, он успел произнести только: «Береги Тома и Максима…»

* * *

Той ночью я поняла, что прошлое возвратилось. И его сопровождают угрозы, опасность и смерть. Позднее, читая статьи в газетах, где описывались страдания, которые Франсис пережил перед смертью, я также поняла, что эта давнишняя история может закончиться только так, как она началась, – кровью и страхом.



И все же нам удалось оградить себя от прошлого на целых двадцать пять лет. Чтобы уберечь наших детей, мы накрепко заперли все двери, постаравшись замести все следы. Настороженность стала нашей второй натурой, даже если со временем она и утратила свойственную ей болезненность. Иногда мне казалось, что тревога, которая терзала меня столько лет, даже исчезла. Я невольно ослабила бдительность. И в этом была моя ошибка.

Когда погиб Франсис, я чуть не покончила с собой. У меня разрывалось сердце. Мне казалось, что я умираю. Когда «Скорая помощь» увозила меня в больницу, мне хотелось все бросить и отправиться к Франсису, но сила памяти поддерживала мою связь с жизнью.

Сетка падающего снега в шарящих лучах прожекторов… слабый, словно разведенный красный свет… а там… хлопья, кристаллы… белая медвежья шкура планеты… след зайца, быстро заносимый снегом… след человека, идущего на восток. Потом следы поворачивают к наружной защитной стене, к противотанковым ежам. Ноги утопают в снегу… все та же сетка снега, мигание прожекторов, почти ничего не видно, вдоль всей бетонной стены свистит и воет ветер, словно недобрый вестник… черная мантия ночи, изукрашенная морозными узорами. Следы исчезли… еще несколько шагов — ну конечно! Здесь, с подветренной стороны от надолбов, он и сидит. Отряхивает плащ, уставившись в темноту, в сторону Шпрее, где на том берегу мигают неоновые рекламы западного сектора, где люди спешат, пригибаются от ветра, жмутся к фасадам, бегут скорее домой, чтобы найти защиту от пронизывающей декабрьской стужи.

Мне предстояло снова вступить в борьбу, чтобы уберечь сына. Грозная беда вернулась и отняла у меня Франсиса, но Тома ей у меня не отнять.

Город обманул его ожидания. Ничего не осталось — ни былого величия, ни парадных памятников, ни роскошных, в стиле югенд, фасадов, ни роскошных отелей. Исчез Дом Отечества, императорский дворец, бар Кемпински, исчезли полмиллиона человек. Тиргартен разграблен, от квартала Принц Альбрехт осталась куча мусора.

В последнем бою мне предстоит закончить дело, то есть уничтожить злодея, который угрожает погубить моего сына. И пусть он поплатится за смерть единственного человека, которого я любила.

Но строительство в разгаре. Вот — Стена, например. Построили Стену. Даже две, они тянутся километрами параллельно друг другу гигантским кольцом. Воистину — восьмое чудо света. Сколько труда стояло за этим архитектоническим шедевром, какая техническая изощренность, какой расчет, какое планирование, какая политическая самоотверженность! Постройка вполне выдерживает сравнение с египетскими пирамидами. Или висячими садами Семирамиды в Вавилоне. Или Геркулесовыми столбами. Подумать только — материалы, миллионы тонн раствора, десятки миллионов кирпичей! А богатая декорация из колючей проволоки, причудливые арабески… если вытянуть всю проволоку, пошедшую на украшение Стены, можно три раза опоясать земной шар — одно это является непревзойденным рекордом. А гигантские армии рабочих — бетонщики, каменщики, плотники, землемеры, штукатуры, инженеры, партийные функционеры. Это подвиг, настоящий исторический подвиг, мировой рекорд, непревзойденное чудо строительной технологии.

Выйдя из больницы, я снова погрузилась в воспоминания и решила дознаться, кто спустя столько лет вздумал мстить – с пугающими жестокостью, злобой и решимостью. Я уже далеко не молода, но голова у меня по-прежнему ясная. Однако, сколько ни старалась я найти ответы на свои вопросы, мне не удалось нащупать ни малейшего следа. Все главные действующие лица, у которых могло возникнуть хотя бы мало-мальское желание мстить, уже отправились на тот свет или состарились. Что-то неведомое нарушило мирный ход нашей жизни и грозило пустить ее под откос. Винка, умерев, унесла с собой какую-то тайну. Тайну, о которой мы даже не подозревали и которая напомнила о себе именно сейчас, посеяв вокруг себя смерть.

Ему было хорошо под сенью этого чуда, и зайцам тоже было хорошо, маленьким славным полевым зайчикам, совокуплявшимся дни и ночи напролет, отчего произошел заячий демографический взрыв — их расплодилось несметное количество, теперь в этом заячьем раю насчитывались десятки тысяч очаровательных зверьков… Ему было хорошо здесь — покой, одиночество, смена времен года… Здесь он мог бы остаться навсегда, на этой ничейной земле, в нейтральной зоне, в единственном для него прибежище на земле.

Где я только ни искала, но так ничего и не нашла. И вдруг недавно Тома достал из подвала старые вещи и разложил их на столе в кухне. Тогда-то я и обратила внимание на то, что было очевидно. Мне хотелось плакать от злости. Истина лежала здесь, у нас перед глазами, притом очень давно, прячась за деталь, которую никто из нас не замечал.

И эта деталь меняла все.

Это был рай. Мирное, даже идиллическое сосуществование человека и зайцев. Зверьки привыкли к нему, они позволяли себя гладить, и летом он кормил их листьями одуванчиков. Ни одной лисы. Сколько угодно еды — клевер, хрустящие низкорослые кустики, молодые побеги и цветы всех оттенков радуги. Изредка проедет военный джип или промчится с радостным лаем сорвавшаяся с поводка и ошалевшая от внезапной свободы овчарка, атакуя разбитые футбольные мячи. А так — тишина. Мир. Обетованная земля.

* * *

Поначалу, разумеется, он видел много беженцев. Люди прыгали с третьих этажей домов, которые тогда еще стояли у границы, либо направляли машину прямо в клубки колючей проволоки на участках, где Стена еще не была достроена. Потом уйти стало труднее, во всяком случае для организации побега требовалась изрядная изобретательность. Солдаты народной полиции снесли или заколотили все прилегающие к Стене дома. Стену нарастили, построили внутренние укрепления. Была назначена награда — за человеческую дичь, за каждого подстреленного беженца герой получал двести пятьдесят восточных марок, бутылку превосходной русской водки и двухдневный отпуск в польский бордель. Потом появились мины и ружья-самострелы, электрическое заграждение, утыканные гвоздями ковры, сигнализация, страх, камеры, осколочные бомбы, битое стекло, собаки и подводные заграждения в каналах. Поток беженцев иссяк, но не совсем.

На мыс Антиб я приехала еще засветло и остановилась перед белым фасадом, выходящим на бульвар Бакон и ничего не говорящим о размерах дома. Я оставила машину во втором ряду и позвонила в домофон. Садовник, подстригавший изгородь, ответил, что хозяин дома, который мне нужен, ушел выгуливать собак по тропе Тир-Пуаль.

