Семнадцатого февраля 1938 года Слуцкого пригласил к себе первый заместитель наркома Михаил Петрович Фриновский. Через полчаса к Фриновскому срочно вызвали заместителя начальника разведки Шпигельгласа. В просторном кабинете замнаркома он увидел неподвижное тело Слуцкого, упавшего с кресла, на столике — стакан чая и тарелку с печеньем. Шпигельглас предложил вызвать врача. Фриновский объяснил Шпигельгласу, что врач уже заходил:

– Не ну Митя, Юрочка, а сели и раскрыли уши. Мне это нравится, может, еще меньше, чем вам, но я не ною, а молча выполняю свой долг.

— Медицина тут бессильна. Сердечный приступ.

– Как это ты собираешься молча читать?

Арестованный Николай Иванович Ежов, бывший нарком внутренних дел, на одном из допросов подписал показания, из которых следует, будто он распорядился убить начальника разведки. Однако история с отравлением вызывает сильные сомнения.

– Вот я сейчас ремень сниму и узнаешь.

Уже после смерти, в апреле 1938 года, Слуцкий задним числом был исключен из партии как «враг народа». Иначе говоря, если бы не умер сам, посадили бы и расстреляли. Слуцкий был тяжелым сердечником. Как и председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский, принимал посетителей, лежа на диване. Скорее всего, он умер от сердечного приступа.

Света засмеялась:

А Ежова следователи заставляли признаваться в преступлениях, которые он не совершал. Бывшего наркома внутренних дел приговорили к смертной казни «за измену Родине, вредительство, шпионаж, приготовление к совершению террористических актов, организацию убийств неугодных лиц».

После смерти Слуцкого несколько месяцев обязанности начальника разведки исполнял Сергей Михайлович Шпигельглас. В числе поставленных перед ним задач уничтожение врагов советской власти за кордоном и чистка собственных рядов стояли на первом месте.

– Серьезно, Мить, ты что? На собрание в школу ходил, и тебя там родители покусали? Ремень, главное. Шок вообще.

В июле 1938 года майора госбезопасности Александра Орлова, награжденного орденами Ленина и Красного Знамени, внезапно вызвали на встречу со Шпигельгласом в Антверпен, где стояло советское судно «Свирь».

– А и покусали, ну и что?

Зная, что в Москве идут аресты чекистов, Орлов решил не рисковать. Вместе с женой и дочерью через Францию перебрался в Соединенные Штаты. Он самый высокопоставленный из ушедших на Запад чекистов. Автор написанной в 1950-е годы, а у нас опубликованной в начале перестройки, книги «Тайная история сталинских преступлений».

– Да ничего. Может, лучше тогда кин какой-нибудь посмотрим?

Сергея Михайловича Шпигельгласа верная служба не спасла.

– Света, это, конечно, лучше, только кин будет всегда, а я нет. Лет через тридцать захочешь обо мне вспомнить, а нечего будет. А так хоть расскажешь своим детям, какая я был сволочь, терзал вас классической литературой.

После моих публикаций в «Неделе» о судьбе Плевицкой и Скоблина главному редактору газеты одна из читательниц прислала любопытнейший документ. Это была запись беседы с бывшим разведчиком Матусом Озарьевичем Штейнбергом, который с 1927 года служил в ОГПУ. Запись сделала его дочь Галина Матусовна.

– Ладно, терзай. Только недолго.

Штейнберг работал против эмиграции — в 5-м отделении Иностранного отдела. Руководил 5-м отделением Андрей Павлович Федоров, до революции — эсер, в войну — прапорщик царской армии, с 1920 года сотрудник особого отдела ВЧК. В 1937 году его расстреляли.

– Одну главу максимум. Идите сюда поближе. Светик, хочешь ко мне на ручки?

Вот что рассказывал дочери Матус Штейнберг, который на Лубянке дослужился до помощника начальника Иностранного отдела:

Девочка молча вжалась в противоположный угол дивана.

— Кутепова убрал Серебрянский. За это он получил Красное Знамя. На радостях, что ему это дело удалось, он пришел ко мне. Всю историю рассказал. Переманивал меня, чтобы я к нему пошел работать: «Что ты сидишь у Федорова!»

– Итак, дети, слушайте. – Зиганшин раскрыл книгу и приступил к чтению.

— А кто Миллера вывез?



— Шпигельглас!

…А в следующую секунду открыл глаза от звонка будильника. Он лежал на диване в гостиной, заботливо укрытый одеялом. Фрида принесла ему телефон и старый будильник, который он всегда заводил на случай, если электроника откажет, и даже сняла с него брюки и поставила на журнальный столик стакан воды. Книга лежала тут же, закрытая, так что удалось ли дочитать до конца главы, осталось неясным.

— Тоже орден получил?

Потянувшись до хруста в костях, Зиганшин почувствовал себя совершенно выспавшимся – ощущение, подзабытое в последнее время.

— Получил пулю в затылок. Его звали Мишка-волчий глаз. Русскому человеку выговорить его фамилию трудно. Скоблин и Плевицкая были переданы Шпигельгласу на связь. Генерал Миллер пошел на свидание якобы с немецкими офицерами, это верно. Но это были наши! Его на нашем пароходе переправили в СССР и хлопнули. Скоблина, конечно, расстреляли.

Он вскочил, выбежал на крыльцо, растерся снегом и вернулся в дом одеваться.

Только влез в штаны, как на пороге появилась маленькая Света.

Руководителем Иностранного отдела Сергея Михайловича Шпигельгласа так и не сделали. 2 ноября 1938 года арестовали. Пять месяцев он отказывался подписывать то, что от него требовали. Его пытали, и он не выдержал. Его расстреляли 29 января 1941 года.

– Ты что не спишь?

Она молча подошла ближе.

– Что, малышка?

– Вы скоро уйдете? – еле слышно спросила она.

– Минут через десять.

– И не вернетесь?

– Почему, детка? Надеюсь, что буду вечером, как обычно.

– А вы вчера сказали, что будете не всегда.

– Да я просто, – начал Зиганшин и осекся. Наверное, сейчас не самое подходящее время рассуждать с ребенком о быстротечности и бренности бытия.

На скамье подсудимых

Он поднял Свету на руки.

Французская полиция разрабатывала три версии: Евгений Карлович Миллер похищен советскими агентами, агентами немецкого гестапо или агентами лидера испанских мятежников каудильо Франсиско Франко.

– Это я просто так, чтобы заставить вас слушать. Ты вообще поменьше обращай внимание на то, что я говорю.

