Он просил о содействии своего недавнего начальника в Харькове — Владимира Петровича Карелина. В контрразведывательном отделе ГПУ Украины он руководил работой Ковальского, затем возглавил ИНО. Со временем Карелина переведут в Москву заместителем начальника 5-го (особого) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, произведут в майоры госбезопасности, а потом расстреляют.
Второе письмо было адресовано жене, Ковальский ее очень любил и вообще был преданным семьянином.
«Вена, 26.5.30 г.
Дорогая Рая!
О себе я, конечно, писать не буду, так как ни в чем не изменился, но напишу пару слов о своих путевых впечатлениях.
Начинаю из Ленинграда. В Ленинграде я попал на немецкий пароход „Саксен“. Первое, что бросилось в глаза, — это немецкая чопорность и вежливость, а дальше — дальше, думаю, самое главное, — обилие питания. Здесь я вспомнил Витусю — как было бы хорошо ее так попитать.
20-го я уже был в Штеттине — маленький чопорный немецкий городок: чистота, опрятность, обилие магазинов, товаров, продуктов и поразительная пустота в магазинах. Если у нас в Церобкопах и ГУМах можно оставить по одному продавцу, который бы знал по-русски только одну фразу: „Ничего нет“, то в Германии и Австрии надо ставить того же продавца, который говорил бы: „Никого нет“.
С первого взгляда можно судить о покупательной способности страны, а отсюда и все экономические выводы.
Дальше о заграничной дешевизне — всё это ложь; правда, дешево, но всё это дрянь, а если хочешь достать приличную вещь, надо заплатить, и приличные деньги.
Разница только та, что у нас при наличии денег нельзя ничего купить. Здесь же при наличии денег можно достать всё, а также можно и всех купить, думаю, вплоть до верхушек… У меня есть веские данные, позволяющие так говорить.
В Берлине был всего один день, так что хорошо его не рассмотрел.
22-го приехал в Вену.
Что такое Вена?
Большое кафе-ресторан, которое имеет 1,3 миллиона населения, из коих 200 тысяч безработных и столько же полицейских. Никогда не мог себе представить такого количества ресторанов — правда, почти все пустые, или в них сидит человек с видом знатного бюргера и пьет „соду“ за 40 грошей, то есть 13 коп., а пьет-то он эту соду с трех часов дня до двух ночи — в будни, а в праздники до четырех часов — занятие довольно веселое.
Да, я еще хотел сказать об одном классе населения — это „деми-бо-монд“. Если я не ошибаюсь в смысле преуменьшения, то 15 процентов женщин в Вене продаются, а расценка, а также и социальное положение этого товара довольно разное — от одного шиллинга (то есть 30 коп.) и до тысяч. Есть профессиональные, зарегистрированные в полиции с особыми карточками, есть прикрывающиеся сутенерами, а большинство прикрывается мужьями.
Одним словом, торговля идет вовсю.
Соблазнительного очень много, но, сопоставляя два мира: мир капиталистический и наш новый мир — социалистического переустройства и проанализировав глубоко эти две противоположные системы, я вновь убеждаюсь, что социалистическое переустройство быта — это не эксперимент, как принято у нас среди многих думать, а это единственный выход из того капиталистического тупика, в который зашел весь мир.
Но должен тебе сказать, что здесь человеку, который хоть немного колеблется в своем политическом кредо, устоять очень трудно и, перенеся всю трудность материальной жизни в СССР и вкусив все внешние блага жизни в Европе с ее кафе, минетами и менуэтами, могли вполне естественно не захотеть возвращаться назад и пойдут по линии Беседовских…
Но говорить о минусах достаточно, надо поговорить и о плюсах, а их также довольно много, что стоит одна только техника Германии. Догнать и перегнать Германию нам очень трудно, но наша воля, а главное, поднятие нашего культурного уровня должны нас поставить на первый план перед Германией, но для этого надо учиться, учиться и учиться.
Я прошу тебя, передай эти заветы Ляле, а также внуши Виточке, что спасение для нас, „завязших по колено в грязи“, — это учение.
Присмотри, если будет случай, для Виты и Ляли какую-нибудь старуху или из разорившихся „бывших“, которая владела бы немецким языком, и, может, она за небольшую плату и за стол и комнату согласится жить у нас и давать уроки Ляле, а также ухаживать за Витой.
Я на себе испытываю, как трудно без совершенного знания языка.
Ну, пока на сегодня довольно.
Письма я буду тебе писать каждые две недели. Пиши подробно о себе и о всех вас — бумаги не жалей, а время урывай.
Пиши, как вопрос с деньгами, — получила ли ты в „Радянськой Спилке“, если нет — через Шурку (я ему об этом говорил).
Когда приеду, еще не знаю.
Ваш П.
Р. S. Береги Виту. Ведь ты знаешь, что это мой кумир. И я бы хотел, чтобы она была моей сменой и честно разгладила мои ошибки».
Пока обсуждался вопрос о том, как Ковальского использовать, он в Вене впервые за многие годы наслаждался спокойной, сытной и комфортной жизнью. Сочинял письма жене в Харьков. Письма пересылались в Москву вместе со всей почтой резидентуры. Поступали в Иностранный отдел ОГПУ. С них снимались машинописные копии и хранились в личном деле агента. Оригиналы пересылали в ГПУ Украины.
Харьковские чекисты приглашали к себе жену Ковальского Раису Михайловну Подлуцкую и давали ей прочитать послание от Петра Георгиевича. Забирать письма домой ей не разрешали. В Харькове никто не должен был знать, что скромный бухгалтер Ковальский командирован за границу, в Австрию.
Сотрудники обоих иностранных отделов — союзного и украинского ГПУ — читали письма Ковальского внимательнее, чем его жена. Об этом свидетельствуют пометки, сделанные на письмах. Чекисты дорого бы дали за возможность узнать, понимал ли опытный Ковальский, что его послания не пройдут мимо ОГПУ? Или наивно верил, что письма, не распечатав, передадут его жене?
В любом случае знакомиться с его письмами было полезно. Если он искренен с женой, то можно выяснить, что у него на уме. Если он хотел произвести благоприятное впечатление на свое начальство, то важно понять, что именно Ковальский намерен внушить своим начальникам и что — скрыть?
Некоторые письма его жена так и не увидела. И не все ее послания передали Петру Ковальскому.
«Дорогой Раек!
Превратившись в „европейца“, я настоящее письмо начинаю писать, как это принято, в кафе — в кафе, в котором играет „русский национальный оркестр“ (другими словами — бывшие белые офицеры).
Раек, ты себе не можешь представить, какая это сволочь и какие это беспринципные люди — эти носители „идеи Великой России“, людишки, которые за алтын могут продать себя со всем барахлом, а о их „высоких принципах“ и говорить не приходится, но, конечно, не проходит и вечера без „Боже, Царя храни“, а ты себе представить не можешь, как смешно слушать, когда эта мразь распевает „свой“ национальный гимн перед пьяной публикой в кабаке (конечно, поется гимн только стоя).