Человеческую волю сломить довольно трудно. Побеги теперь совершались по тщательно разработанному плану, люди стали хитрее. Обе команды вошли в высшую лигу — чем сильнее полиция укрепляла защитные сооружения, тем изобретательнее становился народ. Изощренность достигала немыслимых высот. Чего стоили, к примеру, специальные самодельные лебедки для преодоления электрического заграждения! А водолазные костюмы? Люди уходили через канализацию и рыли туннели. Он слышал стук лопат метрах в пятнадцати под землей, скрежет тачек с вывозимой землей… Один туннель был длиной 140 метров, через него ушли 57 человек, пока полиция его не затопила. Другой туннель был прорыт дюжиной энергичных пенсионеров, самому старшему из которых стукнул 81 год. О существовании третьего туннеля узнали только тогда, когда над ним, как неудавшееся суфле, провалилась мостовая.

Я снова села в машину и проехала несколько километров до небольшой автостоянки у пляжа Келлер, расположенного на пересечении дороги Ла-Гаруп и проспекта Андре-Селла. Кругом не было ни души. Я открыла багажник и достала ружье, позаимствованное у Ришара.

Когда речь идет о том, чтобы кого-то поймать или кого-то убить, человеческая фантазия безгранична, но не в меньшей степени безгранична она, эта фантазия, когда надо удрать… ибо все это отличительные черты самой жизни, правила игры, и по этим правилам человечество играет уже много тысяч лет… игра это продолжается и сейчас, без отдыха и перерыва. Были специальные фирмы, занимающиеся контрабандой людей; описание их услуг можно прочитать в листовках или даже на страницах газет. Были смельчаки, переплывавшие Шпрее со спасательным кругом, другие напоили до потери сознания капитана прогулочного теплохода и по всем правилам навигационного искусства улизнули в американский сектор. Подделывались дипломатические паспорта. Некоторые выковыривали полиуретан из задних сидений машин, словно мякоть из батона, и прятали туда людей, а самые гибкие умещались в оркестровых колонках или в обычных пластмассовых чемоданах.

Чтобы как-то приободриться, я вспомнила, как по утрам в воскресенье мы с моим приемным отцом ходили в лес на охоту. Мне нравились такие совместные прогулки. Даже если мы почти не разговаривали, это было время единения, наполненное куда большим смыслом, чем долгие разговоры. Я с нежностью вспомнила и Буча, нашего ирландского сеттера. Он любил охотиться на куропаток, вальдшнепов и зайцев и так ловко выслеживал и загонял добычу, что нам оставалось только подстрелить ее.

Я взвесила ружье на руке, погладила лоснящийся приклад из орехового дерева и какое-то время полюбовалась украшавшей его резьбой. Потом со щелчком открыла стальной затвор, дослала в патронник два патрона и вышла на узкую дорожку, тянущуюся вдоль моря.

Конечно, не все проявляли такую изобретательность. Многие приставляли к стене лестницу и просто бежали изо всех сил по ничейной земле. Очень немногие из них остались в живых. Они погибали, словно дичь; как подранки, лежали они и истекали кровью в мотках колючей проволоки. Некоторых растерзали собаки. Да, как правило, они умирали. С этим ничего не поделаешь: так уж устроены люди, таково их предназначение — убивать и умирать…

Метров через пятьдесят я наткнулась на ограждение с предостерегающей табличкой: «Опасная зона – проход запрещен!» В прошлую среду был сильный шторм, и берег, вероятно, обрушился. Я обошла препятствие, перепрыгивая с камня на камень.

Как-то ночью, совсем недавно, его разбудили торжествующие крики. Он выкарабкался из своего не обнаруженного пока бункера и увидел человека, летящего на воздушном шаре над ничейной землей. Он пел и кричал в экстазе. К совершеннейшим крайностям можно отнести и такой случай: несколько мальчиков каждый вечер убегали в кино на Курфюрстендамм. Они пользовались вентиляционной шахтой в заколоченном доме. Несколько раз он разговаривал с ними.

Морской воздух освежал, перед глазами открывалась дивная панорама с видом на Альпы – она напомнила мне, откуда я родом. За изгибом крутого берега я заметила высокую, стройную фигуру убийцы Франсиса. Три здоровенных пса дружно кинулись в мою сторону.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивали они его, и он не мог дать им ответ. Может быть, они и не ждали ответа. Они улыбались, перекидывали через стену веревочную лестницу и ждали, пока их помощник на той стороне укрепит ее на дереве так, чтобы она не была видна охранникам, — по-видимому, киноэнтузиаст, считавший, что стоит рискнуть жизнью, чтобы посмотреть Омара Шарифа в роли Лоуренса Аравийского во дворце УФА[50] около Цоо. Иногда, возвращаясь, они приносили ему сигареты.

Я вскинула ружье. Взгляд мой был устремлен прямо на цель, находившуюся у меня точно на прицельной линии. Я понимала – другого шанса не будет.

Когда раздался выстрел, четкий, короткий и быстрый, перед моим взором пронеслась вся жизнь.

Кстати, он курил и сейчас, пробираясь по полосе смерти, осторожно, чтобы не зацепить спусковое устройство автоматического пулемета. Глубоко затягиваясь, наслаждался тишиной и отсутствием людей. Сегодня не было ни одного беженца, все тихо — пустынный, заваленный свежим снегом рай.

Монтальдичо, итальянские пейзажи, начальная школа, деревенская площадь, обиды, оскорбления, кровь, гордость за то, что смогла за себя постоять, обезоруживающая улыбка трехлетнего Тома, неугасимая любовь к мужчине, не похожему на других.

Все, что было мне дорого…

Здесь все было тихо и мирно — а как в остальном мире? Нет, там раем и не пахло, впрочем, на это никто и не надеялся. Люди жили в ожидании ядерной зимы. Как-то утром, поблизости от Шпандау, он видел на западной стороне человека, строящего противоатомное укрытие для себя и семьи. Он несколько часов, словно завороженный, наблюдал за работой. Для него такое поведение было загадкой, настолько это желание выжить во что бы то ни стало противоречило его страстному желанию во что бы то ни стало умереть. Тот вырыл яму, размером с тюремную камеру, поставил сверху старую машину, постепенно заполнил салон землей, закрыл брезентом и сверху насыпал еще земли. Он провел в эту могилу воду и поставил песочные фильтры — на тот случай, если ядерный дождь вдруг обрушится с искалеченных небес, изобрел остроумную систему вентиляции, сделал своего рода тамбур, где он мог бы оставлять радиоактивную одежду после неизбежных вылазок за пищей… или в поисках других уцелевших во внезапно простершейся на месте огромного города атомной пустыне. Под конец он начал сносить в бункер еду — фасоль, горох, чечевицу, мясные консервы, ящик с таблетками йода…

16. Ночь по-прежнему ждет тебя

«Если взрыв застанет вас на открытом пространстве, — было написано в руководствах, рассылаемых с почтой по домам, — не смотрите на свет, потому что достаточно одной секунды, чтобы ослепнуть на время или навсегда. Особенно в ночное время, когда зрачки широкие. После взрыва тепловая волна распространяется за несколько секунд на территорию в много квадратных километров вокруг эпицентра. Поэтому ищите защиту у стен или любых огнеупорных сооружений, расположенных между вами и эпицентром взрыва. Тепло, как и свет, распространяется по прямой. Даже небольшое препятствие может послужить вам защитой — канава, яма в земле, крутой спуск. Если вы находитесь в машине, откройте одно окно, чтобы взрывная волна не выдавила стекла. Лягте на пол или на сиденье. Прикройте, насколько это возможно, обнаженные части тела. Примерно через минуту после взрыва первый критический пункт позади. Срочно ищите помещение, где вы могли бы избежать радиоактивных осадков…»

Верь, ночь по-прежнемуждет тебя.Рене Шар[161]
1

Ночью в грозу улицы Антиба напоминали холст, на который неловкий художник опрокинул ведро густой, вязкой грунтовки.