Первая версия с первого дня представлялась наиболее перспективной, хотя нашлись и свидетели, доказывавшие, что Москва ни при чем. Защитники Плевицкой вызвали в качестве свидетеля бывшего капитана Добровольческой армии галлиполийца Петра Пантелеймоновича Савина, утверждавшего, что похищение председателя РОВСа организовал Франко и его испанская агентура. Но его показания не вызвали доверия.

– И вы точно не уйдете?

Следствие по делу Плевицкой затянулось. Она провела в предварительном заключении год и два месяца. Суд начался 5 декабря 1938 года во Дворце правосудия. К тому времени бывший председатель РОВСа Евгений Миллер сидел во внутренней тюрьме НКВД в Москве, а Николая Скоблина уже не было в живых.

– Точно. Я всегда буду с тобой, не бойся. Всегда-всегда.

Французские следователи довольно точно установили, как именно русского генерала выкрали из Франции. Насильственное похищение — тяжкое преступление. Но кто за него ответит? Установить личности похитителей полиции не удалось. Кроме генерала Скоблина. Но и он исчез. На скамью подсудимых посадили одну только Плевицкую. Обвинению предстояло доказать ее участие в похищении.

Он отнес девочку в кровать, уложил тихонько, чтобы не разбудить большую Свету, подоткнул одеяло и посидел несколько минут, глядя, как она засыпает.

Всего прошло девять судебных заседаний.

Потом опомнился, разбудил Найду, стремительно потрепал по загривку и помчался с ней ко Льву Абрамовичу.

Оглашение обвинительного заключения по делу Плевицкой заняло немало времени. Следствие пришло к следующим выводам:

Интересно, он своими обещаниями обрадовал или напугал Светочку? Может, она как раз хотела, чтобы он свалил. Он большой, угрюмый, злой, что тут может нравиться ребенку? Еще и про ремень вчера вякнул, идиот старый!

«Скоблин на французской территории совместно с сообщниками, оставшимися неразысканными, совершил 22 сентября 1937 года покушение на личную свободу генерала Миллера, учинил грубое насилие над генералом Миллером; сделал это с заранее обдуманным намерением; воспользовался для своих целей завлечением генерала Миллера в западню.

Девочка с Фридой давно на «ты», а ему все выкает, никак не может перестроиться. Мать хорошо ее воспитала, в уважении к старшим.

Надежда Винникова, по сцене Плевицкая, а по мужу Скоблина, на французской территории 22 сентября 1937 года и в последующие дни проявила себя участницей названных выше преступлений, совершенных Скоблиным и его неизвестными сообщниками, оказав им сознательную помощь в подготовке, облегчении и осуществлении задуманного дела.

Зато пупсик Анжелика Станиславовна ровно наоборот. И тут, похоже, безнадежно.

Дознание выявило следующие обстоятельства.

Зиганшин поставил в проигрыватель флешку с лекцией Константина Ивановича и начал слушать. Бессмысленное занятие, если не считать новых знаний о русской классике, но покамест, кроме личностей потерпевших, копать негде.

22 сентября около 12 часов 15 минут генерал Миллер покинул свой кабинет на улице Колизе, сообщив начальнику канцелярии генералу П. А. Кусонскому, что уходит на свидание, назначенное в 12 часов 30 минут, и не вернется к завтраку. Перед уходом он вручил генералу Кусонскому запечатанный конверт, сказав:

Отсмотрев несколько программ с участием Рогачева, Зиганшин составил о нем приятное впечатление. Высокий, статный, красивый мужик, чем-то похожий на Алена Делона, Константин Иванович держал себя со спокойным достоинством, не пытался переорать других участников, у которых от стремления спасти русскую культуру только что пена изо рта не шла. Зиганшин сначала подумал: «Боже, что за идиоты», а потом невольно втянулся. Речь шла о самовыражении художника, и Зиганшин даже немного пригорюнился, что свобода слова у нас находится в такой заднице, но быстро опомнился. «Всё просто, ребята, – сказал он экрану айпада, – кто платит, тот и музыку заказывает. Если тебе государство выделяет деньги на общественно-важный проект, так ты или отработай по полной, или не бери, а самовыражайся на свой страх и риск. А вы все хотите и на елку влезть, и жопу не оцарапать, и именно в невозможности это сделать видите упадок и разрушение русской культуры».

— Не думайте, будто я сошел с ума, но на этот раз оставляю вам этот конверт, который прошу вскрыть только в том случае, если вы меня больше не увидите.

На всякий случай он отсмотрел еще одну передачу. На сей раз либералы с упоением пинали Сталина, который был давно мертв и ничего не мог им за это сделать. И снова Рогачев оказался на высоте, заявив, что для того, чтобы это ужасное время не вернулось, надо осознать свою личную ответственность здесь и сейчас.

В половине одиннадцатого вечера генерал Кусонский вскрыл конверт и нашел в нем записку. В полночь Кусонский послал за Скоблиным. На вопрос, не знает ли он, куда исчез генерал Миллер, Скоблин ответил, что не видел его в течение всего дня. Тогда ему предъявили записку, оставленную Миллером. Скоблин смутился и, улучив момент, когда собеседники удалились в другую комнату, чтобы обсудить положение, бежал.

В Сети было выложено еще несколько программ с участием Рогачева, но Зиганшин малодушно предпочел их не заметить, потому что после просмотра этих двух чувствовал себя так, будто всю ночь вагоны разгружал.

Кусонскому ночью 22 сентября Скоблин сказал, что в день исчезновения генерала Миллера он был вместе с женой между четвертью первого и половиной четвертого дня. Жена Скоблина, со своей стороны, подтвердила его алиби. Она уверяла, будто завтракала с мужем в ресторане около четверти первого, а затем в сопровождении Скоблина посетила модный дом „Каролина“ на авеню Виктора Гюго и съездила на Северный вокзал, чтобы вместе с мужем, командиром Корниловского полка, проводить госпожу Корнилову, дочь генерала Лавра Георгиевича Корнилова.

«Похоже, все эти ток-шоу существуют для избавления людей от остатков жизненной энергии, чтобы они не только не могли что-то делать, кроме работы, но и не хотели», – сообразил Зиганшин и дал себе зарок больше никогда не смотреть телевизор, а для того, чтобы составить полное представление о Константине Ивановиче, прослушать одну его лекцию.

Дознание установило, что супруги Скоблины действительно завтракали в ресторане Сердечного, но покинули ресторан в двадцать минут двенадцатого. Жена Скоблина одна явилась в модный дом „Каролина“ примерно без четверти двенадцать и ушла оттуда тоже одна примерно без десяти два.

Наверное, виноваты было невежество и отсутствие привычки к чтению, захламленность мозга сериалами или еще какой-нибудь дефект в культурном облике подполковника Зиганшина, но лекция совершенно не понравилась ему, как сказала бы Света: «Не зашла».

