Кейт Лонг
Дневник плохой мамаши
Посвящается Лили
Мне хотелось бы поблагодарить:
Дэвида Риза, Кэт Пилсбери, Урсулу Дойл, Лесли Уилсон, Кэтрин Фрэнк и Симону Лонг — за вдохновение и поддержку.
Джудит Мэджилл, Адриана Джонсона, Линн Патрик и Питера Страуса — за то, что не позволяли мне забросить это дело.
Директора и преподавателей Эбби-Гейт-колледжа — за полезные советы.
Маму и папу — за то, что подарили мне детство, а также полное собрание пластинок «Oldham Tinkers».
Хочешь сказку про улитку,
Что полезла на калитку?
Лезла, лезла — и упала,
Хвост себе сломала.
Был и брат у той улитки —
Тоже лазит на калитку,
Тоже грохнулся, болван.
Вот такой улитный клан.
Когда лямка твоей сумки не на жизнь, а на смерть сцепляется с дверной ручкой, лучше изодрать сумку, чем позволить какой-то дверной ручке победить
Глава первая
Бабуля вспоминает
Когда мне было двенадцать, я упала и сломала руку. Это случилось в день выборов в 1929 году. Мы сидели на стене, окружавшей избирательный пункт. Стена была футов шесть, и если сидеть, свесив ноги по разные стороны, то это совсем не опасно. Но я перекинула ногу, чтобы поглядеть на тех, кто голосовал за консерваторов. Папа говорил — по ним это сразу видно. Джимми подтолкнул меня локтем, и мы запели:
За Алека Шэррока голос отдай!
А мы его схватим, в консервы закатим,
Всех тори на ужин — жирнее не нужен,
Увидится им благодатнейший рай!
Я стала болтать ногами в такт мелодии и тут же оказалась на земле. И руку собой придавила, когда падала. Джимми попробовал перевязать её желтым муслиновым флагом, которым мы размахивали, но я закричала, а он заплакал от страха. Мне было так больно, что казалось: если встану, рука останется на земле.
А на следующий день, когда стало известно, что победили лейбористы, отец так напился, что не мог открыть ворота.
— Пойду помогу ему, — вызвался Джимми.
— Ну уж нет, — остановила его мама. — Пусть там ночует.
С забинтованной рукой я лежала на диване и смотрела, как папа пытается попасть домой. Наконец он упал, и мама не пошла за ним.
Вообще-то он никогда не пил.
У него были другие недостатки.
Январь, 1997 год
На следующий день казалось, что все в порядке. Даже через дверь своей комнаты мне было слышно, как мама отчитывает бабушку. Она старается не раздражаться, но в последнее время у нее все на свете вызывает только раздражение.
— Идем, тебе надо помыться.
— Не могу. У меня болит рука.
— Ничего у тебя не болит. Ты опять сочиняешь. Идем.
В нашем доме теряется все: ключи, слуховые аппараты, мы сами. Сегодня с утра был скандал из-за сосисок. Мама сварила для бабушки две сосиски и оставила их на тарелке остывать. Тут в дверь постучал мойщик окон, мама пошла открывать, а когда вернулась, сосиски исчезли.
— Куда ты их дела? — спросила она бабушку, пока сдержанно.
— Я их не трогала.
— Тогда кто же их взял?
— Собака.
— Бабушка, у нас нет собаки. Где они? Скажи мне, я не буду тебя ругать. Ты их съела?
— Видимо, да. Верно, я их съела вчера на обед.
— Как ты могла вчера съесть сосиски, которые я только что сварила? Боже мой, это невыносимо!
Мама устало провела рукой по лицу и вздохнула. Она постоянно так делает.
— Господи, было бы из-за чего кричать! Какая сердитая женщина. Прямо как моя дочь Карен. Та тоже вечно сердится из-за всяких пустяков.
— Я и есть твоя дочь Карен.
— Гм…
А на следующий день я нашла сосиски в хлебнице. Каждая была завернута в целлофановый пакет.
Но не одна бабушка вносит в нашу жизнь хаос.
Меня зовут Шарлотта, мне семнадцать, и бывают дни, когда это все, что я о себе знаю. «Будь собой», — постоянно говорят мне старшие. Ага! Собой! Как будто это так просто! Иногда я отвечаю на вопросы тестов в «Мост!» и «Син найнтин»: «Ты кошка, которая гуляет сама по себе, или забитая мышка?», «Насколько ты соблазнительна», как определить, что ты за человек по твоему любимому цвету, любимой геометрической фигуре, часу рождения.
Я:
а) верю в эту чушь?
б) отношусь к ней с должным презрением?
Зависит от настроения.
Бабушке временами кажется, что я — это она сама в детстве.
— Бедная девочка! — говорит она, доставая очередную ириску. — Отец бил ее чуть не до смерти. А потом сбежал, а матери пришлось пойти в прачки. Бедный ребенок. Возьми конфетку.
Моя мама от всего этого лезет на стенку. Она не любит, когда жалость тратят попусту, особенно на меня. Потому что, по ее мнению, я живу на всем готовом и у меня нет никаких проблем.
— У тебя есть возможности, которых у меня не было, — говорит она мне. — Главное — получить образование. Много тебе сегодня задали?
На Рождество она подарила мне ежедневник, а я его потеряла, и пока еще у меня не хватило смелости ей сказать.
— Ты должна добиться успеха в жизни. И смотри не повторяй моей ошибки.