Он не понимал их. Откуда это паническое желание выжить? Он-то как раз надеялся на обратное. Ему снились ракеты, ослепительный свет, тепловые и взрывные волны, манна радиоактивных осадков… Он мечтал о гигантском ядерном грибе, неслыханном жаре, испепеляющем все живое и мертвое в радиусе двадцати километров, об этом огненном мече, чья температура сравнима с температурой в центре солнца. Представив себе размеры воронки на месте взрыва, он впадал в экстаз… немыслимый огненный гриб поднимается кверху, образуя колоссальный вакуум; щебень, песок, обращенные в пыль камни… все, что осталось от Берлина, будет засосано этой могучей тягой в безжалостную космическую печь. А излучение, невидимое излучение, уничтожающее электрические связи между молекулами человеческого тела, превращающие обычную цитоплазму, жидкость, воду, источник жизни, в смертельный яд? А ударная волна, способная, помимо всего прочего, подняться в верхние слои атмосферы и, распространяясь без помех, оттуда обрушиться на землю в пятистах километрах от места взрыва. Или чудовищная гражданская война радионуклидов в кишечнике — все против всех, пленных не брать, ни женщин, ни детей… и неумолимое гамма-излучение разъедает тело, превращая его в прокисшее месиво из крови и мяса.

Было четыре утра. Я бродил взад и вперед под дождем перед комиссариатом полиции на проспекте Братьев Оливье. Хотя я надел дождевик, волосы у меня намокли, и вода затекала за ворот рубашки. Прижимая к уху мобильный телефон, я пытался уговорить одного из лучших адвокатов в Ницце помочь моему отцу, если тому продлят срок задержания.

Лучевая болезнь — вот что им суждено в их последние дни, неукротимый понос, неукротимая рвота, кожа покрыта лиловыми пятнами, фонтаны внутренних кровотечений, выпадение волос, безоговорочная капитуляция лимфоцитов и всей иммунной системы, паническое бегство лейкоцитов, летаргия, ожидание неизбежного конца.

Мне казалось, что обрушившиеся на мою голову беды раздавят меня. Часом раньше на выезде из Аврелия-Парка меня остановили за превышение скорости – нервы мои были на пределе, и я гнал «Родстер» по автостраде со скоростью больше ста восьмидесяти километров в час. Меня заставили подуть в трубку для определения алкоголя в крови и прямо на месте временно лишили водительских прав – такова была плата за коктейли и водку, которые я перед тем влил в себя. Чтобы ехать дальше, у меня был только один выбор – позвонить Стефану Пьянелли: только он и мог прийти мне на выручку. Журналист уже был в курсе, что моя мать мертва, и обещал прибыть незамедлительно. Он приехал за мной на кроссовере «Дачия», на заднем сиденье которого крепко спал малыш Эрнесто. В салоне пахло медовыми пряниками, сам же кроссовер, похоже, упрямо объезжал всех «Синих Слонов»[162]. По пути в комиссариат Стефан вкратце ввел меня в курс дела, сообщив кое-какую информацию в дополнение к тем сведениям, которые передал мне дивизионный комиссар Дебрюин. Тело матери обнаружили на мысе Антиб среди скал возле прибрежной тропы. Ее смерть засвидетельствовала муниципальная полиция, которую вызвали местные жители, – они услыхали выстрел и тотчас забили тревогу.

Или крушение центральной нервной системы — судороги, атрофия мышц, сердце, кашляющее на холостом ходу, последние вздохи, кома, смерть. Может быть, кто-то и переживет первый удар, но какой ценой — слепые от катаракты, гниющие изнутри, медленно гибнущие от лейкемии и рака легких…

– Как это ни прискорбно, Тома, но должен сказать тебе начистоту: она погибла при ужасных обстоятельствах. Ничего подобного в Антибе раньше не случалось.

В салоне по-прежнему горел потолочный светильник. Пьянелли била дрожь. Он был мертвенно бледен – как видно, сильно переживал весь этот ужас. В конце концов, он ведь тоже знал моих родителей. А я ничего не чувствовал, потому что находился за пределами усталости, горя и боли.

Разве это жизнь?

– Рядом с местом преступления валялось охотничье ружье, но Аннабель погибла не от пули, – заявил он.

Нет, конечно, это не жизнь. Для смертных это не жизнь. Но для него…

Ему очень не хотелось вдаваться в подробности, и я был вынужден потребовать, чтобы он рассказал мне всю правду.

Это как раз и было причиной, почему он выбрал Берлин — вероятность того, что первая бомба упадет именно здесь, была велика. Существовало на этот счет даже тайное международное соглашение. Если даже атомная бомба будет бессильна против его проклятия, то, по крайней мере, он сможет наслаждаться одиночеством, великим одиночеством, еще более совершенным, чем сейчас, здесь, между наружной и внутренней стенами, одиночеством абсолютным, когда человеческий род исчезнет в фейерверке Армагеддона…

И вот теперь, выйдя из комиссариата, я сам пытался объяснить адвокату всю правду: после града ударов ружейным прикладом лицо моей матери превратилось в сплошное месиво. И уж конечно, сотворить такое мой отец никак не мог. Ришар оказался в том месте потому, что его указал ему я, и, когда он туда прибыл, Аннабель уже была мертва. Обливаясь слезами, он повалился на камни, и единственной его ошибкой было то, что он, не сводя глаз с мертвого тела, причитал: «Это я сделал!» Его слова, объяснил я адвокату, разумеется, не стоит воспринимать в буквальном смысле. Ясное дело, таким образом он выражал свое сожаление, что не смог предотвратить убийство, а вовсе не раскаяние, что его совершил. Юрист охотно согласился с моими доводами и заверил меня, что готов нам помогать.

Он шел параллельно Гартенштрассе. Ветер незаметно прекратился. Было так тихо, что он слышал, как падают снежинки, как поскрипывает колючая проволока.