Ну, перестану говорить об этой мрази, а скажу вообще пару слов из моих наблюдений.
Чем дольше я живу в этой гнилой Европе, тем больше я начинаю ценить и любить нашу необъятную страну. Что такое жизнь здесь — это большой публичный дом, как в прямом, так и в переносном смысле.
Детка, ты себе представишь не можешь, как мне хочется всё бросить и ехать, лететь, бежать туда, где строится новая здоровая жизнь. Я знаю, что ты, прочтя эти строки, улыбнешься и скажешь: „Хорошо рассуждать тебе, сытому и одетому“. Но вспомни, Раек, как тяжело было тебе рожать Витусю, а теперь посмотри, какая прелесть, — так и наша страна находится в родовых судорогах, и близок тот день, когда мы увидим здоровое растущее дитя.
Довольно философии.
Не пишу по существу твоих писем, так как получил только N 1. Сегодня буду говорить с ребятами и думаю как-либо наладить это дело.
Пиши много и чаще. Целую вас всех — Ваш Петя.
Р. S. Пиши больше о Витусе и Ляле, а также о себе.
Петя».
«Ребята», то есть сотрудники венской резидентуры ОГПУ, при встрече с Петром Ковальским с трудом скрывали раздражение. У них была своя работа. Центр давал одно задание за другим, требуя новых вербовок, более интенсивного использования уже заагентуренных источников.
А Петр Георгиевич, радуясь закордонной жизни, и не подозревал, что венский резидент каждый раз, когда о нем заходила речь, твердил, что Ковальский бездельничает и зря проедает народные деньги.
Резидента еще злило то, что Ковальский аккуратно нумеровал письма и неизменно выражал неудовольствие неспешностью чекистов в доставке его посланий жене Рае.
«Дорогие мои!
Со мной случилось то же самое, что и с тобой при посылке письма N 3, — то есть когда я собрался отправлять письмо, то получил сразу твои письма N 2,3,4 (хороша почта!), и поэтому я посылаю сразу два письма.
Раек! Ты не должна удивляться задержке писем, на это может быть много причин, и, не ожидая от меня писем, пиши мне регулярно каждые две недели. И с своей стороны при возможности буду поступать так же (пишу „при возможности“ ввиду того, что, как ты сама знаешь, я иногда не смогу просто технически передать тебе письмо).
Ты пишешь, что тебе писать не о чем, а мне можно писать о многом, но, мне кажется, наоборот: у вас зарождается новая жизнь, развивается, растет и каждую минуту дает что-либо новое, а у нас (говорю о Европе) это гниющая старуха, доживающая свои последние дни. Да и по другой причине я не могу много писать — если ты мне письмо можешь писать в течение двух недель и в последний день заложить в конверт все исписанные листы и отослать, то я должен писать письмо перед самым отправлением его.
Дорогая детка, я очень благодарен тебе за присланную фотографию, но меня очень огорчает, что на ней нет Лялиной рожицы. Надеюсь, что ты постараешься это исправить, а также пришли хорошую Витусину карточку 9×12, я отдам ее увеличить (у меня есть знакомый русский фотограф) до портретного размера.
На квартире, где я живу, есть маленькая девочка, и я по утрам с ней забавляюсь, мысленно отождествляя ее с Витусей.
Ты пишешь о Леночке, о том, что она хочет давать уроки иностранного языка Ляле, но ведь она знает только французский, а я бы хотел, чтобы Ляля и Вита сейчас изучали немецкий язык, а также советую заняться этим их мамаше!
Не особенно доверяй „Леночке“, думаю, что она способна на провокацию, а особенно „их“ всех заинтересовало мое внезапное исчезновение и долгое невозвращение. Я считаю, что тебе надо лично видеться с „ребятами“, а не действовать через Шуру. Постарайся поговорить с Владимиром Петровичем (Карелин из ГПУ Украины. — Л. М.) и возьми у него удостоверение в том, что я призван в ряды РККА и нахожусь в распоряжении Особой Дальневосточной армии.
Имей в виду, что с „ребятами“ в центре я договорился, что ту же сумму ты получаешь от харьковского центра.
События развиваются, и я могу задержаться здесь на более продолжительный срок, чем мы предполагали, и ты, пожалуйста, не нервничай и больше растирайся холодной водой.
Ты меня успокаиваешь и просишь не тосковать и не нервничать. Дорогая моя, не тосковать по своей стране и вам я не могу. Не нервничать по своей натуре я не могу. Терять же бодрость духа в нашей работе я не имею права — ведь не для забавы и развлечения я сюда приехал! Ты себе представить не можешь, как хочется сделать для нашего Большого дела больше и лучше, как приятно чувствовать, что ты маленькое и активное звено в стройке новой жизни, и какая гордость в сознании, что тебе хоть частично доверили охрану спокойствия стройки этого нового мира и что ты стоишь часовым на границах жизни и смерти.
Наша кротовая работа когда-либо будет оценена историей, и нам, безымянным или многоименным, воздадут должное.
Скажу пару слов о себе. Жив, здоров, поправился на три с половиной килограмма, то есть на семь фунтов, всё свободное время болтаюсь в горах (живу в отрогах Альп). Ты себе не можешь представить, какая это прелесть в сочетании дикой природы с культурой! Что Европа, конечно, далеко впереди нас, то это всем известно, но, видя эти достижения культуры и техники, хочется скорее сесть на „наш паровоз“ (время покажет, „кто кого“, когда наш паровоз, неся твердо свою пятиконечную звезду, обгоняет паровоз с фашистским знаком) и обогнать гнилую Европу.
Как иллюстрацию развития путей сообщения могу сообщить следующее: курорт, в котором я живу, связан с центром: 76 пар поездов, 46 пар электрических поездов, 21 автобусный рейс.
Что касается жизни, то это предсмертная агония: достать можно всё, но на что может достать это всё рабочий? А вот ответ — экономический крах невероятный. Каждый день банкротства за банкротствами, рабочие получают мизерные оклады, а именно от 20 до 50 шиллингов, то есть 6–15 руб., служащий и средний интеллигент столько же, и вот всё это тянется к тем, которые справляют „пир во время чумы“ и боятся оглянуться на восток, где горит заря нашей звезды.
Ты пишешь о женщинах, о том, что ничего не купишь! Дорогой Раек! Да наша последняя проститутка гораздо полнее (по своему внутреннему содержанию), честнее и порядочнее любой из женщин здешних. Ты себе представить не можешь, как мне хочется поболтать с нашими бабами из райсовета и посмеяться с ними — в платочках и с засаленными руками — над чопорными, беспринципными, продажными европейками.
Ну, детка! Я уже, кажется, заболтался, надо и кончать.
Пиши о себе и о всех делах. Твои здоровые письма поддают бодрость. Очень скучаю за вами и за всем нашим — хотелось бы скорее попасть в родную сферу, но имей в виду, что до тех пор, пока я буду здесь нужен, я и проситься не буду назад, — ведь дело прежде всего. Думаю, вы не будете на меня сердиться и будете терпеливо ждать.