Хозяин „Каролины“ господин Эпштейн показал:

Остроумно, дерзко, но поверхностно. Какие-то смелые сравнения, грубые аналогии, стоны о величии и особом пути русской души, подающиеся, как водится, в соусе из похмельной блевотины, и конечно же ерничание по поводу нынешней власти, куда без этого интеллигентному человеку. Но это было заигрывание, а не борьба. «Смотрите, как легко и приятно я покусываю, а полизать сумею еще лучше». В конце концов Зиганшину сделалось противно, и он выключил лекцию, нисколько не подняв свой культурный уровень.

— Мадам Плевицкая заказала два платья стоимостью в 2700 франков и заплатила вперед 900 франков. Она провела у нас почти два часа — до без двадцати два! Уходя, спросила, который час. Несколько раз напоминала нам, что муж с машиной ждет ее на улице, но сама не спешила. Когда я предложил пригласить генерала к нам в салон, она ответила уклончиво. Я несколько раз посмотрел в окно, но не увидел ни ее мужа, ни автомобиля.

«Но объективно лекция хорошая, это я такая дубина в погонах, – вздохнул он, – патриот квасной, вата, или как там говорят люди с активной гражданской позицией. А, еще православие головного мозга у меня. Это я считаю, что думать надо только о том, на что ты можешь воздействовать, а на что не можешь – над тем голову ломать нечего. Вот были выборы – я думал, а прошли – перестал. Другие-то иначе живут, им лекция Рогачева – самое то. Главное, что ни одна мысль, высказанная Константином Ивановичем, не могла произвести эффект разорвавшейся бомбы как в переносном, так и в прямом смысле слова. Какой же я циник, прости господи!»

Это приводит дознание к заключению, что похищение генерала Миллера произошло во время пребывания Плевицкой в магазине. Настойчивость, с которой жена Скоблина убеждала хозяина магазина, будто муж ждет ее на улице, ее отказ предложить ему подождать в магазине, ложь, при помощи которой она объяснила на перроне Северного вокзала опоздание мужа, свидетельствуют, что между супругами существовал сговор, предшествовавший преступлению.

Насколько Зиганшину было известно, ни одна политическая сила не пыталась снять сливки с гибели Рогачева. Никто никого не обвинял, не орал и даже особенно не призывал найти и наказать преступников.

Следует добавить, что, будучи на семь лет старше мужа, Скоблина-Плевицкая, по общему отзыву, имела огромное влияние на него. Она была в курсе всех действий мужа, принимала деятельное участие во всех его начинаниях, получала на свое имя шифрованные письма и документы политического значения, причем в некоторых документах указывалось даже, что содержание их не должно сообщаться мужу. Некоторые свидетели прямо называют ее злым гением Скоблина. Экспертиза домашних счетов супругов Скоблиных показала, что они жили значительно шире своих средств и что должны были существовать другие, скрытые ими, тайные доходы».

Реакция оказалась довольно вялой, пара блогеров повздыхали о том, что личная безопасность в наше время не более чем хрупкая иллюзия, кто-то особо креативный наехал на полицию, которая не умеет ни раскрывать, ни предотвращать, Фрида говорила, что на пациентском форуме появилась статья о врачах-убийцах, что сидели и курили, вместо того чтобы спасать жизни, и вообще, скорее всего, сами бомбу и подбросили.

Адвокат Морис Рибе, представлявший интересы семьи Миллера, сформулировал позицию обвинения:

Вот и все. Подобная апатия намекала, что искать надо где-то в другом месте.

— Опережая господина прокурора, я позволю себе поставить вам, господа присяжные, вопрос: какое значение имеют все эти следы для определения виновности самой Плевицкой? Ясно одно — Скоблин виновен. Также не менее ясно и другое — и это я вам сейчас докажу — его жена была сообщницей. Остальное представляет лишь чисто исторический интерес.

Отработка версии убийства из корысти продолжалась, но пока результатов не давала. Все возможные наследники оказывались до тошноты порядочными людьми с убедительным алиби.

Оставались личные мотивы, и Зиганшин чувствовал, что запутывается в них, как в трех соснах.

Иначе говоря, Надежду Васильевну Плевицкую посадили на скамью подсудимых вместо ее мужа.

По опыту он знал, что в таком случае надо вернуться к истокам. Жить прошлым нельзя, но иногда, заглянув в него, получаешь потрясающий результат.

Пожертвовав обедом, Зиганшин отправился в школу, где когда-то учились Рогачев и Дымшиц.

Гражданские истцы, взявшие на себя защиту интересов семьи генерала Миллера, настойчиво подчеркивали роль советского полпреда Владимира Потемкина. Адвокат Рибе напомнил, что это он в марте 1936 года за 30 тысяч франков в год распорядился снять дом на бульваре Монморанси, куда заманили генерала Миллера. Это полпред Потемкин за неделю до похищения Миллера, 13 августа 1937 года, нанял на свое имя ту камионетку (легкий грузовик, американский «форд»), которая увезла генерала Миллера, живого или мертвого, в Гавр, где стоял пароход «Мария Ульянова». И, наконец, полпред Потемкин ходил к министру юстиции Венсану Ориолю убеждать его в том, что гаврский след не имеет значения. В результате пароход не был задержан.

Теперь это учреждение называлось гимназией и выглядело чрезвычайно респектабельно, совсем не похоже на обычные школы – настоящие чашки Петри, в которой дети кишат, как микробы.

Адвокаты семьи первыми обратили внимание на то, что Скоблин назначил Миллеру свидание рядом с этим советским домом. Попросили судебного следователя немедля провести в доме обыск. Следователь запросил министра иностранных дел, не вызовет ли обыск дипломатических осложнений. Переписка двух ведомств длилась долго. Обыск провели только после обращения жены Миллера к президенту страны. Обыск результатов не дал…

Показав охраннику удостоверение, он по широкой мраморной лестнице поднялся в учительскую, где застал двух молодых женщин. Они сказали, что только учительница музыки работает здесь столько лет и вряд ли что-то помнит, но разрешили подождать конца урока на диванчике. Зиганшин не стал их смущать и направился в актовый зал.

Встал под тяжелыми дубовыми дверями, из-за которых доносились детские голоса, и закемарил стоя, как лошадь.