Я — следствие этой ошибки («Я в шестнадцать лет стала матерью, а к двадцати одному развелась!»), а потому довольно забавно, что я же должна исправить ее, искупив вину матери, доказав, что ее жизнь не прошла бессмысленно. Мои успехи станут ее успехами, и все будут говорить: «Твоя мать — мудрая женщина. Она всем пожертвовала ради тебя».
По крайней мере, мама на это надеется.
Но, по правде говоря, у меня сейчас не все так гладко, как она думает.
Вчера бабушка увидела, как мы с Полом Бентамом занимаемся любовью, и ни слова не сказала. Даже калоприемник не мешает ей перемещаться по дому с удивительной скоростью. Колостомию
[1] ей сделали тысячу лет назад, еще до моего рождения, чтобы остановить развитие рака.
— ДАЖЕ КОРОЛЕВЕ-МАТЕРИ ДЕЛАЛИ ТАКУЮ ОПЕРАЦИЮ! — проорал бабушке врач.
— Надо же! Шикарно, — оценила она. — Кстати, Айви Седдон говорила, что и Клиффу Ричарду приделали такую штуку, и ничего — скачет по сцене.
Я боялась, что бабушка пожалуется на меня маме вечером, когда мы усядемся смотреть «Улицу Коронации». Она вдруг сказала:
— Совсем молоденькая ведь еще была. Сама не понимала, что делает. Я ей сказала: не бойся, я тебе помогу, сама буду нянчиться.
Мама в этот момент вошла в комнату. Она принесла бабушке чашку чая. Блюдце звякнуло, чай пролился на скатерть. Мама пристально посмотрела на меня.
Ради бога, бабуленька, не говори ничего, или мне конец! («Сегодня женщине тридцати трех лет вынесли официальное обвинение в убийстве несовершеннолетней дочери. По свидетельству полиции, девочка была забита до смерти тупым предметом, предположительно — ежедневником. Соседи показали, что поздно вечером слышали крики…»)
У меня до сих пор все болит. Честно говоря, я не думала, что будет так больно. Я знала, что должна быть кровь — где-то читала, как в древности вывешивали за окна простыни, чтобы все желающие могли удостовериться: невеста была девственницей. Я вытерлась старой футболкой, а потом ее застирала. Маме скажу, если спросит, что у меня шла кровь из носа.
Я не шлюха. Просто здесь совершенно нечем заняться. Бэнк Топ можно обойти за пятнадцать минут. Это маленький, сонный городишко, расползшийся по склонам холма. С верхней точки открывается изумительный вид на промышленные пейзажи графства Ланкашир: заводы, склады, бесконечные ряды одинаковых домов из красного кирпича, а на горизонте — бледная серо-зеленая полоска пустошей. На юге высится телебашня, возле которой, как говорят, пятьдесят лет назад сел немецкий самолет. На севере — еле различимая на фоне неба Блэкпульская башня. Я провела немало часов, пытаясь разглядеть огни города
[2], но отсюда слишком далеко.
В Бэнк Топе три типа домов. Во-первых, викторианские — в центре города, во-вторых, современные коробки с гаражами и одинаковыми газонами на окраинах. Жители этих новых престижных районов не разговаривают друг с другом, хотя, я уверена, через картонные стены слышат все, что делают соседи. Фундаменты чистеньких домиков постепенно проседают, потому что под ними заброшенные шахты — последняя закрылась сорок лет назад. И при взгляде на них приходит в голову, что Бэнк Топ буквально погружается в забвение.
А есть еще муниципальная застройка тридцатых годов: дома на две семьи, вокруг которых бегают бродячие собаки и бесстыдно гадят на тротуарах. Вот тут мы и живем. Мы купили дом во время экономического подъема в 1984 году (он же «год разводов»), и моя мать на радостях заменила старую парадную дверь на новую — в георгианском стиле, а в окна вставила витражные стекла. Окно моей комнаты — совсем крошечной — выходит на автостоянку возле «Клуба рабочих», и, скажу я вам, чего там только не происходит по субботам ближе к ночи.
В центре Бэнк Топа есть церковь, местный клуб, несколько никому не нужных магазинов, газетный киоск, прачечная и супермаркет «Spar». Довершают великолепие два паба — почти напротив друг друга. Разница в том, что один — для стариков и семей из новых районов (тут проводятся викторины и подают пиццу с курицей), в другой же лучше вообще не соваться. Оба они мне не нравятся.
Расслабляться я езжу в Уиган. Сажусь на автобус на остановке, воняющей мочой. На ржавом железе написано: «Иди ты…», что я обычно и делаю.
Я чувствую, что в нашем городишке мне не место. Но где мне место? Может быть, на другой планете?
Так вот, я лежала на спине, совершенно голая, неподвижная, как деревяшка, когда в комнату вошла бабушка и сказала Полу:
— Под окном у лестницы только что проскакала лошадь.
— И куда она поскакала? — поинтересовался Пол.
— Куда она поскакала? — передразнила я его позже. — Ты что, сбрендил, как и моя бабуся?
— Я просто поддержал разговор. — Под одеялом он пожал своими костлявыми плечами. — Она сумасшедшая, что ли?
— Не больше, чем многие, — резко ответила я. Терпеть не могу, когда ее обижают, и всегда защищаю старушку, хотя от нее одни проблемы. — Временами она соображает лучше меня. Просто она старая. Может, и ты таким будешь в ее возрасте.