Побеспокойся о зиме: об угле, дровах и теплой одежде как для себя, так и для детей. Для детей, думаю, что ты можешь использовать мое пальто, но об этом я напишу тебе в сентябре.
Дорогая детка, извините меня, что настоящее письмо носит более деловой, чем интимный характер, но тон, взятый сначала, дал общий тон письма, но имей в виду, что оно такое же теплое, как и предыдущее.
Целую всех вместе, каждого в отдельности, а тебя особенно.
Только ваш Петя.
P.S. Пришли скорее ваши карточки».
В Вене Ковальский провел несколько месяцев, возможно, лучших в его жизни. Пока что его единственное занятие состояло в том, чтобы регулярно наведываться на конспиративную квартиру, которую содержала резидентура, и в присутствии сотрудника разведки написать жене очередное письмо.
«20 сентября 1930
Дорогие мои,
Действительно в газе, радио, завоевании воздуха и рекордсмении наша связь побила рекорд, и эти лавры мы можем уступить только французам, так как те умудрились письмо, отправленное в 1904 году, вручить адресату только в 1930, ровно через 26 лет. Твое же письмо, отправленное 2 июля, я получил 19 сентября, то есть через 48 дней — я думаю, что этому позавидовал бы гоголевский почтмейстер.
Но что же делать, другого способа связи я предпринять не имею права, а настоящий довольно-таки хромает, но придется примириться с этим (со своей же стороны я напишу ребятам в центр письмо и буду просить улучшить связь). Со своей стороны еще раз прошу тебя не беспокоиться в случае долгого неполучения от меня писем по следующим причинам: 1) наша почта довольно хромает, 2) я очень часто могу не быть на своей основной базе в момент отправки почты, а почта у нас уходит через три недели. С другого же места я отправлять письма не имею права.
Тебя же прошу писать письма не только как ответ на мои письма, а возможно чаще и больше, ведь кроме моей работы меня здесь ничто не интересует, и одной отрадой для меня есть весточка от вас.
Раек! Не ленись и в письмах выходи из рамок нашей семьи, пиши и о стройке новой жизни, мне очень хочется знать, насколько мы продвинулись к намеченной нами цели. Раек, не так давно мне пришлось проезжать Швейцарию. Какая дивная страна и как высока их культура! Проехал всю Швейцарию и только на границе встретил паровоз, о них там забыли — всё электрифицировано, вся страна в проводах тока высокого напряжения, и как это гармонирует с дикой природой! Проезжая, хотелось закрыть глаза и не видеть подписей на иностранном языке, а перенести всю эту технику на наши Люботины, Казачьи… и только вера в наше большое дело и в наш боевой лозунг: „Догнать и перегнать!“ внушает бодрость и уверенность, что не за горами тот час, когда эта „европейская гниль“, пересекая наш необъятный Союз, с завистью будет смотреть на нашу новую культуру.
Дорогая Рая, я оставляю мою философию и перехожу к реальным вещам, а именно к ответу на твое письмо.
Меня очень волнует здоровье Виты, а именно ее кашель, я думаю, что ожидать будущего года — это преступление с нашей стороны, а посему с настоящим письмом пишу рапорт в центр с просьбой оказать содействие в лечении Витуси, а ведь ты знаешь, что наша поликлиника считается лучшей в Харькове и там врачи гораздо серьезней относятся к своим пациентам — глубоко уверен, что центр в этом пойдет навстречу.
Что касается жалованья, то его ты должна получать в начале месяца — за месяц вперед, то есть 1–2 июля за июль, и если тебе говорят, что ты в июне получила за июль, то это ложь. О дальнейшем получении денег, так как срок моей командировки окончился, переговори с „ребятами“. Если ты не будешь получать от „Радянськой спилки“, то будешь получать от „нас“. Как только ты перейдешь на денежное довольствие к „нам“, сейчас же напиши в „Р.С.“ нижеследующее заявление:
„В Издательство \'Р.С.’
Согласно полученной мной доверенности от моего мужа (имя, отчество, фамилия), ввиду призыва его в ряды армии, прошу учинить со мной с (укажи число) окончательный расчет, а именно:
1. Выдать положенное выходное пособие.
2. Оплатить неиспользованный отпуск (должны оплатить за месяц).
3. Оплатить за выходные дни согласно резолюции т. Фелипповича и заключению юриста“.
Ты меня спрашиваешь, когда я вернусь. Дорогая моя, да я и сам не знаю, ведь дела не бросишь, а одно кончишь, смотришь — другое началось, так и цепляется одно за другое, а может еще получиться и так, что придется еще задержаться месяцев на шесть — восемь. Жди терпеливо и помни, что как только можно будет, я ни секунды не задержусь среди этой гнили и сейчас же предстану перед ваши ясные очи.
Что касается твоего здоровья, то над ним ты должна серьезно призадуматься, так как запустить болезнь гораздо легче, чем избавиться от нее, — немедленно обратись к врачам и займись своим здоровьем.
Как я уже тебе раз писал, пожалуйста, немедля снимись втроем и пришли мне вашу карточку, а также сними Витусю одну и пришли ее карточку, я хочу ее увеличить, но эта карточка должна быть выполнена хорошо (если возможно, то получи у фотографа негатив, если это пленка, и вышли его).
Дорогая Рая, как и полагается, пока я получил возможность отправить ответ на твое письмо от 2 августа, я получил письмо от 13 августа. Во-первых, поздравляю тебя с днем твоего рождения и желаю всего, чего ты сама себе желаешь. Дальше спешу тебе ответить на твое письмо и поблагодарить за него, а также еще раз пожурить. Ты пишешь, чтобы я писал чаще, но имей в виду, что я могу писать только в тот день, когда уходит почта. Ты же можешь писать чаще и, собрав свои записки, а не письма, в определенное время пересылать мне.
Рая! Твой бодрый дух письма мне приносит много радости. Дорогая моя, ты пишешь о мщении вокруг тебя, о недовольстве, но надо сначала посмотреть, кто мстит — ведь это гниль, и помни, детка, что когда строится здание, кругом лежат ненужные щепки и при окончании стройки этот мусор убирают и выбрасывают на свалку. Так и здесь — нет времени обращать внимание на этот гнойник, а пока нужно вырывать больших червей. Я думаю, ты хорошо знакома с вредительством на мясном, консервном и овощном фронте (если нет, то прочти „Известия ЦИК СССР“ от 22 сентября). Вот же сволочь! А разве мало еще невыуженной сволочи, и надо всеми силами стараться вскрывать эти гнойники и очищать нашу общественность от этой моли. Следя внимательно за событиями, за развертыванием нашей стройки и за той вредительской работой со стороны наших врагов, получающих инструкции с Запада, ты поймешь всю важность нашей работы и не будешь сильно волноваться, если я долго задерживаюсь здесь.