— Вести следствие было нелегко, — говорил на процессе адвокат Морис Рибе. — Похитители имели двадцать четыре часа для сокрытия следов преступления — прежде чем следствие было назначено. Кого подозревать? Это был первый вопрос, который нужно было поставить. Похищение генерала Кутепова и некоторые другие подобного рода дела должны были направить розыск в сторону советского правительства. Но всё же это не было единственным следом. Мы не имели — и я это особенно подчеркиваю в присутствии семьи генерала Миллера — никакого предвзятого мнения. Много отдельных лиц и целых группировок подпали под подозрение. Все следы были обследованы. Надо отдать должное, господа, судебному следователю. Последовательно — мы вам это скажем — мы подозревали Туркула, мы подозревали и Савина, вашего свидетеля, мэтр Филоненко, — Морис Рибе обратился к защитнику Плевицкой. — Ничего не осталось от этих обвинений, как вы сами могли установить. Советский след? Господа присяжные, он был проверен, как и другие. Инспектор судебной полиции заявил вам у этого барьера: «Нет другого следа более вероятного, чем этот». Но чтобы прийти к этому выводу, со сколькими затруднениями мы встретились!

После звонка, грубо выдернувшего его из приятных сновидений, учительница так стремительно вылетела из зала, что он еле успел ее перехватить.

Материалы процесса наводят на мысль о том, как иногда удивительно переплетаются судьбы!

Эта высокая нескладная женщина выглядела на удивление элегантно, прямо как Коко Шанель на пике формы, Зиганшин даже слегка оробел и довольно сбивчиво изложил, что ему надо. Немного подумав, учительница отвела его в пустой класс, судя по стенам, увешанным разными формулами, кабинет математики.

Защиту Плевицкой принял на себя адвокат Максимилиан Максимилианович Филоненко, известный в эмиграции человек. При Временном правительстве Максимилиан Филоненко, бывший эсер, был назначен комиссаром 8-й армии на Юго-Западном фронте весной 1917 года, когда командарм Корнилов сформировал 1-й ударный отряд, в который вступил молодой офицер Скоблин, будущий муж Плевицкой.

Она села на учительское место, а ему пришлось устраиваться за первой партой.

Эмиграция обвиняла министров французского правительства в позорном покровительстве большевикам. Адвокат Рибе настаивал на вызове в суд министра внутренних дел Маркса Дормуа как свидетеля:

«Крепкий орешек, – подумал он с уважением, – случись что, так и не расколешь».

— Я утверждаю, что 23 сентября 1937 года, когда газеты сообщили об исчезновении генерала Миллера, советский полпред Потемкин был приглашен к председателю совета министров Франции. Глава правительства посоветовал Потемкину предложить Москве передать по радио на коротких волнах приказ пароходу «Мария Ульянова» немедленно вернуться во Францию.

– Я хорошо помню Костю Рогачева, – произнесла учительница так, будто вела диктант, – хороший парень, умный, открытый, с задатками лидера. Но такие дети встречаются в каждом выпуске, и в конце концов сливаются в единый образ. Я так хорошо запомнила его только потому, что его мать преподавала здесь историю.

Но некоторое время спустя министр внутренних дел Дормуа доложил главе правительства, что грузовик, на котором, как можно полагать, привезли Миллера, прибыл в Гавр слишком рано — в два часа дня, и, стало быть, этот след нельзя считать серьезным. Правительство отказалось поэтому от мысли послать за советским пароходом миноносец.

– А Давида Дымшица помните?

Только к вечеру того дня выяснилось, что грузовик прибыл в Гавр не в два часа, а между тремя и четырьмя часами, но тогда уже было поздно действовать. Почему это произошло? Из вполне достоверного источника мне известно: по выходе из кабинета главы правительства советский полпред Потемкин посетил своего друга Венсана Ориоля, министра юстиции. В результате этого визита Дормуа передал по телефону те сведения, о которых я говорил. Вот почему допрос господина Дормуа я считаю совершенно необходимым для выяснения дела…

– Только как тень Кости, – улыбнулась учительница, – о нем могу сказать одно: у него был абсолютный слух при полном отсутствии музыкальности.

Адвокат Рибе утверждал, что французская полиция, исполняя указания министра внутренних дел, фактически парализовала расследование дела о похищении генерала Миллера и запутывала следы, ведущие к большевикам, чтобы не испортить отношения с Советским Союзом.

– Как это?

— В полиции работают люди сообразительные, — говорил Рибе. — Они понимают волю министра с полуслова. Иначе невозможно объяснить непростительные промахи, совершенные полицией при расследовании этого дела. Они не нашли на бульваре Монморанси советского дома, находящегося в двухстах метрах от места встречи генерала Миллера со Скоблиным. Они не обыскали этот дом немедленно, сославшись на «дипломатическую неприкосновенность», которой в действительности никогда не существовало. Потому что через три недели, когда госпожа Миллер обратилась с письмом к президенту республики, обыск все-таки произвели. Но, конечно, через три недели он не дал никаких результатов… Гаврский след?.. Полиция сделала всё, чтобы им не заниматься.

– Такое бывает. Насколько мне помнится, он поступил в нашу школу только в восьмом или девятом классе, а до этого жил с родителями в глухомани, где музыкальная школа – это экзотика. Музыку в старших классах уже не преподают, но Давид приходил на репетиции нашего хора, я заметила, что у него абсолютный слух, и хотела развивать…

Адвокат просил суд допросить и руководителей полиции:

– А разве не надо начинать с раннего детства?

— Показания полицейских комиссаров обнаруживает странную картину. В силу каких-то административных влияний гаврский след не расследовался. Мы имеем основания полагать, что это было сделано с ведома и по желанию министра. На нем лежит ответственность за то, что гаврский след — самый важный, решающий в этом деле! — был оставлен. Мы придаем огромное значение допросу министра и начальника полиции. Прошу суд принять меры к их вызову.

– Это предпочтительно, но не обязательно. Можно и в сорок лет научиться играть на фортепьяно, а петь так и вовсе лучше после полового созревания. Только у Давида совсем не было интереса к музыке, он легко угадывал любую ноту, но красоты мелодии не чувствовал.

Начальник уголовного розыска Монданель, вызванный в суд, возражал:

– Зачем же тогда ходил на хор?

— Я решительно отвергаю подозрения в том, будто полиция руководствуется какими-либо посторонними соображениями. Наша задача раскрывать преступления, кто бы их ни совершал. Никогда на полицейских чиновников не оказывается политическое давление. В дни похищения генерала Миллера я был занят другим сенсационным преступлением — убийством бывшего агента советской разведки Игнатия Рейсса, который пытался расстаться с Москвой. В течение нескольких дней мы разыскали сообщников и арестовали Лидию Грозовскую, не останавливаясь перед тем, что она занимала должность секретаря в советском торгпредстве в Париже.

Но адвокат Рибе остановил полицейского:

Учительница улыбнулась:

— Ваш полицейский аппарат должен был наблюдать за Грозовской. Но полицейский аппарат в ведении министра Дормуа. И по приказу свыше Грозовской позволили бежать в посольском автомобиле.