Я закончил разговор с адвокатом. Дождь лил не переставая, и мне пришлось укрыться под кровлей пустынной автобусной остановки на площади Генерала де Голля, откуда я, превозмогая душевную боль, позвонил в Порт-о-Пренс[163] и Париж, чтобы сообщить брату с сестрой о смерти матери. Жером, верный самому себе, хранил достоинство, несмотря на то что мои слова потрясли его до глубины души. А разговор с сестрой больше напоминал сюрреалистический диалог. Я-то думал, она спит у себя дома, в Семнадцатом округе, а на самом деле она проводила выходные со своим ухажером в Стокгольме. Я даже понятия не имел, успела она развестись в прошлом году или нет. После того как она подтвердила, что развод все-таки состоялся, я, не вдаваясь в подробности, рассказал ей о трагедии, постигшей нашу семью. Она тут же ударилась в слезы, и успокоить ее не мог ни я, ни малый, который спал у нее под боком.

После этого я, точно тень, еще долго слонялся под проливным дождем по безлюдной площади. Ее уже совсем затопило. Должно быть, сточная система забилась обломками асфальта, которые в нее смыло. Все еще подсвеченные фонтаны выбрасывали в темноту длинные позолоченные струи воды, которые, сливаясь с потоками дождя, образовывали потрясающую дымку.

Странно, подумал он, два года, проведенные здесь, принесли ему спокойствие. Иногда он месяцами не видел ни одной живой души, особенно в южном районе, где ввели автоматизированную охрану. Иногда он пару недель задерживался на одном месте, как сейчас, например… потому что у него были только две возможности — бродить и отдыхать. Он давно уже ничего не ел и не пил и уже не помнил, когда последний раз справлял нужду.

Промокший с головы до ног, окутанный пеленой измороси, я, точно побитая собака, метался из стороны в сторону, чувствуя, как сердце мое пронзает жгучая боль, а нервы напрягаются до предела. Туманная пелена, застилавшая мои ноги, скрывала пределы площади, бордюры, тротуары и дорожную разметку. Мне казалось, что она поглощает все мои силы и размывает жизненные ориентиры. Я уже действительно не знал, какова была моя роль во всей этой истории, угнетавшей меня столько лет. Я падал в пропасть, и падению моему, казалось, не будет конца. Словно по сценарию фильма ужасов, который придумал вовсе не я, – по крайней мере это не вызывало у меня ни малейших сомнений.

В своих убежищах — обычно это был картофельный погреб, не замурованный по недосмотру, или старый, военных времен, бункер — он мог лежать часами, наблюдая за работой муравьев, или как пауки плетут свои сети. Мной уже не управляют потребности, у меня нет желаний. На что мне они? Желания только рождают новые желания, которые надо любой ценой удовлетворять… вечно сосать пустое вымя вожделений…

2

Подставляя лицо падающему снегу, он брел вдоль тропы, по которой обычно ходили охранники. Он ни о чем не думал, ничего не чувствовал и ничего не желал. Ему удалось достичь статус-кво, идеальных взаимоотношений между душой и телом, между вожделением и смирением, инстинктом и самоуничтожением; он был совершенно пуст, если не считать гложущей надежды, что люди все же не совладают со своей жаждой убийства, пошлют первую ракету… и наступит зима, по сравнению с которой этот декабрь покажется тропическим раем.

Вдруг туманную мглу пронзил свет автомобильных фар, развернувшихся в мою сторону: это была широкомордая «Дачия» Стефана Пьянелли, он вернулся за мной.

Он шел, утопая в снегу по колено, босой, потому что давно уже не чувствовал холода, как, впрочем, и тепла… он шел… и вдруг перестал идти. Он перестал идти, потому что под ногами не было земли… она исчезла… и, ничего не понимая, он полетел в глубокую яму.

– Садись, Тома! – сказал он мне, опустив стекло со своей стороны. – Я подумал, тебе не на чем вернуться, и вот, решил отвезти тебя домой.



Я принял его предложение, потому что чертовски устал. На переднем пассажирском сиденье был все такой же кавардак, и я снова разместился на заднем сиденье, рядом со спящим Эрнесто.

* * *



Пьянелли сказал, что как раз возвращался из конторы «Нис-Матен». Сегодня редакция закрылась пораньше, так что подготовить репортаж о смерти моей матери для завтрашнего выпуска еще не успели. Но журналист заглянул к себе в кабинет и написал статью, которую разместил на сайте газеты.

– Подозрения против твоего отца не в счет, уж больно они слабоваты, – заверил меня он.

Пока мы ехали по берегу моря в Ла-Фонтон, Пьянелли наконец признался, что случайно встретил Фанни, когда выходил из больницы, куда он приехал ближе к вечеру, чтобы разузнать, что там с Максимом.

– Она была вся издерганная. Я еще никогда не видел ее в таком состоянии.


Протокол допроса I
Николаус Й. Рушахофф
МГБ, Лихтенберг
Присутствовали: Товарищ Райнике, Товарищ Вольф
Стенограф: Хайман
Архив МГБ, 11009

Райнике: Мы уже спрашивали ваше имя. Рушахофф? Это и в самом деле ваше имя? Звучит не особенно по-немецки… Может быть, вы из этих… выселенных? Я имею в виду, из Восточной Пруссии, из Кенигсберга? Вы качуб?
Рушахофф: Нет.
Вольф: В Демократической Республике Германия не числится гражданина с таким именем. Почему бы вам сразу не признаться, что вас заслали из Бонна?
Рушахофф: Меня никто не засылал. Я здесь добровольно.
Райнике: Тогда поставим вопрос по-другому: замешано ли здесь какое-то иностранное государство?
Рушахофф: Я никакому государству не служу.
Вольф: В вашем-то возрасте!.. Они уже не соображают, с кем имеют дело…
Райнике: Как долго вы находились в охраняемом районе?
Рушахофф: Полтора года. Примерно. Точно сказать затрудняюсь.
Райнике: Вы лжете. Это невозможно. Как вы могли выжить? Вы что, никогда не едите?
Рушахофф: Нет.
Вольф: А как же? Вы, может быть, копрофаг… как зайцы?.. О, боже, что с ним делать, Райнике?
Райнике: Первый раз вас видели в охраняемой зоне семнадцатого июня. Сколько раз с тех пор вам удавалось проникнуть в охраняемую зону?
Рушахофф: Я там был все время… не хотел уходить.
Райнике: Хорошо, в таком случае, с какой стороны вы пришли в первый раз… с западной?
Вольф: Или у вас есть сообщники на нашей стороне?
Рушахофф: Я здесь никого не знаю.
Райнике: С какой стороны? С востока или с запада?
Рушахофф: Не помню…
Вольф: Нам нужны имена, Рушахофф! Имена! Начните с шефов…
Рушахофф: У меня нет никаких шефов.
Вольф: Вы лжете! К тому же вы подкупали людей на нашей стороне! Поджигатель войны! Шпион!
Рушахофф: Я не…
Вольф: Смотреть на меня, когда я к вам обращаюсь! Это не шутки! Если понадобится, у нас есть средства, чтобы заставить вас говорить!
Райнике: Начнем сначала. Как вы сюда проникли? Парашют?
Рушахофф: Тогда это было нетрудно. Вы еще не достроили… я точно не помню, но была какая-то лазейка.
Райнике: Может быть, вы будете настолько любезны и расскажете нам, где ваши тайники?
Рушахофф: Тайники?
Райнике: Провиант… Взрывчатка… где это все закопано?
Рушахофф: Я ничего не закапывал.
Вольф: Троянский конь! Они тебя послали, чтобы взорвать стену, у меня даже сомнений нет. Знаешь, что мы в старые добрые времена делали с такими, как ты? С фашистами? На куски! Рот фронт! А теперь эти коричневорубашечники вроде тебя занимают высокие посты в Бонне. Ничего не изменилось! Демократия? Парламентаризм? Сплошное притворство!
Райнике: Я все же хочу получить объяснение, каким образом вы… в течение определенного времени, давайте не преувеличивать, Рушахофф… вы же не хотите нас уверить, что два года обходились без еды на ничейной земле… и все же скажите, когда вы проводили рекогносцировку, заряжали тайники…
Вольф: И не пытайся нам внушить, что ты беженец! Какого черта! Граждан с этим именем в ГДР нет!
Райнике: Позвольте продолжить… как вы избегали нашей сигнализации?
Рушахофф: Понемногу учишься, куда можно идти, а куда нельзя.
Вольф: Чушь собачья! У тебя есть и карты, и схемы. Хотел бы я знать, кто этот Иуда, кто снабжает тебя картами… Или это и есть твое задание? Карты?
Рушахофф: У меня нет никаких карт.
Райнике: А ловушки?
Рушахофф: Поначалу я ошибался… Потом дело пошло лучше… Подружился с собаками.
Вольф: Он умалишенный. Совершенно не в себе. И что с ним делать? Обменять на кого-то из наших?
Райнике: Рушахофф! Почему бы вам с нами не сотрудничать? Отвечайте!
Вольф: А почему бы ему не исчезнуть — так, чтобы никто не заметил?.. На какую разведку ты работаешь? Отвечай!
Райнике: Послушайте, Рушахофф. Все, что мы хотим, — чтобы вы нам немного помогли. Сделаем паузу, потом продолжим. Мы, понимаете ли, от своего не отступим, как бы вы ни юлили. Мы от своего не отступим… Хайман! Все записал?