Кончу свое дело и сейчас же буду у вас.
Пару дней назад был в кино и видел „Броненосца Потемкина“, к которому немцы примонтировали разговорную речь, как жаль, что этот монтаж сделали не мы, а немцы, но думаю, что и на этом фронте мы скоро обгоним. Конечно, публика, бывшая на этом сеансе, была совсем иная, чем в других фешенебельных кино, но когда над „Потемкиным“ взвился красный флаг, зал покрылся аплодисментами и возгласами „Хох Руссланд!“, из этого ты можешь судить, что нас и здесь знают и ценят и что наш флаг и звезда — проводники для всего угнетенного к светлым и безрабским дням. Я знаю, что трудно строить нашу новую жизнь, но мы ее построим — если нужно, то я думаю, что и передвинем наши пояски и еще на одну дырочку, но своего добьемся.
Раенок, нужно получить текст приказа из „Радянськой спилки“, на основании которого я снят с должности, и получить все причитающиеся мне еще там деньги. Поручи это делать Шуре, но подгоняй его, так как право на получение этих денег ты потеряешь через три месяца после моего увольнения. По этому вопросу пиши мне подробней. На всякий пожарный случай сообщи мне номера вашей обуви, а также номер твоего платья и кофточки.
Постарайся лично увидеться с нашими „ребятами“ и прямо, как со мной, переговори о всех своих нуждах, а кроме того, я думаю, что ты уже достаточно поняла всю важность и необходимость нашей работы, и глубоко уверен, что при первом свидании с „ребятами“ ты предложишь и свои услуги, это будет для меня большой радостью.
Пиши много, буду очень рад получать от тебя большие письма. Глубоко уверен, что месяца через три я получу от тебя письмо на немецком или французском языках — если ты меня любишь, то сделаешь это для меня.
Целую всех крепко-крепко.
P.S. Привет всем, а Шуре отдельно».
Завтракая, прогуливаясь по улицам, заходя в магазины и кафе, Петр Георгиевич размышлял над тем, как хорошо было бы оказаться здесь вместе со всей семьей. Он не случайно настаивал на том, чтобы жена и дети взялись учить немецкий, — надеялся, что Иностранный отдел ОГПУ после успешно выполненного задания оставит его за кордоном на постоянной работе и можно будет вызвать к себе семью.
Москва пересылала его пространные послания в Харьков: «При сем препровождается письмо „Сильвестрова“ Р. М. Подлуцкой и записка „Сильвестрова“ о болезни его дочери. Просьба оказать возможное содействие жене „Сильвестрова“ в лечении ребенка, ибо „Сильвестров“ своей последней работой заслужил это».
Харьков ответил: «Содействие жене „Сильвестрова“ в лечении ребенка мы окажем. Просим выслать деньги жене „Сильвестрова“ за ноябрь».
Помогли. И попросили Москву рассчитаться: «Препровождаем письмо для „Сильвестрова“ от жены. Последней мы выдали двести пятьдесят рублей жалованья за январь месяц и сто рублей пособия на лечение ребенка, который серьезно болен. Выданные триста пятьдесят (350) рублей просим вернуть».
Десятого июня 1930 года Центр ответил венскому резиденту. Из письма становится понятно, почему для вербовки был выбран Николай Владимирович Скоблин. В Советской России чекисты установили контакт с одним из его братьев — Владимиром, и тот написал нужное для разведки письмо. Но попыткой вербовки Скоблина задачи Ковальского не исчерпывались. С ним связывались немалые надежды — проникновение внутрь эмиграции:
«„Иваницкого“ мы и направили вам не только для выполнения с вашей помощью специальных наших заданий, но и для непосредственного использования вами. Полагаем, что его знакомство с белым движением и его руководителями может быть вам иногда полезным. То, что он, будучи сам белым офицером, не работал до сих пор специально по белым, не может служить, с нашей точки зрения, препятствием для использования его по этой линии в будущем.
При сем прилагаем письмо к ген. Скоблину и фотокарточку его брата, находящегося в СССР. Просьба через ЕЖ-5 выяснить местопребывание ген. Скоблина (мы по другой линии даем аналогичное задание). По некоторым данным, Скоблин в настоящее время проживает в Ницце. Желательно вызвать его для вербовки в Вену под предлогом передачи письма от брата. Разговор с ним возложите на „Иваницкого“».
ЕЖ-5 — номер одного из агентов советской разведки. Петру Георгиевичу Ковальскому был присвоен агентурный номер ЕЖ-10.
Ковальский ждал, пока из Москвы перешлют письмо генералу Скоблину от его брата. Когда резидентура выяснила, где находится Николай Владимирович, и установила его точный адрес, Петр Георгиевич написал генералу, напомнил о себе и незамедлительно получил приглашение приехать в Париж.
Певица и генерал дают подписку
Срочное послание от резидента в Вене было расшифровано на Лубянке в порядке очередности. Листок из шифровального блокнота передали машинистке, допущенной к работе со сверхсекретными материалами. Заложив три копии, она стремительно перепечатала телеграмму. Высокий молодой человек сложил листки в картонную папку с завязками и отправился в кабинет заместителя начальника Иностранного отдела ОГПУ.
В принесенной им папке лежала короткая телеграмма из Вены: «ЕЖ/10 вернулся в Вену из Парижа. Жена генерала согласилась работать для нас. Имеем подписку и первые сведения. Подробности будут сообщены почтой. Почтой жду подробных указаний».
Письмо из Вены от 1 октября 1930 года не заставило себя ждать. Третий пункт обширного послания гласил:
«При сем пересылаю доклад „Сильвестрова“ о его поездке в Париж. Генерал пошел на всё и даже написал на имя ЦИК’а просьбу о персональной амнистии. По моему мнению, он будет хорошо работать. Жалко только, что до сих пор нет от вас никаких инструкций.
Подписка Скоблина писана симпатическими чернилами „пургеном“ и проявляется аммоняком (летучая щелочь). Беда в том, что когда аммоняк улетучивается, то снова письмо теряется. Пусть у нас его проявят какой-либо другой щелочью после первого чтения.
Визитная карточка служит явкой (пароль). Генерал будет разговаривать с любым посланным от нас человеком, который предъявит ту же визитную карточку. Прошу срочно указаний. Месячное жалованье, которое желает генерал, около 200 американских долларов».
В сентябре 1930 года советская разведывательная сеть в Париже пополнилась еще одним агентом. Вернее, двумя, потому что Надежда Васильевна Плевицкая принимала участие во всех делах мужа. И в первой же телеграмме о большом успехе особо отмечалась вербовка Плевицкой.