– Ради девочки. Такая была красотка, пока она у меня пела, мы не испытывали недостатка в мужских голосах. К сожалению, не помню, как ее звали.

– Оксана?

Лидия Грозовская трудилась в советском торгпредстве. Французы освободили ее под залог в 50 тысяч франков. И она исчезла. Ее муж Арнольд Борисович Грозовский, лейтенант госбезопасности, работал в Париже под крышей полпредства. Он служил связным Рейсса. Это была его первая командировка за границу. Вдова убитого разведчика Элизабет Порецкая писала: «Он ничего не знал о Европе, не владел ни одним европейским языком».

Учительница нахмурилась:

Адвокат вызвал в суд полицейского комиссара Шовино из портового Гавра, уволенного за рапорт, «убийственный для большевиков». Проведенное им расследование указывало на участие советских агентов в похищении. Приехавший из Парижа министерский начальник высказал Шовино неудовольствие прямо на вокзале:

– Боюсь соврать, но, кажется, да. А вы откуда знаете?

— Черт знает, какой рапорт вы написали! Так можно испортить наши отношения с советским полпредством.

– Дымшиц женат на своей однокласснице по имени Оксана.

В суде министерский чиновник отказывался от своих слов:

– Надо же! – всплеснула руками учительница. – Такая красивая девочка! Парнишка вроде был хороший, но ведь не на что посмотреть! Низкоранговый самец, как теперь дети выражаются. Или, как говорило наше поколение: ни кожи ни рожи, ни ума, ни фантазии.

— Я этого не мог сказать.

– Понятно. Попробуйте, пожалуйста, вспомнить что-нибудь об этих детях. Все что угодно.

Но Шовино стоял на своем:

Помедлив, учительница вздохнула:

— Вы еще прибавили: «Министр вне себя от гнева».

– Нет, ничего. Остались только стереотипы: первая красавица, первый красавец и серое пятно.

Министр внутренних дел не пожелал прийти. Его письмо зачитали в суде:

– Стало быть, серое пятно был влюблен в первую красавицу, а она?

– Оксана, кажется, была серьезная девочка, но точно не могу вам сказать. Единственное, думаю, если бы с этими детьми была связана какая-то история, я бы запомнила. Возможно, не подробности истории, но самих детей точно помнила бы лучше, чем сейчас. Ни беременности, ни дуэлей, ни попытки суицида точно не случалось, это могу гарантировать.

«Господин председатель, при всём моем уважении к правосудию, я, к сожалению, не могу ответить на вызов суда. Сожалею об этом тем более, что меня тронула весьма учтивая форма, в какой суд выразил желание выслушать меня.

Если бы мое показание могло содействовать выяснению истины и принести какую-либо пользу, я дал бы его, не колеблясь. Но я ничего не знаю по делу, которое слушается в суде присяжных.

– Хорошо, а первый красавец?

Кроме того, я считаю невозможным давать объяснения по поводу действий правительства. Отчитываться в них, если нужно, я могу только перед парламентом и избирательным корпусом. Таково неизменное министерское правило, и я его уважаю. Так учит и республиканская доктрина, которой я верен. Судебная власть, справедливо гордящаяся своей независимостью, не станет, разумеется, упрекать меня в этом.

Позиция, которую я занял, ничуть не вызвана желанием уклониться от критических замечаний или каких-либо вопросов: и те и другие не достигли бы цели, не могли бы задеть меня. Всегда на всех должностях, какие занимал, я давал моим подчиненным твердые и ясные указания выполнять долг с максимальной быстротой, руководясь единственной целью установить истину.

– Рогачев-то? Не помню, чтобы он по кому-то сох. Наверное, нет, потому что иначе мне мамаша в учительской все уши прожужжала бы, а предмет его страсти загнобила по самую шляпку. Жуткая была баба, и, как Бог послал ей хорошего сына, совершенно непонятно.

Примите и проч.

Маркс Дормуа».

– Жуткая в каком плане?

Морис Рибе тут же отозвался на его слова:

– Во всех. Просто космическая ханжа, из тех, которые первыми схватят, что плохо лежит, потому что лучше пусть честному человеку достанется, чем настоящие воры приберут. Редкая была мастерица на духоподъемные речи, ученикам так объясняла про высокие идеалы, что лучше не придумаешь, но со звонком превращалась в дикую мразь. Все время прибеднялась, что вдова, одна поднимает ребенка. Мы сначала смеялись, нашла чем удивить, у нас девяносто процентов педсостава матери-одиночки, а десять – физрук и военрук, но оказалось, суть не в этом. Мы разведенки или родили без мужа, то есть сами виноваты, а она вдова, безвинная жертва злого рока, поэтому педагоги просто обязаны ей заранее давать варианты контрольных для сына. Везде ведь блат, все куплено, честному человеку не пробиться, так пусть у несчастного, но гениального сиротки появится хоть маленький шансик.

— Мы все здесь сожалеем об отсутствии министра Дормуа. Так как можем констатировать странное совпадение полицейской бездеятельности с некоторыми более или менее таинственными телефонными звонками. Министр Дормуа в первые же дни после похищения генерала Миллера принял его сына Николая Евгеньевича и, положив руку на сердце, как это полагается, торжественно ему обещал, что «ничего не будет упущено для торжества правды и для розыска похитителей, что Франция выполнит свой долг» — и он подчеркнул это — «против всех, кто бы это ни был!». Но всё это были только пустые слова! — воскликнул адвокат. — Чтобы усыпить бдительность и погасить гнев! Министр Дормуа, должно быть, весело смеялся, когда сын генерала Миллера уходил от него! В это же самое время министр юстиции Венсан Ориоль сообщил ему, что советское полпредство протестует против обвинений, просит не вмешивать их в это дело и не привлекать внимание французского общественного мнения к советскому следу!

– И давали?

Венсан Ориоль — крупная фигура во французской политической истории. До Второй мировой войны был министром финансов, министром юстиции. В войну присоединился к Шарлю де Голлю, после войны был избран председателем Национального собрания и президентом республики. Один из лидеров социалистической партии, он симпатизировал Советскому Союзу.

– Кто как, – усмехнулась учительница, – я-то, слава богу, не участвовала в этом флеш-мобе, музыка ни на что не влияет, большинство шло у нее на поводу, зато математичка держалась как партизан. Говорила, что четверки с ее стороны – уже акт гигантского уважения к вдовьей и сиротской доле. Рогачева до последнего надеялась, что та одумается и исправит отметки, но после того как Костя выпустился без медали, она как с цепи сорвалась. Жалобы и кляузы хлынули потоком, так что бедной Зое Михайловне пришлось перейти в школу попроще, и то Рогачева бесилась, что рук не хватает там ее достать.