В моем утомленном сознании прозвучал сигнал тревоги.

– И что она тебе поведала?



* * *



Мы остановились на перекрестке у «Ла-Сиесты». На самом долгом светофоре в мире…

– Она мне во всем призналась, Тома. Рассказала, что это она убила Винку и что твоя мать с Франсисом помогли ей скрыть следы преступления.

Теперь я понял, чем Пьянелли еще недавно был так озабочен: его поразили не только обстоятельства смерти моей матери, но и очередная история с убийством.

– Она сказала, что сталось с Клеманом?


Протокол допроса IV
Николаус Й. Рушахофф
МГБ, Лихтенберг
Присутствовали: Райнике, Филби
Стенограф: Хайман
Архив МГБ, 11009 д

Райнике: Доброе утро, Рушахофф… у нас сегодня особый гость… Господин Филби …
Рушахофф: Доброе утро… Когда вы собираетесь меня отпустить?
Райнике: Всему свое время… вы сможете уехать из страны, когда захотите. До этого мы просто хотим увериться в вашем… скажем так, желании сотрудничать и способности молчать. Мы надеемся, что в дальнейшем вы будете поддерживать с нами контакт. Если так случится, то контакты эти будет осуществлять господин Филби.
Филби: Доброе утро, Николаус.
Рушахофф: Доброе утро, Фюльби.
Филби: Филби!
Райнике: Наши данные, как ни странно, подтверждают ваши показания… похоже, вы действительно находились на охраняемом участке в течение указанного вами срока.
Рушахофф: Думайте, как хотите.
Райнике: Все это весьма необычно.
Рушахофф (молчит).
Филби: Вы довольно странная личность, Николаус…
Райнике: Очень странная.
Филби: Ваши уникальные качества… хотя бы то, что вы никогда не едите… И этот странный документ…
Рушахофф: Я никогда не чувствую голода.
Филби: Но вы ничего не ели с тех пор, как сюда попали… четыре недели, Николаус! Ни крошки хлеба! Как это тренируют?
Райнике: Может быть, вы верблюд, Рушахофф? Мера овса и масса жидкости… а потом вы можете ничего не есть и не пить хоть месяц, пока не дойдете до следующего оазиса?
Филби: Мы можем предложить вам определенные льготы…
Рушахофф: Какие льготы?
Райнике: Узнаете со временем.
Рушахофф: Когда вы меня отпустите?
Райнике: Скоро. Если вы будете сотрудничать. Товарищ Ким Филби, как уже было сказано, будет поддерживать с вами контакт. Вы, конечно, большой мастер… вам нравится ваша работа?
Филби: Ничего страшного, Рушахофф… Вы и будете продолжать работать, как работали, на вашу сторону… мы даже поможем вам ознакомиться с некоторыми секретными документами. Но в обмен на определенные услуги.
Райнике: Здесь совершенно нечего стыдиться, Николаус. Посмотрите на Филби… он продолжает выполнять свои обычные обязанности, теперь, правда, как дубль-агент.
Филби: И с двойным жалованьем!
Райнике: С тройным жалованьем…
Филби: С четверным жалованьем! Иногда…
Рушахофф: Чего, собственно, вы от меня хотите?
Райнике: На текущем этапе это сложно уточнить. Никогда не знаешь заранее, где понадобятся дополнительные усилия… Можете считать себя резервом, Рушахофф. Мобилизация будет иметь место только в крайнем случае… приказ может исходить исключительно от товарища Кима.
Рушахофф: А когда вы меня отпустите?
Райнике: Когда хотите… только дайте нам определенные обещания.
Рушахофф: Какая, впрочем, мне разница? Можете держать меня под замком. Выкиньте ключи, в конце концов. Мне нравится изоляция.
Филби: Вам кто-нибудь говорил, что вы странный человек, Николаус?
Рушахофф: А что странного в желании одиночества?
Филби: Что же, мы можем поместить вас и в другое место… у нас есть местечки, где двадцать человек теснятся на пяти квадратных метрах… годами… вы этого хотите, Рушахофф? В Москву или еще куда подальше? Можем устроить. В Москве я знаю много таких мест. Я там живу.
Рушахофф: Ради Бога!
Филби: Ну вот… я вижу, мы куда-то пришли. Товарищ Райнике, не могли бы вы оставить нас с Николаусом вдвоем на минутку, мы должны обсудить кое-какие детали… Это касается и вас, Хайман…


– Нет, – признался он. – Это единственная деталь головоломки, которой мне недостает.



Включился зеленый свет. «Дачия» свернула на национальное шоссе и направилась в сторону Констанса. Я был вконец разбит. Мысли совсем затуманились. Казалось, что этот день никогда не закончится, что нагрянет огромная волна и все смоет. Слишком много разоблачений, трагедий, смертей и угроз, которые витали над дорогими мне людьми. И тут я сделал то, чего делать нельзя ни при каких условиях: дал слабину и нарушил двадцатипятилетний обет молчания, потому что уж очень хотел верить в человеческую природу, в то, что Пьянелли хороший человек и что нашу дружбу он ценит превыше своей профессии журналиста.