Личное дело генерала, которое хранится в архиве внешней разведки, начинается короткой справкой:
«Скоблин Н. В., бывший офицер царской армии. Участник империалистической войны. В 1917 году будучи штабс-капитаном был в составе отдельного ударного отряда 8-й армии. Был в Корниловском ударном полку, Славянском ударном полку. Участник Гражданской войны. Участник корниловского „Ледяного похода“. Служил в Корниловском ударном полку вместе с белой армией. Эмигрант. Эвакуировался вместе с белой армией. В 1921–25 году избран в члены Совета Правления общества галлиполийцев. Был на Галлиполи. Является руководителем корниловского объединения за рубежом. В 1929 году привлекался „Крестьянской Россией“ к руководству военной работой. Член РОВС. После назначения ген. Миллера и исчезновения Кутепова якобы привлекался к руководству и работе РОВС по разведке.
Женат на известной артистке Плевицкой Н. В.
Постоянно находится во Франции. Имел небольшую ферму на Юге Франции, которую сейчас продал и переехал в Париж, где приобрел участок земли под Парижем в Озуар-ла-Феррьер, где и живет».
Вот, собственно, и всё, что в 1930 году в Москве знали о генерале.
Впоследствии, когда в среде эмигрантов любовь к Плевицкой и уважение к Скоблину сменятся ненавистью и злобой, станут уверенно говорить, что они купили дом 345 на авеню маршала Петена в городке Озуар-ла-Феррьер на деньги советской разведки.
Но это не так. Дом они приобрели в рассрочку еще до вербовки, на деньги, полученные за концерты Надежды Васильевны, которая многие годы собирала полные залы. Два младших брата Скоблина, тоже покинувшие Советскую Россию, постоянно жили вместе с ними: Феодосий Владимирович, бывший подпрапорщик Корниловского полка, и Сергей Владимирович — ему было всего 23 года, и он писал стихи…
Историки должны быть благодарны Петру Григорьевичу Ковальскому, имевшему склонность к эпистолярному жанру. Он оставил полное описание встреч с Плевицкой и Скоблиным, встреч, которые определили их судьбу.
Ковальский отправился во Францию 1 сентября 1930 года. Так началась одна из самых успешных операций советской разведки. Поздним вечером 2 сентября он прибыл в Париж. Большие вокзальные часы показывали четверть двенадцатого. На привокзальной площади Ковальский взял такси и велел отвезти его, как ему было предписано в Вене, в отель «Монсени».
Петр Георгиевич провел беспокойную ночь. Незнакомый город, где говорят на языке, которого он не знает… И главное: как его встретит старый знакомый после почти десятилетнего перерыва? Ответное письмо Николая Владимировича, полученное в Вене, было вполне доброжелательным. Он с явным удовольствием пригласил в гости бывшего сослуживца. Но какой будет реакция Скоблина, когда дело дойдет до откровенного разговора? Как поведет себя генерал? Возмутится? Потребует уйти? Вызовет полицию? Или затеет двойную игру и даст знать своим из контрразведки РОВСа?
Волнения были напрасны.
Потом, вернувшись с победой, Петр Георгиевич подробно расскажет сотрудникам венской резидентуры, как именно он нашел подход к Скоблину и Плевицкой, и 16 сентября 1930 года составит детальный письменный отчет:
«3 сентября в 11 часов я отправился в „Zerbason“ (rue de Grommont) с целью получить адрес Скоблина, так как в предыдущем письме Скоблин для связи указал мне вышеозначенный адрес (Zerbason — это русское концертное бюро, возглавляемое князем Церетели). Здесь мне сказали, что адреса Скоблина не знают, но знают, что он приехал из своего хутора под Ниццей и живет во вновь строящемся городе в 30–40 километрах от Парижа, город этот называется Ozoir la Ferriere.
Я немедленно отправился на вокзал и поехал по указанному мне проблематичному адресу. Приехал я на станцию Ozoir la Ferriere в 5 часов вечера (я должен сообщить, что станция расположена в лесу и отстоит от города в трех километрах), и так как я не владею французским языком, то, естественно, не пытался расспрашивать, где находится город, а тем более, где живет Скоблин, а решил сам, без помощи найти город, а там, в мэрии, узнать и адрес Скоблина. Выйдя со станции, я повернул в совершенно противоположном направлении и, пройдя три километра, обнаружил, что ухожу от города и что до города осталось уже шесть километров. Установив ошибку, я зашагал обратно и случайно по дороге встретил трех человек, говорящих между собой по-русски. Я немедленно обратился к ним с просьбой указать адрес Скоблина. Они любезно проводили меня до строительной конторы, где я с трудом получил адрес Скоблина, а также и план города (при сем прилагаю). Адрес Скоблина: Ozoir la Ferriere, Seine et Marne, M-el Petain.
Прибыв по указанному адресу, я Скоблина не застал, но, прождав минут пятнадцать, я добился своего и увидел подъезжающий автомобиль, а в нем цель моих устремлений — генерал Скоблин. Встреча со Скоблиным носила самый дружеский характер. Он сейчас же познакомил меня с „Надюшей“ со словами:
— Это тот Петя, о котором я тебе так много говорил.
Вместе с Скоблиным из Парижа приехал и Плевицкий, бывший муж жены Скоблина — Надежды Васильевны Плевицкой. Весь вечер разговор вели на отвлеченные темы, а больше всего я вспоминал со Скоблиным наши „ротные дела“ и друзей по полку, а также и по Добрармии.
Из разговора я выяснил, что Скоблин организовал четыре года назад хутор в ста километрах от Ниццы и что благодаря неурожаю виноград прогорел и аренду больше не возобновляет; что они (то есть Скоблин и Плевицкая) купили дом, уплатив десять тысяч франков, и каждый месяц в течение десяти лет должны уплачивать 800 франков.
Когда же Плевицкая стала меня расспрашивать, как поживает брат Скоблина Владимир, то Скоблин резко оборвал ее и перевел разговор на тему о жизни в Вене, и, как оказалось после, Скоблин хотел скрыть перед бывшим мужем Плевицкой, что я имею отношение к его братьям, а тем самым и к СССР.
В разговорах мы досиделись до одиннадцати часов вечера и пропустили последний поезд, и мне пришлось ночевать у Скоблина. 4 сентября рано утром я уехал в Париж. Условившись с Скоблиным, что он 5 сентября в одиннадцать часов приедет ко мне в Париж и тогда я ему передам письмо брата и поговорю с ним, так как присутствие Плевицкого мешало остаться наедине с Скоблиным.
5 сентября в одиннадцать часов Скоблин пунктуально был у меня. Скоблин приехал с женой, так как она его никуда со мной одного не отпускала (боялась, чтобы не удрал). Со Скоблиными я поехал делать покупки, так как они ожидали 6 и 7 сентября гостей. В час дня Плевицкая заявила, что она голодна, и я предложил ей поехать пообедать, на что она мне ответила:
— Я с удовольствием поеду, но вы знаете, что мне ехать в какой-нибудь ресторан неудобно, ведь меня здесь все знают.
Я на это сказал, что, конечно, я превосходно понимаю, что такой звезде не место обедать в столовках, и мы решили ехать обедать в Эрмитаж».