— Министр Дормуа, — продолжал адвокат, — высказал полиции, которая ему подчиняется, пожелание сделать так, чтобы советское правительство оказалось незамешанным в этом деле. Будьте покойны, полиция понимает с полуслова!

Зиганшин оставил учительнице свою визитку, попросив сразу звонить, если вспомнит что-нибудь интересное, и вернулся на службу.

Вот как развивалась история с Шовино, полицейским комиссаром из Гавра. Его вызвал начальник уголовного розыска:

«Лучше бы пожрал, – с раздражением думал он, – тоже еще патер Браун выискался! Узнал ты, что у Давида Ильича абсолютный слух, а мамаша Рогачева – стерва, и что дальше? Что ты вообще хотел? Какую версию родить? Что какой-то псих взорвал Дымшица с Рогачевым, потому что те сорок лет назад не дали ему списать домашку? Или потомки математички решили вернуть справедливость? Господи, какая глупость! Нет, как сказала бы Анжелика Станиславовна, давай-ка, родимый, соберись и ищи не там, где светло, а там, где потерял!»

— Это вы, господин Шовино, прислали нам рапорт относительно советского грузовика в Гавре? У меня есть только один вопрос: вы видели там генерала Миллера?

* * *

— Нет, господин комиссар, я не видел Миллера. Но я видел дипломатическую камионетку, которая вплотную подошла к борту парохода. Я видел большой и тяжелый чемодан. Понадобились четыре матроса, чтобы его нести. Вот на это я обратил внимание. И в день похищения советский грузовой пароход покинул Гавр при очень таинственных обстоятельствах.

Маргарита волновалась перед встречей с Вадимом и тысячу раз хваталась за телефон, чтобы все отменить. Нельзя это, нехорошо, но теперь так редко удается поговорить с живым человеком!

— Итак, вы не видели Миллера… Вы ничего не видели. Убирайтесь!

Кости не стало, а больше она никому не нужна. Все друзья семьи были его друзьями и не собираются нянчиться с бедной вдовой. Даже Дава… Они с Оксаной терпели ее, как жену Кости, а сама по себе она им неинтересна. Хуже того, противна, и нельзя на это обижаться, потому что она бездействовала. Не заставила маму тогда продать картины.

Комиссара Шовино попросили переписать рапорт. Он отказался. Его перевели на более низкую должность. Он предпочел выйти в отставку… Его история произвела впечатление на присяжных.

Наверное, Давида с женой тошнило от каждой ее улыбки, но ради Кости они терпели, а теперь его нет.

Защитник Максимилиан Филоненко напрасно просил присяжных обратить внимание на слова жены генерала Скоблина о том, что ее «муж никогда не посвящал ее в свои дела». В зале суда никто не верил Плевицкой. И адвокат безуспешно пытался посеять сомнения в достоверности письма, которое оставил в штабе РОВСа Миллер, отправляясь на встречу с немцами, организованную Скоблиным.

И она тоже скоро исчезнет, потому что была только Костиной тенью…

Генерала Кусонского, начальника канцелярии РОВСа, председатель суда отчитал:

Почему-то сделалось очень грустно от этой мысли.

— Вы совершили две тяжелые ошибки. Вскрыли письмо слишком поздно. А затем, вместо того чтобы сразу предупредить полицию, начали допрашивать Скоблина, вступили в разговоры с адмиралом Кедровым и, в конце концов, выпустили Скоблина.

Маргарита открыла шкаф, чтобы выбрать для встречи такую одежду, которая ясно покажет Вадиму, что никакой романтики между ними нет и быть не может, и вдруг заметила, что Костина половина шкафа гораздо больше, чем у нее. «Так нельзя говорить, – усмехнулась Маргарита, – половины равны по определению, но суть в том, что почти все пространство занято Костиными костюмами, а мои три платья сиротливо жмутся в углу. Ну ладно, еще сарафан, юбочка и брючный костюм. Все. Интересно, почему я восемнадцать лет не замечала этой асимметрии?»

Готовясь к ответу, генерал Кусонский стал улыбаться. Председатель пришел в ярость:

— Вы улыбаетесь, господин Кусонский? По-моему, это не смешно. Если бы вы не мешкали, Скоблин сидел бы сегодня на скамье подсудимых рядом с Плевицкой.

Адмирал Кедров, который остался в штабе РОВСа за старшего, заявил:

Заглянула в отделение с полками: та же картина. Сплошные Костины джемперы, свитера с высоким воротом, тонкой шерсти и грубой вязки, разных цветов. Отдельно лежат нераспечатанные сорочки – Косте нравилось, когда есть запас, и только одна полочка занята Маргаритиным хабаром: несколько пуловеров и шерстяная жаккардовая кофта, дорогая, качественная, но невыносимо старушечья.

— Скоблин привел генерала Миллера на свидание, толкнул в ворота виллы на бульваре Монморанси. Там генерала Миллера убили, уложили тело в ящик и увезли на советском пароходе в Россию.

Ящики тоже заполнены бельем мужа, все аккуратно сложено, скрученные бомбочкой носки в ячейках (специально была куплена такая штука в магазине «Икея»). А ее колготки лежат будто подброшенные.

Адвокат Плевицкой возразил:

— Суд пытаются убедить в том, что преступление совершено Советами, но в деле нет решительно никаких указаний на это.

Маргарита захлопнула шкаф. Какая глупость лезет в голову, господи! Костя был публичный человек, много выступал, общался с высокопоставленными людьми, естественно, он должен был выглядеть безупречно. Да, если сейчас она откроет обувницу, тоже увидит ботинки мужа, ну и что? Именно обувь создает облик человека, ею ни в коем случае нельзя пренебрегать.

Адвокат Морис Рибе тут же заметил:

— Я и не знал, что вы — адвокат советского правительства.

«И одеколон, – будто какой-то черт шепнул ей на ухо, – его парфюмерия в три раза дороже твоей».

На следствии и на суде Надежда Плевицкая по совету своих адвокатов утверждала, что на большевиков никогда не работала и не знала, чем занимался ее муж, что не знала, зачем ее мужа вызвали той ночью в РОВС. Она не слышала, как полковник Мацылев сказал Скоблину через дверь, что генерал Миллер исчез, а сам Скоблин, уходя, ничего ей не объяснил.

«Потому что я сама ему все это покупала, – отрезала Маргарита. – Косте плевать было на свою внешность, только нужно выглядеть соответственно общественному положению. Он зарабатывал деньги своими выступлениями, а я сидела дома и ни черта не делала. Так у меня в комоде целый ящик домашней одежды, и не каких-то там фланелевых халатов за пятьсот рублей, а красивых платьев, купленных в дорогих магазинах. Жаловаться нечего».