* * *



Я раскрыл ему все карты – рассказал про убийство Клемана и про то, что узнал сегодня. Когда мы подъехали к дому моих родителей, Пьянелли остановил машину возле ворот, но двигатель не выключил. Мы еще целых полчаса сидели в салоне его старенького кроссовера и разговаривали, стараясь разобраться во всей этой истории. Он терпеливо помог мне восстановить события, произошедшие чуть раньше, после полудня. Судя по всему, моя мать подслушала наш разговор с Максимом. Она, как и я, заметила, конечно, что рука, написавшая посвящение на книге, отличалась от почерка Алексиса Клемана, писавшего отзывы на мои школьные сочинения. Эта деталь и помогла ей установить личность убийцы Франсиса. Она назначила ему встречу на мысе Антиб, чтобы загнать его в ловушку и убить. Словом, ей удалось то, что у нас не получилось: разоблачить грозное чудовище, томимое неутолимой жаждой убийства.

И такая проницательность стоила ей жизни.

– Постарайся отдохнуть, – сказал Стефан, обняв меня на прощание. – Завтра я тебе позвоню, мы вместе поедем в больницу – узнаем, как там Максим.


Памятная записка
(для рассылки)
Дело: Агент Рушахофф
Источник: Филби, КГБ Москва, МГБ, Лейпциг.
Рушахофф задержан в охраняемой зоне между двумя антифашистскими заграждениями в ночь на двенадцатое декабря и немедленно доставлен для допроса в Восточный Берлин. Восемнадцатого декабря по распоряжению Райнике переведен в Лейпциг. Нижеподписавшийся прилетел из Москвы для участия в допросе.
Задержанный — совершенно неизвестная фигура, личность его установить не удалось. Следствие, проведенное агентом «Хольцем» в Западном Берлине, не дало никаких результатов. Он не значится ни в одном агентурном списке, никогда не был заявлен, как пропавший без вести. Что касается Интерпола, агент «Охотник за лисами» также никаких данных не обнаружил. Фамилия Рушахофф скорее всего вымышленная. Возможно, это какой-нибудь старый кадр, задействованный после изоляции, возможно, в Англии.
При задержании у него не было ничего, кроме одежды. В кармане плаща были: карандашный стержень, пачка сигарет «Кабинет» и лист бумаги, совершенно неразборчивый. Он был бос(!).
Медицинское освидетельствование проведено доктором Гиршем, Лейпциг:
«У испытуемого выявлена крайне низкая потребность в питании и жидкости (в анализе мочи следов наркотических препаратов не обнаружено). Пульс в покое и при нагрузке нормальный. ЭКГ без отклонений. Кровяное давление повышено. Поглощение кислорода тканями — значительно ниже нормы».
По требованию Райнике прошел психиатрическое обследование, никаких отклонений, свидетельствующих о душевном заболевании, не обнаружено. Гериатрические изменения (потеря памяти и т. д.) отсутствуют.
Что касается возраста, врачи оценивают его от 65 до 90 лет.
Приметы: среднего роста, выраженный волосяной покров на руках. Очень морщинист. Сед. Свободно говорит по-русски, а также по-немецки, хотя с акцентом, может быть, чешским.
Производит весьма стабильное впечатление. За время задержания не выказывал никаких признаков нервозности.
Рушахофф после четырех недель собеседований принял наше предложение о работе на зарубежный отдел МГБ ГДР; контактным лицом является нижеподписавшийся. Переброшен через «Выход Айзенах». База — явки МГБ во Фрайбурге и КГБ в Ганновере, с постоянной сменой адресов. Связь — телеграммы или телефон (кодировано по схеме).
Пока степень готовности низшая. Товарищ Райнике предложил постепенную инфильтрацию в ирландские целевые группы (Белфаст, Дерри). Контакты — через Западный Берлин и Франкфурт (американская зона).
Есть возможность использовать в настоящее время неактивированные ячейки, чтобы установить за ним контроль, по крайней мере, в течение двух лет, прежде чем поручать ему какое-либо задание.
Жалованье оговорено, никакого недовольства агент Рушахофф не выразил, наоборот, был видимо удовлетворен.
См. приложения — протоколы допросов, данные врачебного освидетельствования и пр.
Товарищ Ф.


Несмотря на его добрые слова, у меня не было сил ему ответить, и я молча захлопнул дверцу машины. Поскольку я остался без сигнального устройства, мне пришлось перелезать через ворота. Впрочем, в дом, как мне помнилось, можно было попасть и через подземный гараж, который мои родители никогда не запирали. Оказавшись в гостиной, я даже не удосужился включить свет. И так, в темноте, положил рюкзак и револьвер Франсиса на стол. Потом стянул с себя мокрую одежду и, точно лунатик, побрел через всю гостиную к дивану, на который рухнул как подкошенный. Я едва успел закутаться в шерстяной плед, как меня одолел сон.

Я ввязался в игру – и проигрался в пух и прах. Неудача сломила меня. Закончился худший день в моей жизни – к такому я был не готов. Утром, еще только ступив на Лазурный Берег, я предчувствовал угрозу, но мне и в голову не могло прийти, что мой враг окажется таким сильным и жестоким.

Плазма

17. Сад ангелов

Мы видим улицу. Пустую детскую площадку. Разгромленный магазин. Горящие покрышки, словно маяки в густых облаках черного вонючего дыма. Перевернутые машины — основа баррикады. Кучи вывороченных из мостовой булыжников. Зелено-оранжево-белые флаги. Мы видим на тротуарах истекающих кровью людей, истошно вопящих, ослепленных слезоточивым газом; человеческое море, то накатывающееся, то удаляющееся, словно прибой… кое-кто одет в черные капюшоны с прорезями для глаз… а на другой стороне — полиция и солдаты САС,[53] в скафандрах, с лицами, укрытыми тонированным бронестеклом, с дубинками и ружьями, заряженными резиновыми пулями, сверкающие водометы…. а за ними — ольстерские юнионисты, юноши, ничуть не старше Лайема О\'Доерти, славного мальчика, чьи глаза и бинокль мы только что позаимствовали, или Стиофейна Моррина, стоящего на страже у дверей в комнату пленника. Мы видим сотни людей, каждый на своей стороне невидимой линии фронта, как они накатываются друг на друга, собираются и снова растекаются, словно ртуть, они образуют лужицы, капли, потом сливаются снова; и это уже не люди, это единая масса, она притягивается и отталкивается в облаках дыма от горящих покрышек фирмы Мишлин, в едком облаке слезоточивого газа, хлорацетофенома.

Он сейчас в Западном Белфасте, в католической части города. В мрачной комнате, где не горит ни одна лампа. С ним двое молодых людей из Ирландской Республиканской Армии, ИРА, и еще один, пленный с той стороны, бедняга из УДА борец за свободу Ольстера. Он заперт в каморке уборщицы со своими игрушками — шмель, спичечный коробок.