Полностью этот парижский ресторан назывался так: «Большой Московский Эрмитаж». Он был модным и дорогим, оттого Надежда Васильевна его и предпочла. Точнее было бы назвать его рестораном-кабаре. Здесь пели такие известные в ту пору певцы, как Юрий Морфесси, Александр Вертинский, Алеша Дмитриевич, выступал цыганский хор. Открыл ресторан — для живущих в Париже русских и для всех поклонников русской кухни — Алексей Васильевич Рыжиков, который когда-то руководил и московским «Эрмитажем». Поваром пригласил Федора Дмитриевича Корнилова. Его представляли как личного повара последнего русского императора. Он им не был, а работал в столичном ресторане «Европа», и его не раз приглашали в Царское Село на большие торжества. Потом Корнилов открыл свой ресторан «Осетр» на Пляс Пигаль.
Вернемся к отчету Петра Ковальского:
«Пообедав в Эрмитаже, мы отправились бриться, и в парикмахерской Скоблин попросил меня передать ему письмо. Вручая письмо, я ему сказал, что по существу письма хочу с ним немедленно переговорить, но считаю, что парикмахерская — не место для разговоров. Мы условились с Скоблиным поговорить немедленно по приезде к нему. Я поехал вместе со Скоблиными в Ozoir la Ferriere.
По приезде я предложил Скоблину пойти со мной погулять и, когда мы прошли в глухие улицы города, я прямо заявил Скоблину, что приехал специально спросить его, думает ли он бросить затеянную им авантюру и не прекратит ли он играть в солдатики и согласен ли он вернуться как солдат в ряды „родной“ армии?
Скоблин был огорошен поставленным ему вопросом и спросил, на каком основании я задаю ему подобный вопрос. На это я ему ответил:
— Мы решили еще раз предложить всем тем, кого считаем полезными, прекратить белую авантюру и вернуться в ряды новой „русской“ армии.
На это Скоблин меня спросил:
— Кто это „мы“?
— Генеральный штаб СССР! — последовал мой ответ.
— Но если я возвращусь, то там создадут показательный процесс или просто меня расстреляют.
На это я ему ответил:
— Коля! Ты ведь не маленький и должен превосходно знать, что ты не представляешь из себя более или менее крупной величины, а являешься просто военным спецом и показательный процесс над тобой не представляет никакого интереса, а расстреливать тебя — это только поднять международную шумиху, так что, если ты здраво рассудишь, то поймешь, что ты сказал глупость. А тем более я тебе даю гарантию Генштаба, что ты будешь цел и невредим. Конечно, я тебе не говорю, что ты получишь строевую часть. Из тебя сначала надо выкурить твой белый дух, перевоспитать тебя в духе нашей новой армии, а тогда допустить к строевым должностям. Но что ты получишь должность в штабе, то это я тебе гарантирую. Помни, Коля, что я превосходно знаю твой патриотизм и любовь к нашей великой России. А когда поднялся вопрос о твоей вербовке у нас в штабе, то раздались голоса, что Скоблина можно просто купить, предложив ему пару долларов. А я на это возразил, что Скоблин не продается и если он пойдет к нам, то только во имя служения Родине и родной армии. И теперь я жду от тебя прямого ответа: ты с нами или против нас?
Скоблин с дрожью в голосе и со слезами ответил:
— Петя, я всегда считал тебя своим лучшим другом и осуждать тебя за твое поступление в Красную армию не имею права. Каждый по-своему смотрит на вещи, но в данный момент ответить тебе на твой прямой вопрос я не могу, так как это коренная ломка моих убеждений, да и кроме того я связан присягой и тесной дружбой с моими подчиненными, разбросанными по всему свету, которые слепо верят мне и готовы со мной идти в огонь и воду. А еще я связан с Надюшей (его жена), и без нее я не решаюсь дать тебе тот или иной ответ.
Учтя то, что Скоблин находится всецело под влиянием и в экономической зависимости от жены, я решил перенести весь огонь на другой фронт, а именно повести наступление на фронте Плевицкой и, прекращая наш разговор с Скоблиным, я ему сказал:
— Меня удивляют твои рассуждения о присяге, ведь присягу ты давал не личности, а своему народу, и я тебя зову служить народу, и этим самым ты не только не нарушаешь присяги, а больше ее подтверждаешь, разрывая с врагами народа. Что же касается подчиненных тебе чинов, то мы никогда не думали, чтобы ты рвал с ними. Я глубоко убежден, что честные по твоему указанию будут нами завербованы и в Москве будут вместе с тобой служить русской армии.
На этом наш разговор прекратился, и я, дождавшись, когда Скоблин уедет в ближайшую деревню за молоком, энергично взялся за Плевицкую.
Я начал доказывать (предварительно узнав от нее самой ее происхождение), что она как дочь крестьянина, дочь трудящегося должна служить трудящимся, ей не место распевать песни горя русского народа по кабакам Парижа, что ее песня должна воодушевлять стройку новой свободной жизни, что только там (то есть в СССР) ее знают и понимают и ждут ее. Одним словом, залил столько, что „моя баба“ разревелась и заявила мне, что у меня „дивная чисто русская душа“ и что я ей внес своими словами бодрость и что она со мной согласна, что ей место не здесь, а там с „родным народом“, что она из народа и несет песню народа, которую здесь не могут понять, ведь это могут понять только такие „чистые русские души“, как моя, и добавила, что она готова хоть сейчас возвратиться на родину, но боится за самое дорогое в ее жизни — это Колечку. А ведь если он возвратится, то его непременно расстреляют.
Почувствовав, что мое сражение выиграно и что надо действовать энергичнее, я заявил Плевицкой, что я говорил с Колечкой и что стоит ему только заявить, что он согласен служить у нас, его полная безопасность гарантирована, и что я считаю, что она должна повлиять на него. Плевицкая дала мне слово переговорить со Скоблиным, но от себя добавила, что она уверена, что раз я говорю, что „Колечке“ ничего не угрожает, то он согласится „работать“ с нами.
Закончив на этом наш разговор, я вечером уехал из Ozoir la Ferriere, но Плевицкая взяла с меня слово, что я вернусь 7 сентября и пробуду у них два дня и тогда мы всё выясним.
7 сентября я приехал в двенадцать часов, но переговорить с Скоблиным и Плевицкой мне в течение целого дня не удалось, так как у них были гости. Но за эти дни я присмотрелся к жизни Скоблиных и увидел, что материально положение их неважно и что они очень нуждаются.
8 сентября мы поехали автомобилем в Париж. Когда в Париже я остался наедине с Плевицкой, а Скоблин пошел по делам своей дачи, Плевицкая начала мне жаловаться на свое тяжелое материальное положение и сказала:
— Петр Георгиевич, ведь вы понимаете, что я большая артистка и мне нужны туалеты, а для туалетов нужны деньги, а вот их-то и нет.