Следователь спрашивал ее:

— Но когда полковник Мацылев вернулся без вашего мужа, почему у вас возникла мысль, что его в чем-то заподозрили? Разве вы не говорили того, что, заподозренный, ваш муж мог не снести оскорбления, покончить с собой?

Она снова открыла шкаф и выложила на кровать брючный костюм и темное платье. Классическое платье цвета маренго в мелкую клетку они выбрали вместе с мужем, Маргарите оно не очень нравилось, и сидело, на ее взгляд, плоховато, но Костя был в восторге. А брючный костюм она купила сама. Маргарита улыбнулась, так ясно вспомнился тот день. Она получила деньги за корректуру (Костин редактор подбрасывал ей иногда халтурку, гонорары задерживали и задерживали, а потом вдруг раз! И выплатили сразу огромную сумму).

Плевицкая отрекалась от своих слов:

Маргарита отправилась в торговый центр с твердым намерением купить подарки маме и Косте, но, увидев этот костюм в витрине, оказалась заворожена им, как Буратино видом театра. Вообще она была равнодушна к шопингу, но иногда случались озарения: Маргарита видела вещь и понимала, что она должна ей принадлежать во что бы то ни стало. Редко такое бывало, наверное, раз пять-шесть за всю ее жизнь. Блузочка с вышивкой, туфли из кожаных лоскутиков, юбка-солнце с широким поясом и шнуровкой, теперь вот костюм.

— Нет, я этого не говорила! Я не думала, что моего мужа могли в чем-то подозревать.

В том, что он стоит почти ровно столько же, сколько составил ее гонорар, Маргарита увидела знак судьбы, а что оказался именно ее размера, – сигнал провидения, пренебречь которым просто преступно.

— Когда вы узнали об исчезновении генерала Миллера?

На подарки ничего не оставалось, и совесть подняла голову, но Маргарита успокоила ее обещанием приналечь на корректуру. Прямо из примерочной позвонила редактору с просьбой о новой работе. Редактор обещал давать столько, сколько она захочет, и даже немножко больше, потому что лучше Маргариты корректора нет.

— Узнала от полковника Мацылева тогда, когда он приехал ночью спрашивать, не вернулся ли Николай Владимирович.

Немного опьянев от похвал, и от вида себя в новом костюме, и от казавшегося искренним одобрения продавщицы, Маргарита оплатила покупку.

— Вспомните точно, что вы тогда сказали. Какими были ваши первые слова?

Почему-то ей представлялось, что домашние обрадуются, но увы…

— Ну, как я могу вспомнить?.. Я страшно испугалась, начала спрашивать: «Где мой муж? Что вы сделали с ним?» Потом, когда полковник Мацылев сказал, что с ним приехали адмирал Кедров и генерал Кусонский и они ждут на улице, я высунулась в окно и крикнула, что Николай Владимирович, может быть, у Миллера или в Галлиполийском собрании. А они мне сказали: «Когда Николай Владимирович вернется, пришлите его в полицейский комиссариат. Мы все сейчас туда едем».

Мама строго заметила, что предпочла бы видеть дочь не в красивой одежде, а доброй и ответственной женщиной, которая понимает, что раз уж живет на чужой счет, то не имеет права баловать себя, когда ей случайно подворачиваются деньги. Другая бы внесла сумму в общий семейный котел, по крайней мере полюбопытствовала, нет ли у людей, которые ее много лет обеспечивают, какой-нибудь потребности, более насущной, чем броская и безвкусная шмотка.

— Считаете ли вы вашего мужа виновным в похищении генерала Миллера? — спрашивали ее.

Костя, наоборот, засмеялся, сказал, что любит быть кормильцем семьи и только приветствует мотовство супруги, только лучше бы ей ходить на шопинг вместе с ним или хоть с Оксаной. Потому что костюм на ней совершенно не сидит, подчеркивает недостатки фигуры и бледность лица, и добросовестная продавщица должна была предложить клиентке что-то другое, более подходящее, а не втюхивать залежалый товар.

— Не знаю… Раз он мог бросить меня, значит, правда, случилось что-то невероятное. Я не могу допустить, что он виноват, считала его порядочным, честным человеком. Нет, невозможно допустить… Но записка генерала Миллера и то, что он меня бросил, — против него.

— Умоляем вас, скажите правду!

После этих слов мужа Маргарита почти не носила костюм, только все равно приятно было думать, что он у нее есть.

— Не знаю. Я правду говорю. Я ничего, ровно ничего не знала.

Суд вызвал на допрос и Антона Ивановича Деникина. На вопрос судьи, не состоит ли он в родстве с обвиняемой, Деникин ответил:

А редактор, кстати, не выполнил свое обещание, никогда больше не предлагал работу.

— Бог спас!

Опустившись на краешек кровати, Маргарита попыталась заплакать. Ничего не вышло. И привычное чувство вины тоже куда-то испарилось.

Судья спросил:

«Ты давай осознай свое поведение! – воскликнула Маргарита в тщетной надежде вернуть в сердце боль и раскаяние, – у тебя умер муж, а ты возмущаешься, что у него было больше одежды, чем у тебя! И собираешься на свидание, что вообще не лезет ни в какие ворота! Ты – холодная и бездушная эгоистка, и имеешь право только на отчаяние! Вместо того чтобы бежать на гулянку, задравши хвост, перечитай-ка лучше Уайльда!»

— Знали вы Скоблина?

Маргарита передернулась. Все-таки Уайльда в ее детстве было многовато, особенно сказки «Великан-эгоист», которую мама заставляла перечитывать при каждой провинности.

— Знал. Скоблин с первых дней участвовал в Добровольческой армии, которой я командовал.

В уме она понимала, что ведет себя отвратительно, а сердце почему-то билось ровно и спокойно, и совершенно не хотелось думать, какая она ужасная, а только лишь о том, что выбрать – костюм или платье. Эх, не зря мама называла ее психопаткой!

— Знали ли вы его в Париже?

Маргарита потянулась к платью – серое, простое, оно идеально подходит для вдовы, но нет. Лучше она наденет костюм, и пусть он подчеркнет недостатки фигуры и бледность лица, Вадим увидит, что она совсем непривлекательная, и не захочет больше с ней встречаться.

— Встречался в военных собраниях, но никогда не разговаривал и не здоровался.

Одевшись, она покрутилась перед зеркалом и не нашла в своем облике особых изъянов. Но Косте виднее, он мужчина. На лацкане была приколота очень красивая брошка в виде букетика цветов, подарок мужа. Вдруг Маргарита вспомнила эпизод из любимого сериала, где главная злодейка говорит недотепе-героине, что брошки носят только пенсионерки.