Вероятно, когда мы умрем, только смерть, пожалуй, даст нам ключ и возможность продолжить это неудачное приключение. Ален-Фурнье
Но с ними еще и женщина. Она стоит, углубившись в созерцание большого развернутого на столе чертежа, напоминающего экспрессионистский рисунок. Ее зовут Фануэла, точно так же, как… нет, подождем с этим… красивая молодая женщина южно-ирландского происхождения, может быть, из Корка или Типперери. Доминиканские монахи с Бомбей-стрит тайком перевезли ее через границу, Бог да благословит святых, они перевезли ее в коричневой рясе, переодетую монахом.

Воскресенье, 14 мая 2017 года



— Посмотри, Рубашов, — говорит она, и в ту же секунду за окном раздается взрыв очередной газовой гранаты, — посмотри внимательно, ты должен помнить эту схему наизусть.

Когда я открыл глаза, в гостиной торжествовало послеполуденное солнце. Я проспал тринадцать часов кряду. Проспал беспробудным, глубоким сном, напрочь отключившим меня от мрачной действительности.

Она показывает своим длинным красивым пальцем на крест в верхнем углу чертежа. И руки у нее красивые, отметил он, все у нее красивое — кроткие черты лица под белым головным платком, туника, стройное тело; напоминает ангела.

Меня разбудил звонок мобильного телефона. Я оказался нерасторопным и ответить не успел – прослушал только голосовое сообщение, оставленное мне на номер. Это был мой отец – он звонил по телефону адвоката, чтобы предупредить, что его отпустили и он возвращается домой. Я попробовал ему перезвонить, но у меня разрядился телефон. Чемодан мой остался в арендованной машине, а есть ли в доме зарядное устройство, которое подходило бы к моему телефону, я не знал и искать его не стал. Тогда я позвонил по стационарному телефону в УБЦ Антиба, но там не нашлось никого, кто мог бы просветить меня о состоянии Максима.

— Это вход. Здесь тебе нечего бояться. У тебя настоящий документ, мы изменили только фамилию. И фотографию.

Я принял душ и нацепил шмотки, которые нашел в отцовском шкафу: рубашку от Шарве и вигоневую куртку. Выйдя из ванной, я выпил сразу три чашки эспрессо, глядя в окно на море, переливавшееся разными оттенками синевы. Мои старые вещи так и лежали на кухне, где я их оставил вчера. На табурете ровно стояла большая картонная коробка, на стойке из цельной древесины валялись мои школьные сочинения, дневники, микстейпы[164], а рядом – поэтический сборник Цветаевой, который я открыл в очередной раз, чтобы перечитать дивное посвящение:

Он посмотрел на чертеж — подробнейший план и еще несколько слоев прозрачных накладок. Ланкашир, написано в нижнем правом углу, английская электростанция. Реактор кипящего типа. Выходная мощность 700 мегаватт.

Винке.
Мне хочется быть душой бестелесной,
Чтобы не расставаться с тобой никогда.
Любить тебя – значит жить.
Алексис

— И второй контроль трудностей не составит. Там работает охранником один из наших, некий Финнбар Доннес, его отец участвовал в пограничных схватках. Проблемы начинаются вот тут, — она показала на еще один крест. Под ним была надпись — Корпус реактора.

Я пролистал книгу сначала мельком, потом более внимательно. Книга «Мой женский брат», вышедшая в издательстве «Меркюр-де-Франс», на поверку оказалась не поэтическим сборником. Это было небольшое сочинение в прозе, снабженное многочисленными пометками, сделанными рукой не то Винки, не то дарителя. Я остановился на одной из подчеркнутых фраз. «Это… единственная брешь в безупречной цельности, которую составляют две женщины, любящие друг друга. Невозможное заключается не в том, чтобы сопротивляться искушению перед мужчиной, а в том, чтобы бороться с потребностью иметь ребенка».

Эта фраза запала мне в душу: безупречная цельность, которую составляют две женщины, любящие друг друга. Я сел в кресло и стал читать дальше.

— Начиная с этого места, ты совершенно один. Ты должен пройти под реакторным залом, вот сюда, к главным циркуляционным насосам. Никто не должен тебя видеть. Все зависит от твоего самообладания.

Две женщины, любящие друг друга… Эти прекрасные строки, написанные в начале тридцатых годов, выражали восхищение лесбийской любовью. Это был не манифест, а горестное размышление о том, что у двух женщин-любовниц чисто биологически нет возможности произвести на свет ребенка.

Она подняла на него глаза.

Только сейчас я понял то, что ускользнуло от меня с самого начала. И что все меняло.

— Почему мы идем на это, Рубашов? — сухо спросила она. — Что нас мотивирует?

Винка любила женщин. Во всяком случае, Винка любила одну женщину. Алексис. Во Франции это имя главным образом мужское, а в англосаксонских странах – женское. Догадка потрясла меня настолько, что я даже задумался, а не заведет ли она меня в очередной тупик.

— Бойня в Богсайде, — заученно ответил он. — Лойялисты хотят выжить нас из Ольстера.

Тут зазвонил домофон. Решив, что это отец, я нажал на кнопку дистанционного управления, открыл ворота и вышел на террасу его встречать. Но вместо Ришара столкнулся носом к носу с худощавым юношей с тонкими чертами лица и удивительно ясными глазами.

— Они не выжить нас хотят, они хотят нас уничтожить. Уничтожить, как народ, раздавить нашу веру. В Дерри живет тридцать шесть тысяч католиков и только семнадцать тысяч англикан. Несмотря на это, власть у протестантов. Почему?

– Я Корентен Мерье, помощник месье Пьянелли, – отрекомендовался он, стянув с головы велошлем и тряхнув огненно-рыжей шевелюрой.

— Англичане?

Затем он приставил к стене чудной бамбуковый велосипед с кожаным седлом на пружинах.

– Мои самые искренние соболезнования! – сказал он, состроив скорбную мину, которую скрывала густая борода, совсем не подходившая его юному лицу.

— Не только они. Протестанты хитры. Они изменили границы избирательных округов, теперь деревни тоже входят в подсчет, а там живут одни лойялисты.

Я пригласил его в дом на чашку кофе.

От нее пахло виноградом, цветами и… что еще? Ладан?

– С удовольствием, если кофе у вас не в капсулах.

— На прошлой неделе шесть человек постучались в дом на Коунпор-стрит и спросили мистера Беана. Беан — отец четырех сыновей, из них двое помогают в церкви, как-то связаны с Шин-Фейн после кампании с листовками в мае… Жена сказала, что он на работе. Мы подождем, сказали они, мы с ним договаривались поехать на бега. И вот они сидят в гостиной… у некоторых золотые кресты на шее, так что жена уверена, что они католики, у всех белфастский диалект, говорят между собой… ну, скажем, как докеры из порта. Они сидят в гостиной, просто сидят, она достает свой лучший фарфор, поит их чаем… наконец является муж. И они его казнят. Они убили его, Рубашов, он даже не успел войти в дом, стоял в прихожей и размышлял, как он обернется с квартплатой. Выстрелом в шею из английского армейского пистолета. Убили, как пасхального ягненка. А жена? Знаешь, что они сделали с женой? Они просверлили ей коленные чашечки. Дрелью «Блэк энд Деккер»… Теперь она на всю жизнь инвалид.