— Да я раньше застрелюсь.
— Не застрелишься. Все так говорят, а потом живут себе и ничего.
В этом доме во всем виноваты гормоны. Слишком много женщин на единицу площади бывшей муниципальной собственности. Густые облака эстрогена перемещаются под потолком, сталкиваются, во все стороны сыплются искры и покалывают всех обитателей дома. У бабушки, конечно, никакие гормоны уже не играют, хотя и играли дольше, чем у большинства. (Она ведь родила мою мать в сорок шесть лет! Никогда бы не подумала, что в этом возрасте люди еще занимаются сексом!) Зато у меня их — хоть отбавляй. Больше, чем хотелось бы. И уж конечно, больше, чем хотелось бы моей матери. Она подозревает, что у меня ДНК шлюхи (видимо, от нее передалось). Если она узнает, что я занималась сексом, она меня убьет. Нет, в самом деле, буквально.
Вот мой самый страшный кошмар:
Черт, черт, черт, черт. Чертова старуха вечно изгадит постель. Конечно, она не виновата, но МНЕ на это НАПЛЕВАТЬ, потому что всем вокруг наплевать на меня. Да будешь ты стаскиваться, дурацкая простыня? ЧЕРТ. Теперь всю грязную кучу в корзину для белья и… ЧЕРТ, я уронила колготки, ЧЕРТ, нагнулась за колготками, упали трусы. А теперь вообще все тряпье посыпалось на пол. Синий носок в белом белье, чуть все не перепортила. Шарлотта НЕ В СОСТОЯНИИ правильно разложить свое шмотье по корзинам. Что за дебилку я родила?! Могла бы хоть немного думать о других. Полцарства за чашку чая! Хлопок — с предварительной стиркой — сильно загрязненное. В этом доме одна грязь. И бабуся в этом не виновата, что делать, если эта дурацкая липучка не клеится, когда под нее попадает крем. А это что? Что это? Что это вывалилось из грязной наволочки? Боже мой! Это презерватив. Шарлотта с кем-то ТРАХАЛАСЬ!
Я знаю Пола Бентама с начальной школы. Странно думать обо всех мелочах, которые привели к событию. Как-то раз, когда мне было десять, мы на перемене смотрели, как ребята играют в мини-футбол. Пол решил забить гол, двинул по мячу со всей силы, перестарался и засветил мне прямо в лицо. Девчонки тут же отправились на него жаловаться, и он испугался: будут большие неприятности. Даже уши у него покраснели. Но я не заплакала, хотя мне и казалось, что у меня нос расплющился. Думаю, он оценил мою стойкость.
А еще был День святого Валентина в последний год, который мы провели в одной школе. Я знала, что он сделал мне валентинку, потому что его дружки заранее принялись меня дразнить. Я ждала. С утра, на большой перемене, в обед… Наконец в четыре часа он сунул мне в руку валентинку, правда, слова там были переправлены:
Маргаритки прекрасны,
А ромашки — чудесны.
Если будешь со мной ты,
Это будет прелестно.
Маргариты чудесны,
А ромашки прекрасны.
Если будешь со мной ты,
Это будет ужасно.
Но меня это не сильно расстроило. Я знала, что это Мартин Хеджес заставил его изменить слова.
А вот на самом деле я переживала, когда он не пригласил меня на танец на выпускном. Мы отправлялись в разные школы. Он — в общеобразовательную, я — в классическую. И я надеялась, что Пол, может быть, захочет меня поцеловать, но он весь вечер даже близко ко мне не подходил, только носился, бил своих товарищей по головам воздушными шариками и запихивал им за шиворот серпантин. Я потом пожаловалась маме (в те дни мы еще понимали друг друга), и она сказала:
— Ну чего ты хочешь? Он еще маленький.
И я подумала: «Интересно, когда же он вырастет?»
К счастью, в таком маленьком городишке, как наш, невозможно потерять кого-либо из виду. Мы оказывались одновременно на остановке, залезали в автобус и старались сесть на красных дерматиновых сиденьях как можно дальше друг от друга, а потому я подозревала, что нравлюсь ему. Если он ехал с друзьями, то разваливался на заднем сиденье, говорил громко, звонко ругался, писал пальцем на окнах и переправлял надпись: «МЕСТА ДЛЯ ИНВАЛИДОВ» на «МЕСТА ДЛЯ ДЕВСТВЕННИКОВ»
[3]. И тогда мальчишки начинали ржать:
— Это твое место. Вот тут тебе и сидеть.
Позор.
Теперь ни я, ни он больше никогда не сможем сидеть на таких местах.
Я думала, что когда лишусь девственности, то как-то изменюсь, но ничего нового не появилось — только страх.
— Ты уже это делала? — спросил он, расстегивая молнию на джинсах.
Мы понимали, к чему все идет. На Новый год я пообещала себе, что непременно лишусь девственности, о чем ему и сообщила. Кажется, он поверить не мог, что ему привалило такое счастье.
— Нет. А ты?
— А что, это имеет значение?
Решив не вдаваться в подробности, я сняла юбку. Как будто для физкультуры переодеваемся. «Сдавайте ценные вещи». Я представляла, что мы будем раздевать друг друга или хотя бы целоваться, но теперь поняла: не в таких мы отношениях. Я начала дрожать от холода и страха.
— Можешь включить обогреватель? Тебе ближе.