На это я сказал, что мне важен ответ Скоблина, а деньги — это мелочь. Если она будет связана с нами, то это, пожалуй, удастся урегулировать. По приходе Скоблина мы отправились обедать опять в Эрмитаж, и Плевицкая сказала, что она очень рада, что имеет возможность хоть сейчас по-человечески посидеть в хорошем ресторане.
Из Парижа на автомобиле мы отправились домой к Скоблиным. По приезде я прямо заявил Скоблину, что время у меня ограничено и я хочу знать его прямой ответ: да или нет. Тогда Скоблин мне сказал, что он не знает, что он сейчас может делать в СССР — в Штабе он работать не хочет, а другой работы принять не может, так как ничего не умеет делать. На это я ему возразил, что это мелочь и мне важно знать в принципе согласие его работать с нами. Да и о его отъезде говорить преждевременно, так как нам необходимо официально оформить его возвращение, а на это потребуется не менее шести — восьми месяцев, и что за это время мы присмотримся к нему и он докажет здесь, на месте свою лояльность и преданность СССР, и что я считаю, что он сейчас принесет гораздо больше пользы здесь, чем в СССР.
На это последовал вопрос Скоблина:
— Где я буду числиться на службе?
Я ответил:
— В Генштабе СССР.
— А в каком отделе?
— Не будь, Коля, мальчиком, конечно, в Разведывательном Управлении Республики.
— А что это такое и какое отношение имеет Разведывательное Управление к ГПУ?
Я ответил, что это средняя организация между Штабом и ГПУ.
— А скажи мне, пожалуйста, не предлагали ли вы Туркулу (бывший начальник Дроздовской дивизии, живет в Болгарии) работать с вами?
— Коля, не задавай глупых вопросов. Ты превосходно знаешь, что я из себя представляю и что подлинного ответа ты не получишь, — был мой ответ.
— У меня имеются сведения, что вы говорили с Туркулом и только не сошлись в цене, — говорит Скоблин.
— Хорош русский офицер, который за дело служения родине понимает торг. Но это не важно, и я хочу слышать твой прямой ответ, — работаешь ли ты с нами или нет?
Пауза минуты две:
— Я переговорил с Надюшей, и я согласен, но есть некоторые вопросы, какие я хотел бы выяснить.
— Мне важно было получить прямой ответ на мой вопрос, а детали не играют существенного значения. Получив твой прямой ответ, я готов заслушать и детали, говори.
— Первое, я хочу получить персональную амнистию, второе, я превосходно сознаю, что здесь я принесу гораздо больше пользы, чем в СССР, но ставлю обязательным условием, что я хочу держать связь только с тобой и знать только тебя. Не хочу связываться с вашими работниками в Париже, так как они себя скомпрометировали и немедленно провалят и меня. Ведь у нас довольно сильная, личная контрразведка в Париже; да, кстати, должен тебе сказать, что одно время генерал Миллер предлагал мне стать во главе контрразведывательной работы в СССР, но я отказался. И последнее — если вы будете воевать с Польшей и Румынией, я должен немедленно быть в рядах действующей армии, хотя бы и рядовым, и колотить эту сволочь. А остальное — мелочи, и о них поговорим после. Хорошо, что приехал ты, приехал бы другой с двумя письмами братьев, я бы поступил с ним иначе и, пожалуй, ему бы не поздоровилось здесь, во Франции. А тебя я знаю как честного человека и как моего друга и верю тебе, как самому себе.
На этом наш разговор на интересующую меня тему окончился, и мы разошлись, условившись, что оформим наше дело 9 сентября.
9 сентября утром я поехал в Париж и хотел там остаться, но Плевицкая решительно запротестовала, и я, получив деньги по почте, пообедав с Скоблиным в гостинице, возвратился опять к ним.
Всю дорогу Плевицкая жаловалась мне на недостаток средств не только для приобретения нарядов, но и для существования. Плевицкая просила меня содействовать ей в получении визы в Польшу, так как ей кто-то сказал, что ей не дают визы, так как наше правительство не согласно на это. Я обещал ей по силе возможностей содействовать во всем. Плевицкая предложила мне 10 сентября осмотреть окрестности Парижа, и я согласился.
10 сентября утром я предложил Скоблину оформить его согласие и для большей конспирации предложил Скоблину писать свое заявление пургеном. Когда была написана Скоблиным первая часть заявления, я сказал, что для полной гарантии Скоблин должен дать и подписку, и продиктовал ему подписку (заявление с подпиской — при сем прилагаю).
Но написав заявление, Скоблин спохватился и спросил меня:
— А как же я должен сейчас поступать? Я дал подписку, что не буду выступать активно и пассивно, а тем не менее остаюсь в рядах белой армии. Теперь меня могут обвинить в новом предательстве. Я хочу иметь какой-либо оправдательный документ, что я в данный момент уже не занимаюсь предательством.
Дабы успокоить Скоблина, я написал ему пургеном следующую записку: „Предлагается вам активизировать вашу работу в РОВС. Петр. Париж 10 сентября 1930 г.“. А карандашом поверх написал совершенно безопасную записку.
Написав заявление, Скоблин спросил меня, а что он должен теперь делать и как себя вести в отношении монархистов ОВС (Обще-Воинского союза), своего полка и партии „Крестьянская Россия“, которая его зовет в свои ряды.
Вместе с этим Скоблин добавил, что у него натянутые отношения с генералом Миллером из-за заигрывания Миллера с монархистами и что он, Скоблин, уже просил освободить его от командования полком. Я сказал, что он не должен порывать ни с кем, активизировать свою работу среди РОВС и ждать наших дальнейших инструкций.
Как явочный документ для связи я получил от Скоблина его визитную карточку (которую при сем прилагаю) и сломанный карандаш, половина которого хранится у Скоблина. Но, передавая всё это, Скоблин опять просил держать связь только со мной.
Вручая мне всё это, Скоблин сказал мне следующее:
— Ты сам понимаешь, что я всех знаю и меня все хорошо знают, я могу принести вам (не вам, а теперь нам — поправил я его) пользу. Но для этого необходимо возобновить знакомства, а возобновить знакомства, начать принимать у себя людей стоит очень дорого, а теперь мы сидим без копейки.
Я его перебил и сказал:
— Коля, всё я понимаю хорошо и прошу назвать сумму, которая бы тебя удовлетворила, я смотрю на тебя не как на человека, который будет нас случайно снабжать документами, а как на нашего постоянного работника. Поэтому прошу назвать сумму, которую ты хочешь получать ежемесячно.
Скоблин начал мяться, и видно было, что он боится продешевить. Скоблин спросил меня, сколько я получаю. На что я ему ответил, что получаю столько, сколько мне необходимо для жизни.
После долгих колебаний Скоблин сказал, что ему лично ничего не нужно. Но для жены, так как ей надо покупать наряды, и для приемов он просил доплачивать ему двести пятьдесят долларов и здесь же добавил, что кроме этого у него есть личная просьба ко мне, а именно: он просит до 5 октября выдать единовременно пять тысяч франков, так как ему необходимо платить по векселю. На всё это я ответил, что я не имею полномочий говорить о суммах и сообщу куда следует, что же касается пяти тысяч франков, то это я постараюсь ему сделать по приезде в Вену.