Антон Иванович лукавил. Или уверился, что так и было. Прежде он вполне симпатизировал командиру корниловцев, вел себя с Николаем Владимировичем по-дружески.

«Глупости, – улыбнулась она, – сериал-то американский, а у нас не так».

— Знали ли вы Плевицкую?

Но брошку все-таки сняла и убрала в шкатулку с драгоценностями.

— Никогда не был знаком, не посещал ее дома, не разговаривал и даже ни на одном концерте ее не был, — отрезал Деникин. — За несколько дней до похищения генерала Миллера Скоблин познакомил меня с ней на корниловском банкете.



Прокурор Фаш спросил:

Они договорились встретиться в кофейне на Васильевском острове, и Маргарита, предвидя трудности с парковкой, поехала на трамвае, но теперь, глядя в окно, замечала не прекрасную архитектуру домов, а дорожные знаки, и думала, как станет действовать на перекрестке.

— Скоблин был у вас с визитом 22 сентября?

«Скажу ему, что только что овдовела, выпью кофе и уйду, а вечером покатаюсь, – решила она, – вот прямо здесь и проеду, пока помню. Или нет, лучше в «Ленту» махну, потому что у любого путешествия должна быть цель. Главное, алкоголь не буду ни под каким видом».

— Скоблин, капитан Григуль и полковник Трошин приехали благодарить меня за участие в корниловском банкете. В то время генерал Миллер был уже похищен.

Прекрасный план, но, войдя в кофейню и в тусклом освещении зала едва разглядев за столиком Вадима, Маргарита вдруг поняла, как по-идиотски будут выглядеть ее запоздалые признания.

— Не предлагал ли Скоблин совершить в его автомобиле путешествие в Брюссель на корниловский праздник?

Вадим ничего еще ей не предлагал, кроме чашки кофе, так что верещать о потере мужа и своей глубокой скорби будет неуместно.

— Предлагал раньше два раза совершить поездку в его автомобиле, то было третье предложение.

— Почему вы отказались?

Поэтому она просто улыбнулась и села на стул, который Вадим вежливо подвинул для нее.

— Я всегда… вернее, с 1927 года подозревал его в большевизанстве.

Кроме кофе, он заказал блюдо с маленькими пирожными, и Маргарита взяла одно, чтобы не обижать. В детстве у нее была небольшая склонность к полноте, но Костя ценил в женщинах стройность и изящество, так что Маргарита не ела сладкого и мучного с тех пор, как Костю полюбила. А когда вышла замуж, пришлось удвоить усилия, ведь не хотелось превращаться в одну из тех теток, которые, считая, что цель достигнута, расслабляются и начинают жрать все, что не приколочено.

— Вы его опасались или ее?

После многих лет воздержания вкус сахара показался неприятным и навязчивым, и Маргарита поскорее запила его глотком кофе.

— Обоим не доверял.

— Вы убеждены, что Скоблин был советским агентом, но доказательств не имеете? — спросил адвокат Филоненко.

Неловкая пауза, всегда предшествующая диалогу малознакомых людей, оказалась у них совсем короткой: от чашек еще поднимался дымок, а Маргарита с Вадимом уже болтали о прочитанных книгах, перескакивая с темы на тему так, будто знали друг друга с детства.

— Да.

Она вдруг поняла, что испытывает редкое для себя состояние душевного покоя. Угрызения совести почему-то не мучили, но и романтика тоже не будоражила.

— Знаете ли точно, что Плевицкая была сообщницей в похищении генерала Миллера?

Просто приятный человек и интересный собеседник. Он даже не сказал дежурную фразу, что она прекрасно выглядит. Вероятно, костюм делает из нее такую каракатицу, что Вадим не захотел опускаться до откровенной лжи.

— Нет.

Маргарита улыбнулась, и Вадим улыбнулся ей в ответ.

— Думаете ли, что она знала заранее о преступлении?

«А Костя обязательно спрашивал, что именно меня развеселило». И даже от этой скверной мысли она не почувствовала себя предательницей, хотя давно должна уже была.

— Убежден, — коротко ответил генерал Деникин.

Тут ожил мобильный Вадима. Извинившись, он ответил и, послушав несколько минут, нахмурился.

Впоследствии Антон Иванович рассказывал своему биографу, что Скоблин трижды собирался похитить и его самого. Однажды Скоблин приехал к нему на парижскую квартиру и предложил в знак любезности отвезти его на автомобиле к семье. Но во время разговора появился высокий и крепкий казак, которого Деникин нанял натирать полы и вообще убираться. Скоблин откланялся и ушел. Из окна Антон Иванович увидел, что в машине Скоблина сидели два каких-то человека. В другой раз вновь предлагал отвезти Деникина — на сей раз на банкет корниловцев в Бельгию. И уже 22 сентября 1937 года в присутствии полковника Трошина и капитана Григуля Скоблин опять вызвался доставить Деникина к семье. Антон Иванович пришел к выводу, что советская разведка намеревалась и его захватить. Двойное похищение означало бы такой удар по эмиграции, от которого она уже не оправилась бы.

– Нет… Ну нет… Ну нет-нет-нет… Ладно, буду. Готовьте стол.

Адвокат Рибе полностью сосредоточился на Надежде Васильевне Плевицкой. Он назвал все ее показания ложью.

Он быстро поднялся и жестом подозвал официанта.

– Простите, Маргарита, вынужден уйти по работе. Вы не за рулем?

— Когда в первый раз допрашивали Плевицкую в судебной полиции, от нее потребовали указать ее времяпрепровождение. Вы увидите, господа присяжные, что 22 сентября Плевицкая старалась всячески подогнать часы своих свиданий так, чтобы создать алиби своему мужу. Тщательное изучение всех досье этого дела, показаний Плевицкой и показаний свидетелей, которые вы здесь слышали, дадут вам уверенность, что эта женщина сделала всё, чтобы доказать, будто в это утро муж ее не покидал и что их видели свидетели.

– К сожалению, нет.

Он зачитывал ее показания пункт за пунктом и методично опровергал.

– Хорошо, сейчас вызову нам такси, только вам отдельную машину, потому что время дорого. Не сердитесь, пожалуйста.

«Мой муж, — говорит Плевицкая, — вышел один утром из отеля за своей машиной в 11 часов утра».

Он одновременно расплачивался по счету и заказывал машины через приложение в мобильнике, и выходило так четко, что Маргарита невольно залюбовалась.

— Ложь! — громко констатировал Рибе. — И это не простая ошибка памяти, как вам, наверное, будет доказывать защита. Это — ложь! Смотрите, эта ложь продолжается и дальше.