ЩЕЛК, — сказал выключатель, и мы залезли в постель.
Тут время на секунду замерло, и я снова попала в день августовского карнавала. Я сидела на стене нашего садика, глядела на проходящих мимо людей с транспарантами, махала малышам, наряженным пчелками, и тут с ведерком, в котором звенели монетки, подошел он. На нем был костюм пирата, над верхней губой нарисованы черные закрученные усы, только подчеркивавшие девчоночью нежность кожи.
— Это ужас, а не повязка на глаз, — сообщил он, снимая ее и потирая покрасневшую кожу. — Уверен, я от нее ослепну. И сапоги — просто невыносимы.
Он сел рядом, и мы принялись робко беседовать. Потом пошли на поле послушать результаты конкурса и поглядеть на группу поддержки — девочек с помпонами в руках, высоко вскидывающих ноги в белых носочках. Мегафоны выгавкивали имена новоявленных принцесс и королев.
— Интересно, почему среди девчонок с помпонами одна обязательно должна быть жирной? — поинтересовался он. День был ясным, духовой оркестр играл «Oh When the Saints»
[4]. Дети носились с радостными воплями, девочки-подростки валялись на траве, подставляя оголенные животы солнцу. На прощание он сказал:
— Зайди как-нибудь ко мне, послушаем диски или еще что. — Его кинжал блеснул.
— Ладно, — ответила я. — Зайду.
ЩЕЛК.
Он возился у меня между ног, потом запихал внутрь палец — боже мой! — два, неуклюже тыча и поворачивая их. (Значит, вот о чем говорили мальчишки в школе, когда спрашивали друг друга после свиданий: «Сколько влезло пальцев?») Все, хватит. Я передумала. Это была дурацкая идея. Довольно. Я попыталась встретиться с ним взглядом, хотела предложить забросить это дело и пойти в гостиную смотреть «Симпсонов». Но его глаза горели таким желанием, что я не смогла ничего сказать. Я не раз слышала о таком взгляде, но сама ни разу в жизни не видела. Казалось, все мужское, что в нем было, сконцентрировалось в этом взгляде. Ужас.
Вдруг он вынул пальцы, отвернулся. Сердце у меня дрогнуло, но я тут же поняла, в чем дело: он натягивает презерватив. Под кожей четко проступал позвоночник и заканчивался где-то внизу в тени ложбинки. Неужели все мужчины такие угловатые?
ЩЕЛК.
Он повернулся ко мне, деловито схватил свой член и запихал его в меня. «Ох… У-у… У-у-у…» — это все, что я могла сказать, чтобы не заплакать от боли. Футбольный мяч прямо в нос — просто ерунда по сравнению с этим. Я застыла, цепляясь за его спину. Почему, спрашивается, то, что на все лады расхваливают как изумительное и прекрасное, на самом деле так отвратительно? Почему нас в школе не предупреждают? Уверена, если бы кто-то из учителей как-нибудь сказал: «Да, кстати, вам при этом покажется, что вас чистят изнутри наждачкой», — думаю, им не пришлось бы столько бухтеть про СПИД и вообще беспокоиться за нашу нравственность. Я бы, по крайней мере, сто раз подумала. Кончил он быстро, несколько раз дернулся и рухнул на меня, уткнувшись лицом в мое плечо.
Вот тут-то и зашла бабушка. Надо признать: просто чудо, что он вообще смог что-то ответить.
Нам обоим стало неловко. Я бросилась к двери и закрыла ее на ключ, но у меня перед глазами все еще стояло загадочное выражение лица бабуси и ее полуулыбка. Мы не знали, что сказать, кругом была кровь, а мы еще не оделись. Снизу слышалось бабушкино пение:
Знаете, как к нам вчера вечерком,
Три котика в дверь постучали тайком?
Один держал скрипку, второй барабан,
У третьего блин прикрывал его срам.
— С ума сошел?! Только не туда! — закричала я, когда он снял презерватив, аккуратно завязал его узлом, чтобы содержимое не пролилось, и собрался бросить в корзинку для бумаг. — Прикинь, что будет, если моя мама его там обнаружит?!
— И что мне с ним делать? Хочешь, возьми на память.
Он покачал его в пальцах, а потом замахнулся, как будто хотел швырнуть в меня. Я завизжала и согнулась. Он бросился ко мне, мы стали кататься по постели, бороться. Потом, неизвестно зачем, принялись драться подушками. Могу поспорить, что в маминых журналах о таком не пишут. Я смотрела, как сияют его голубые глаза, как ребра ходят ходуном под бледной кожей, и думала: «Он еще совсем мальчишка». Он улыбался, тяжело дышал, и тогда мне стало казаться, что я все сделала правильно.
Мы откатились к стене, он ударился подбородком, а я сбила фотографию в рамочке. Она провалилась за кровать.
— От черт! Прости. Я достану, — предложил он.
Он возился под кроватью, а я снова глядела, как движутся кости под его кожей. Наконец он вытащил старую отретушированную фотографию: два рыжих котенка в корзинке. А сверху надпись: «Счастливые времена!»
Ты самая, чудесная,
Ты самая красивая!
Пусть будешь ты веселая!
Пусть будешь ты счастливая!
— Треснула, — сказал он, передавая ее мне. Рамка с одного конца расщепилась, и стекло разбилось.