Юноша прошел вслед за мной на кухню и стал рассматривать стоявший рядом с кофеваркой пакет с арабикой, постукивая пальцами по картонному конверту, который прижимал к груди.

Фануэла с ненавистью посмотрела на дверь в комнату пленника.

– У меня есть для вас информация!

Пока я готовил нам кофе, Корентен Мерье присел на один из табуретов и достал пачку документов с какими-то пометками. Поставив перед ним чашку, я заметил торчащий из его сумки свежий номер «Нис-Матен». С фотографией прибрежной тропы и подписью по диагонали: «СТРАХ НАД ГОРОДОМ».

— Дискриминация… дискриминацию мы бы еще пару лет стерпели. То, что нас лишили всякого политического влияния. Что государственные строительные программы распространяются только на протестантов. Что поддержку получают только протестантские фирмы, где могут работать только протестанты. Что протестантам без ограничения выдают лицензии на ношение оружия. Мы, может быть, даже стерпели пытки в английских тюрьмах. Или насильственное кормление через зонд, если люди объявляют голодовку, отстаивая право считаться политзаключенными. Но то, что происходит сейчас, мы не потерпим. Это невозможно, Рубашов. Протестантские снайперы на крышах в Западном Белфасте, стреляющие в людей, выходящих из церкви после службы? Британские спецслужбы, избивающие мирные демонстрации католиков, но глядящие сквозь пальцы, когда эти банды убийц устраивают очередную бойню? Мы обязаны на это ответить. И мы победим. Потому что за нами — народ, а перед нами — будущее. Больше половины детей, рожденных в Ольстере, — католики. Спасибо за это нашей вере. Единственной истинной вере. Добро, поверь мне, Рубашов, в конце концов победит.

– Я тут собрал любопытную информацию по финансированию лицея, для меня это было плевое дело, – похвалился он.

Она права, думает он, разглядывая детали чертежа. У них везде есть сочувствующие. В любом доме найдется прибежище для солдата ИРА, спасающегося от англичан. Монахи предоставляют им монастыри. Ирландская полиция смотрит сквозь пальцы на контрабанду оружия…

Я сел напротив и, кивнув, попросил его продолжать.

— Итак, у тебя четверть часа, чтобы заложить бомбу. Ради Ирландии, ради истинной веры. Крышка реактора будет открыта для замены топлива с 15.00 до 16.00. Посмотри сюда. Ты видишь купол, он тоже будет открыт. И шлюз. Ты находишься точно под ними. Бомба с часовым механизмом, она рванет точно в 16.05. В 15.55 Доннес выключит охлаждение. То есть у тебя десять минут, чтобы убраться оттуда.

– Вы правы: финансирование строительных работ в Сент-Экзе напрямую связано со значительным, сколь и неожиданным пожертвованием, которое лицей получил совсем недавно.

— Я не хочу оттуда убираться.

– Что значит – совсем недавно?

— Тогда ты умрешь, Рубашов.

– В самом начале года.

— Надеюсь.

Через несколько дней после смерти Франсиса.

— Я тебя не понимаю. Зачем эти жертвы? Нам нужны люди с твоим самообладанием, с ледяным хладнокровием, дорожащие жизнью — еще так много осталось сделать! Мы не можем позволить себе малодушно умереть до окончательной победы.

– И кто же сделал это пожертвование? Родственники Винки Рокуэлл?

— Это задание для самоубийцы. Сколько у вас есть людей, готовых на это пойти?

Мне вдруг пришло в голову, что Аластер Рокуэлл, дед Винки, так и не смирившись с исчезновением внучки, решил устроить своего рода вендетту post mortem[165].

Фануэла улыбнулась.

– А вот и нет, – ответил Мерье, кладя сахар себе в кофе.

– Кто же тогда?

— Не так много, — сказала она. — Только ты. Ты — единственный, кто добровольно захотел взяться за это задание.

Юный хипстер заглянул в свои записи.

Она показала на чертеж.

– За всем этим стоит американский культурный фонд «Хатчинсон и Девилль».

Пока что это мне ни о чем не говорило. Между тем Мерье залпом допил свой кофе.

— Ты даже ничего и не заметишь… Будет неслыханный взрыв! Когда охлаждение выключено, ядерное топливо плавится до состояния плазмы. И когда плазма вступает в контакт с водой… какой фейерверк! Его будет слышно, я думаю, даже в Лондоне. Все взлетит в воздух — пульт управления, трансформаторы, вся станция… А плазма, Рубашов, плазма, эта жидкая материя с температурой в миллион градусов, прожжет под собой землю и утонет в ней, превратив весь район в огонь и газ…

– Судя по названию, этот фонд содержится на средства двух семейств. Хатчинсоны и Девилли сколотили себе состояние в Калифорнии после войны, создав брокерскую фирму, у которой сегодня сотни филиалов по всему американскому континенту.

Сверяясь со своими записями, журналист продолжал:

Неужели это правда? Неужели настал наконец его час? Должны же быть границы, не все же может перенести его заговоренный организм… Должен же быть определенный радиус действия даже у проклятия Сатаны… Где-то здесь, в извивах тонких чертежных линий, прячется его спасение.

– Фонд выступает в качестве мецената в области искусства и культуры. Он финансирует главным образом школы, университеты и музеи: среднюю школу имени Святого Иоанна Крестителя, университет Беркли, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, Музей современного искусства в Сан-Франциско, Окружной музей искусств в Лос-Анджелесе…

Фануэла нажала кнопку на вдруг ожившем уоки-токи.[54]«Патруль поднимается по Кашмир-роуд», — сказал мужской голос.

Мерье закатал рукава своей джинсовой рубахи, так плотно прилегавшей к его телу, что можно было подумать – она его вторая кожа.

— Очень хорошо. Морган? Ты меня слышишь? Открывай новый фронт на Донвилл-стрит.

– На последнем своем заседании совет директоров фонда голосовал за необычное предложение: кто-то из членов совета впервые выдвинул идею осуществлять капиталовложения за пределами Соединенных Штатов.

— Понял.

– Дело касалось расширения и реконструкции лицея Сент-Экзюпери?

В воздухе перед окном пляшут, как черные бабочки, хлопья сажи. С баррикад доносится непрекращающийся рев толпы. Где-то неподалеку, там, где Морган сейчас открывает новый фронт, сухо треснул выстрел.

– Точно. Предложение вызвало оживленные споры. Сам по себе проект представлял определенный интерес, несмотря на то что в нем содержались совсем уж несусветные вещи – например, строительство рядом с озером места гуляния под названием Сад ангелов.

– Стефан упоминал про какой-то огромный розарий, который должен стать местом каких-то сборищ.

— Только одну услугу ты должен нам оказать, прежде чем мы пошлем тебя в Англию, — говорит она. — Ты должен обменять эту лойялистскую свинью на одного из наших. Завтра состоится обмен пленными.

– Ну да, вот именно. По замыслу разработчика, это должно быть место сборищ, посвященное памяти Винки Рокуэлл.

Она свернула чертежи и подошла к двери.

– С ума сойти! Как фонд мог утвердить такую бредятину?

— Я имею в виду его. Мы его обменяем.