Джулиан Барнс
— Ладно, куплю новую. Но маме лучше не показывать. — Я открыла ящик прикроватной тумбочки и спрятала картинку под журналы. — Ерунда, конечно. Но с ней связаны воспоминания. Эту открытку подарили на день рождения моей бабушке, когда она была маленькой. Она висела у нее в комнате, и я всегда мечтала забрать ее себе. И забрала, когда она стала сдавать. Для меня это как осколок моего детства, понимаешь? Все меняется, а открытка остается… Она так и не заметила, что я ее стащила.
Одна история
— Ясно. Мило. Не хочешь прийти ко мне в субботу? Дома никого не будет. А сейчас мне пора. Надо открыть дверь Дэниелу. Я, наверно, умру от счастья, когда ему сделают наконец ключ.
Он надел свитер.
— Может, побудешь еще немного?
Посвящается Гермионе
— Не могу. Надо же подумать и о других, и все такое… Ты не видела мой носок?
Я накинула на себя первое, что подвернулось под руку, и мы занялись поисками носка. Нашли, он ушел домой. Я лежала на кровати и думала, что лучше бы он поцеловал меня на прощание, а не просто взъерошил мне волосы. Может, надо было попросить. Или это не круто? Есть ли на этот счет какие-то правила? А может, просто некоторые мужчины не склонны показывать свои чувства, и это ничего не значит — просто они такие, какие есть.
Ну, вот и оно — великое событие. Кажется, в моем изложении получилось довольно противно. Так оно и было отчасти. Но это не важно. Главное — я теперь женщина. Взрослая. Может быть, по мне это даже видно. (Боже, надеюсь, что нет! Хотя девчонки в школе говорили, что после этого ходишь как-то по-другому.) В любом случае у меня теперь есть своя жизнь, о которой мама ничего не знает. Теперь многое переменится.
Я уверена, что с этих пор все будет не так, как раньше.
Новелла: небольшая повесть, обычно о любви.
Сэмюэл Джонсон.Словарь английского языка (1755)
* * *
Julian Barnes
С Билли я познакомилась в тот день, когда он помог мне нести корзину с бельем. Был страшный ветер, а сверху лежала белая простыня. Я знала: упади она в грязь, мать меня убьет. Однажды мы с Джимми уже роняли белье. Мы несли доктору Липтроту все, что мама настирала для него за целую неделю, и тут порыв ветра сдернул из корзинки две или три простыни, и они упали прямо на дорогу. Мы тогда смеялись до колик, но, когда вернулись к маме с грязными простынями, она опустила голову на стол и заплакала.
THE ONLY STORY
Билли в то время ухаживал за девушкой, с которой познакомился в санатории для туберкулезников. Хорошая девушка, но что ж поделать? На свадьбу мы пригласили десять человек, а потом все поехали на поезде в Блэкпул. В Чорли в вагон сели какие-то ребята. Они увидели у меня в волосах конфетти и запели: «Тили-тили тесто, жених и невеста». Когда мы добрались до гостиницы, я отдала хозяйке рыбу, чтобы приготовила нам на ужин. На следующий день она спросила: «Миссис Хескет, рыбу-то пожарить?» А я ей даже ничего не ответила: не привыкла еще, чтоб меня называли «миссис Хескет».
Copyright © 2018 by Julian Barnes
Когда я вернулась на фабрику, девочки в один голос заявили, что я, наверное, беременна, раз у меня такой цвет лица.
All rights reserved
* * *
© Е. Петрова, перевод, 2018
ГДЕ ШАРЛОТТА? Уж конечно, поехала в Уиган тратить деньги, которые не она зарабатывает, на всякую ерунду, которая ей совершенно не нужна. Бабка? Спит на стуле, расставив ноги и раскрыв рот. Не дай бог стать когда-нибудь такой… Ну почему в этом доме никогда нельзя найти ручку? Куда ни клади, обязательно исчезнет. Убегают они, что ли? В ящике комода одно барахло. — Почему, спрашивается, вообще не выкинуть половину? Наждачка, свечи, кольца для салфеток — а то мы ими когда-нибудь пользуемся! — пятновыводитель пролился на платяную щетку. Сегодня пылесос и ножка стола не поделили пространство. Финал трагический. Одной проблемой больше. Вот! Черная ручка, стержень чуть засох, но ничего — сойдет.
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство Иностранка®
ЛЮБОВЬ ДЛЯ ВАС
Подберем вам вторую половинку
КРАТКАЯ АНКЕТА
Постарайтесь отвечать как можно более откровенно.
Имя: Карен Купер.
Положение: Хуже некуда. Разведена.
Адрес: WI24 5LS Ланкастершир, северный Уиган, Бэнк Топ, Браун-Мосс-роуд, 21. Я надеялась, что с переездом к матери у меня начнется новая жизнь.
Возраст: 33. Временами кажется, что 60.
Дети: Один. Мамзель 17 лет.
Работа: Учитель. Ассистент преподавателя. В моей прежней, школе! Моя жизнь описала круг.
Образование: 10 баллов на выпускных экзаменах в школе. Да, 10! Я могла получить высшее образование, если бы захотела. И вообще, какая разница? Я прошла школу жизни! (Хотя изначально предполагала выучиться в университете в Лидсе.)
Зарплата (приблизительно): Мало. Даже на эту анкету пришлось взять денег у бабуси. (Сняла с ее счета, как всегда делаю на Рождество, свой день рождения и т. п. Мне приходится самой дарить себе от ее имени открытки.)
Вы считаете, что принадлежите к:
— рабочему классу
+ среднему классу
— высшим классам
— затрудняюсь ответить
Политические убеждения: Если уж так надо что-то ответить, думаю, я за консерваторов. В том смысле, что они же все равно вечно будут у власти, разве нет? Во всяком случае, свой дом мы получили благодаря Мэгги Тэтчер (хотя не могу сказать, что Джон Мэйджер мне нравится). Правда в том, что для таких, как мы, ничего не меняется, кто бы ни сидел в доме № 10 на Даунинг-стрит.
Вероисповедание: Нет. Мама замолвит за всех нас словечко, когда попадет на небеса.
ВНЕШНИЙ ВИД
Рост: 5 футов g дюймов[5]. Это уже многих оттолкнет.
Вес/размер одежды: 12/14. Зависит от бабкиного поведения. Временами я могу съесть целую коробку пирожных в один присест.
Цвет волос: Каштановый. В настоящий момент. Я нахожусь в постоянном поиске идеальной прически, которая поможет мне решить все мои проблемы. А пока отращиваю волосы, чтобы состричь химическую завивку.
Глаза: Почти серые. У Шарлотты — голубые, в отца. У бабуси — карие. Вот и все у нас так: даже цвет глаз разный.
Чем занимаетесь в свободное время: Читаю, пью, смотрю телевизор. Не слишком оригинально, да? Только когда, полдня ругаешься с дочерью и меняешь матери подгузники, то даже это покажется раем. Всегда хотела придумать себе какое-нибудь хорошее дело, но… Вообще-то я довольно много читаю. Джоанну Троллоп, Розамунду Пилчер и других, в этом, же духе. Очень помогает.
ТИП ЛИЧНОСТИ
При ответе на этот вопрос можете посоветоваться с друзьями или родственниками. Издеваетесь? Шарлотта описается от смеха, если у видит эту анкету.
Вы считаете себя:
☐ экстравертом
☐ застенчивым/ой
☐ оптимистом
☐ верным/ой
☐ щедрым/ой
☐ терпеливым/ой
☐ внимательным/ой к людям
☐ приземленным/ой
☐ собранным/ой
☐ творческим человеком
☐ непосредственным/ой
☐ понимающим/ей
Думаю, ни один из этих пунктов ко мне не относится.
Охарактеризуйте себя.
Усталая, измученная, неудовлетворенная, вечно копаюсь в себе. Потому и заполняю эту анкету.
Какого типа отношения вы ищете?
Ну все, хватит с меня.
* * *
Мое последнее «свидание» было вполне типичным. Мы встретились в «Клубе рабочих». Не самое лучшее место, но я иногда сюда хожу, потому что здесь дешево, и еще потому, что это совсем рядом с домом: если бабуся вытворит что-нибудь совсем неописуемое, Шарлотта зовет меня. Иногда это бывает очень вовремя.
Проницательный, ювелирными касаниями исполненный анализ того, что происходит в голове и в душе у влюбленного человека.
The Times
Когда он вошел в бар, я сидела за стойкой с бокалом коктейля в руке и чувствовала себя погано. Седеющий… ладно, седой. Но без лысины. Сложен хорошо. Примерно моего роста. В клетчатой рубашке с закатанными до локтя рукавами и джинсах. Такой вид ни о чем не говорит. Пока он расплачивался, я заметила, что волосы у него на руках густые, ногти чистые, обручального кольца нет.
«Одна история» – более глубокое и эффективное исследование темы, уже затронутой Барнсом в «Предчувствии конца» (романе, за который он наконец получил Букеровскую премию)…
The Observer
— Можно предложить вам выпить?
Своего рода завершение условной трилогии, начатой Барнсом в книге воспоминаний «Нечего бояться» и продолженной романом «Предчувствие конца»: размышление о времени и о природе памяти, взгляд уже зрелого человека на юношескую любовь, определившую всю его жизнь…
The Guardian
Теперь у меня появилась возможность разглядеть его получше. Мужчина как мужчина, довольно симпатичный, ни на психа, ни на маньяка не похож.
Заявленная в названии «одна история» – это, разумеется, история любви. К добру или к худу, говорит Барнс, но у каждого из нас есть своя история любви, сделавшая нас теми, кто мы есть.
The Herald
— Спасибо. Я вас что-то здесь раньше не видела.
Это правда. Если бы он заходил сюда раньше, я бы его запомнила. В баре все время одни и те же люди.
Мы прекрасно понимаем, что никакой «единственной истории» в современном мире быть не может: есть только разные версии, разные перспективы, разные интерпретации, разные голоса. И перспектива тут действительно смещается, но не от персонажа к персонажу, а в зависимости от того, насколько рассказчик способен удерживать себя в центре своего рассказа: в первой части повествование ведется от первого лица, во второй части – во втором лице и в третьей – в третьем.
New Statesman
— Я когда-то жил тут неподалеку, ближе к Болтону. Вот решил заглянуть. А вы? Вас можно назвать завсегдатаем?
Вопросы соотнесения слов и реальности, разрыв между ощущением и описанием – вот философская проблематика, интересующая Барнса-романиста. В этом смысле он близок к Айрис Мердок, с которой его роднит безупречно английское чувство абсурдного.
Times Literary Supplement
— Не то чтобы… (Боже мой! Это надо ж такое подумать?!) Просто изредка захожу. Когда жизнь слишком достанет.
Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог – вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять.
The Independent
Я громко рассмеялась, хотя, честно говоря, больше всего хотелось разбить башку о стойку бара. Трудно было брякнуть что-нибудь более глупое.
В своем поколении писателей Барнс безусловно самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.
The Scotsman
Он улыбнулся, на лице проступили морщины. Интересно, сколько ему лет? Не то чтобы это было важно.
Бывает, доходишь до такой стадии, когда на все наплевать.
Джулиан Барнс – хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.
The New York Times
Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулиан никогда не использует снова тот же узнаваемый голос… Опять и опять он изобретает велосипед.
Джей Макинерни
Конечно, нельзя рассчитывать, что появится мужчина твоей мечты и превратит жизнь в сказку. Но когда сидишь одна в баре, не надеяться на это просто невозможно. Хочется, чтобы кто-то хоть на минуту взял на свои плечи груз твоих проблем. Не говоря уже о том, что просто хочется нормального секса! Кто-то подсчитал, что в мире каждый день совершается сто миллионов половых актов. Неужели среди такого количества не найдется одного для меня? В нашем доме никому и в голову не приходит, что у меня тоже есть определенные нужды. Как раз вчера об этом говорил Монтел Уильямс. Это я вечером смотрела его шоу по четвертому каналу. Тема была: «Я ненавижу нового приятеля моей матери!» «Разве твоя мама не имеет права быть счастливой?» — спрашивал он мрачных подростков. Публика восторженно аплодировала. Я хотела даже позвать Шарлотту, но решила не отвлекать: она готовилась к контрольной.
Лишь Барнс умеет с таким поразительным спокойствием, не теряя головы, живописать хаос и уязвимость человеческой жизни.
The Times
После шести коктейлей мы оказались на автостоянке, где я, наплевав на то, что он седой, страстно его целовала, оттягивая момент, когда придется возвращаться домой, менять подгузники бабусе и глядеть на недовольную физиономию Шарлотты. Меня не пугал даже накрапывающий дождик и машины, постоянно освещавшие нас фарами. Так приятно хотя бы ненадолго оказаться в мужских объятиях. А потом нас чуть не сбила машина, выезжавшая со стоянки, и романтическая атмосфера как-то рассеялась. Я высвободилась из его рук.
По смелости и энергии Барнс не имеет себе равных среди современных британских прозаиков.
New Republic
— Я бы пригласила тебя к себе, но дома дочка… Сам понимаешь…
Современная изящная британская словесность последних лет двадцати – это, конечно, во многом именно Джулиан Барнс.
Российская газета
— Мы еще увидимся?
Тонкая настройка – ключевое свойство прозы букеровского лауреата Джулиана Барнса. Барнс рассказывает о едва уловимом – в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразился один из его героев, на диво немногословно… В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией.
Майя Кучерская(Psychologies)
Отлично!
Он вытащил из заднего кармана джинсов свою ВИЗИТКУ — очень стильную — и сказал, чтобы я обязательно ему позвонила. «Поскорее». Это мне понравилось: очень галантно. И вдобавок не придется сидеть и ждать его звонка. Вот тогда и стоило сообразить, что все слишком гладко.
До начала работы я никогда не выстраиваю группу персонажей, с которыми потом неизвестно что делать. Я представляю себе некую ситуацию, невероятную дилемму, нравственный или эмоциональный тупик и только после этого задаюсь вопросами: с кем такое могло произойти, где и когда. В некотором смысле нынешнее произведение выросло из романа «Предчувствие конца», в центре которого находятся отношения – о них нам ничего не рассказывают – между юношей и немолодой женщиной. С помощью интуиции мы по крохам собираем разбросанные тут и там скудные доказательства. Здесь же, напротив, нам рассказывают все; впрочем, эта пара не имеет ничего общего с той, предыдущей.
Первой любви свойствен дополнительный моральный абсолютизм – ее попросту не с чем сравнивать. Ты еще ничего не знаешь, но вместе с тем у тебя появляется ощущение, что ты знаешь все: эти чувства могут обернуться бедствием. Вспомним Тургенева, одного из величайших прозаиков, писавших о любви. Повесть «Первая любовь» основана на его собственном юношеском опыте. Тринадцатилетним подростком он безумно увлекся девушкой лет двадцати, но сделал убийственное открытие: она – возлюбленная его отца. Пол, герой нынешнего романа, говорит, что первая любовь накладывает отпечаток на всю дальнейшую жизнь: либо как пример, либо как контрпример. Впоследствии Тургенев влюблялся еще не раз, но в итоге остановился на взаимоприемлемом ménage à trois с выдающейся певицей Полиной Виардо и ее супругом. Трудно не связать это «безопасное» решение с теми ожогами, которые оставила у него в душе первая любовь.
Джулиан Барнс
На следующий день я рассказала о нем Сильвии, секретарше нашей школы.
— Он, конечно, не супермен, но думаю, я с ним еще встречусь.
— А как его зовут? — с какой-то нехорошей интонацией спросила она.
Я показала визитку.
Сильвия внимательно ее изучила и сказала, поджав губки:
— Ты ведь знаешь, что это бывший муж Викки?
Я в последнее время терпеть не могу Сильвию. Она мне вообще никогда особо не нравилась. Рисует себе брови и носит слишком узкие юбки.
— Какой Викки? Завуча? Викки Робертс?
— Вот-вот.
Часть первая
— Это, значит, тот самый муж, с которым она развелась перед тем, как я сюда пришла?
Что бы вы предпочли: любить без меры и без меры страдать или же любить умеренно и страдать умеренно? Это, на мой взгляд, кардинальный вопрос.
— Ага. Тот самый, который носил специальные трусы из латекса, потому что иначе у него не стоял, — произнесла Сильвия театральным шепотом.
— Боже мой!
* * *
Быть может, кто-то возразит – и будет прав, – что вопрос так не ставится. Выбора-то не существует. Будь у нас выбор, можно было бы поразмыслить. Но выбора нет, а значит, нет и предмета для размышлений. Разве мы способны регулировать меру любви? Если да, то любовь тут ни при чем. Как именно это называется – не знаю, но точно не любовь.
— А еще он хотел заставить ее делать это в маске. Вот тут она с ним и рассталась. — Сильвия самодовольно причмокнула.
* * *
Ясно. Теперь она полгода будет носиться с такой замечательной сплетней. Никогда больше ей ничего не скажу. Мне хотелось упасть на колени и умолять ее никому не говорить, но я знала, что это бесполезно. Еще до обеда вся школа узнает о Супермене в Трусах из Латекса. Впервые в жизни я порадовалась, что должна присматривать за детьми на игровой площадке.
У большинства из нас есть наготове только одна история. Не поймите превратно – я вовсе не утверждаю, будто в жизни каждого случается лишь одно событие. Событий происходит бесчисленное множество, о них можно сложить сколько угодно историй. Но существенна одна-единственная; в конечном счете только ее и стоит рассказывать. Здесь рассказана моя история.
— Ну, он все равно слишком старый.
* * *
— Значит, ты не будешь больше с ним встречаться? — раздалось мне вслед, когда я пулей вылетела из учительской.
Но тут возникает первая загвоздка. Если история – одна-единственная, значит человек не раз ее пересказывал, хотя бы самому себе, как происходит и здесь. Тогда вопрос: приближают эти пересказы истинную картину событий или отдаляют? С уверенностью сказать не могу. Есть такой способ это проверить: посмотреть, становится с годами рассказчик в своем изложении достойнее или ничтожнее. Нарастание ничтожности указывает, вероятно, на более высокую степень правдивости. Вместе с тем ретроспективный взгляд таит в себе опасность антигероики: самокритика может оказаться специфической формой самовосхваления. Так что мне надо проявить осмотрительность. Что ж, с годами я научился быть осмотрительным. Сейчас я столь же осмотрителен, сколь прежде был безогляден. Или безрассуден? Бывает у одного слова два антонима?
* * *
Слава богу, Сильвия хоть не видела, как я ксерила анкету «Любовь для вас». Кажется, я теперь готова заполнить ее нормально.
Время, место, социальная среда? Не знаю, насколько они важны в рассказах о любви. Возможно, в старинных книгах, в классической литературе, где ведутся битвы между любовью и долгом, любовью и верой, любовью и отечеством. Эта история – другого рода. Но если уж вы так настаиваете… Время: более полувека назад. Место: южнее Лондона, милях в пятнадцати. Социальная среда: как раньше говорилось, «маклерский пояс», правда биржевых маклеров я там в глаза не видел. Особняки – либо фахверковые, либо облицованные камнем. Живые изгороди из вечнозеленых кустарников, лавра и бука. Еще не знающие желтой разметки и парковочных «карманов» шоссе с придорожными канавами. В ту пору на пути в Лондон можно было припарковаться почти в любом месте. Наша пригородная зона носила уютное прозвание «Деревня» и когда-то давно, по всей видимости, таковой и считалась. Затем там построили железнодорожный вокзал, откуда мужчины в костюмах отправлялись на работу в Лондон с понедельника по пятницу, а некоторые еще и на дополнительные полдня по субботам. Появились остановка междугородного автобуса, пешеходный переход, отмеченный оранжевыми сигнальными маячками, почтовое отделение, церковь, освященная без затей в честь святого Михаила, паб, универмаг, аптека, парикмахерская, а также бензоколонка и при ней небольшой автосервис. По утрам гудели в рожок развозчики молока: покупатели могли выбирать между фирмами «Экспресс» и «Юнайтед дэйриз»; по вечерам и в выходные дни (кроме субботы) стрекотали бензиновые газонокосилки.
Никогда не говорите: «Хуже не будет». Будет.
На деревенском лугу шумно и неумело играли в крикет; имелось поле для гольфа, действовал теннисный клуб. Садоводов радовала супесчаная почва – лондонская глина до этих мест не дотягивалась. Недавно в Деревне открылась кулинария, чей европейский ассортимент – копченые сыры и похожие на связки ослиных пенисов шишковатые купаты – некоторые сочли диверсией. При этом молодые хозяйки стали готовить более изобретательно, и мужья в большинстве своем только радовались. Из двух доступных телеканалов большей популярностью пользовался Би-би-си, нежели Ай-ти-ви; спиртное обычно пили только после рабочей недели. В аптеке предлагались хоть пластыри от бородавок, хоть сухой шампунь в пузатых флакончиках, но только не противозачаточные средства; в универмаге лежала снотворная «Эдвертайзер энд газетт», но никакой порнографии, даже мягкой, не было и в помине. За товарами интимного назначения приходилось ездить в Лондон. Живя в Деревне, я в основном спокойно относился к этим ограничениям.