10 сентября после упомянутого разговора мы отправились осматривать Булонский лес.
В лесу Скоблин сказал, что он считает целесообразным завербовать и его адъютанта Копецкого, который сейчас находится в Праге. На это я сказал Скоблину, что я думаю, что по его указанию мы завербуем много кирилловцев, но Скоблин подчеркнул, что он будет только указывать людей, а вербовкой будем заниматься мы сами.
11 сентября вечером по желанию Плевицкой мы отправились ужинать в Эрмитаж. Здесь Плевицкая, чокнувшись со мной и Скоблиным, на уход предложила выпить за „наше общее дело“. В Эрмитаже Плевицкая познакомила меня с сыном графа Л. Толстого. Представляя меня, она сказала:
— Это Петя, наш друг — один из пионеров Добровольческого движения, сподвижник генерала Корнилова.
В этот день на память от Плевицкой я получил ее книгу.
Вечером я хотел остаться в Париже и на следующий день выехать в Вену, но Плевицкая заявила, что она боится ехать одна назад домой (был час ночи), и просила меня проводить их, и таким образом мне пришлось задержаться в Париже до 13 сентября.
12 сентября днем Скоблин начал разбирать свою корреспонденцию и среди писем обнаружил письмо „Крестьянской России“. Я просил дать его мне. Сначала Скоблин не соглашался, но, получив от меня слово, что я, сфотографировав его, немедленно возвращу, вручил мне таковое.
При прощании Скоблин просил меня выполнить его просьбу и прислать ему не позже 5 октября пять тысяч франков.
13 сентября я выехал из Парижа через Страсбург, Мюнхен, Зальцбург и 14 сентября в 9.30 приехал в Вену».
Невероятно довольный своим успехом, Петр Ковальский с удовольствием рассказывал, как ловко он исполнил задание и уговорил генерала Скоблина перейти на сторону советской власти. Сам Ковальский сделал этот выбор девять лет назад, когда в Варшаве позвонил в дверь советского полномочного представительства. Едва его впустили, он сразу всё выложил дежурному: готов делать всё, что понадобится, лишь бы простили и разрешили вернуться на родину.
Но Ковальский порвал с прошлым и перешел на другую сторону от безденежья, тоски и вообще полной безысходности. А у Скоблина — любимая жена, налаженная жизнь в благополучном Париже, положение, машина, загородный дом, они с Плевицкой по нескольку раз в год путешествуют по всей Европе. Вот если бы Скоблин, одинокий и нищий, хотя бы на день оказался в 1921 году в Польше, Ковальский не сомневался бы в успехе своей миссии.
Только расставшись с Надеждой Васильевной и Николаем Владимировичем, Ковальский вздохнул с облегчением. Дело сделано! Он справился с заданием! Завербовал генерала Скоблина, крупнейшую фигуру в русской эмиграции. За такой успех Москва расщедрится на награду. А лучшей наградой для Ковальского была бы длительная заграничная командировка — и вместе с семьей, скучавшей по нему в Харькове.
За вербовку Скоблина его, конечно, похвалили. Хотя находившиеся в Вене разведчики пока не представляли, какого рода информацию сможет поставлять им бывший белый генерал.
Удовлетворение от вербовки Скоблина Ковальскому несколько подпортило отсутствие писем из дома, из-за чего Петр Григорьевич закатил истерику сотрудникам венской резидентуры. И отправил весточку жене:
«Дорогая Рая!
Ты представить себе не можешь, как я зол на наших „ребят“, которые выкинули следующий номер: прислали извещение, что пересылают твои письма, а письма пересланы не были — такого свинства я никак не ожидал; и, таким образом, я уже около двух месяцев не знаю, что с вами делается и как вы живете, так как получил последнее письмо — N 4, написанное в начале июня.
В данный момент меня очень беспокоит твое материальное положение, а также я обеспокоен топливным вопросом, ведь наши газеты сообщают о перебоях на топливном фронте, а учитывая работу нашего ХЦРК (Харьковский Церабкооп, то есть Центральный рабочий кооператив. — Л. М.), я боюсь, чтобы не получился перебой в снабжении топливом в Харькове и вы не остались на зиму „на бобах“. Сообщи немедленно, как поступили „ребята“ с продлением моей командировки, и освети этот вопрос в следующем письме. Возможно также, так как если я совсем снят, то с „Радяньской спилкой“ надо произвести полный расчет, а для этого надо переслать мои командировки, по которым ты получишь.
Пиши о себе и о детях более подробно и больше, а также я ожидаю карточку всей троицы: мама, Вита и Ляля. О себе писать я не буду, так как в предыдущих письмах уже писал слишком много. Одно могу сообщить, что за лето я поправился на восемь кило, то есть на двадцать фунтов. Ты себе представить не можешь, как мне надоела эта лакейская Европа, как хочется увидеть вас всех, как хочется поругаться на заседаниях райбюро ХЦРК, как хочется быть с вами вместе и дышать вашим, правда, сейчас довольно тяжелым, но здоровым воздухом.
Вам, находящимся там, вам, строящим новую жизнь, не видно той гигантской работы, какую вы совершаете, а мне здесь, наблюдающему за вами со стороны, следящему за каждым вашим шагом, читающему газеты всего мира, видно, как вы с каждым днем превращаетесь в гиганта, и даже та наглая свора, которая вас здесь каждый день травит, которая готова вас всех разорвать на клочки, и она сейчас признает ваш колоссальный рост и начинает трубить тревогу.
Я знаю, что ты скажешь: хорошо тебе, находящемуся в довольстве, со стороны так рассуждать. Я знаю, Раек, что эта стройка новой жизни не приходится легко, что пояса довольно туго подтянуты, но, Раек, всё не делается сразу — надо немного потерпеть. А что касается меня, то ты должна знать, что сижу здесь я не ради удовольствия и развлечения, а ради дела и, как только буду свободен, сейчас же примчусь к вам.
Все мы делаем маленькое дело стройки большой жизни.
Дорогой Раек, пиши подробней и больше о вашей жизни и о жизни всех.
Целую вас всех».
Неустанная забота Ковальского о семействе и о собственном материальном благополучии раздражала не только резидента в Вене, но и начальника отделения Иностранного отдела ОГПУ, ведавшего борьбой с белой эмиграцией. Украинские чекисты все проблемы семьи Ковальского перекладывали на Москву.
Харьков информировал Москву: «Жена „Сильвестрова“ обратилась к нам с просьбой назначить ей жалованье, так как она обременена большой семьей. Для сведения сообщаем, что до августа месяца она получала по прежней службе „Сильвестрова“ 250 рублей в месяц».
И заодно переслали письмо, которое Раиса Ковальская адресовала своему мужу. Прочитав письмо, в Иностранном отделе составили ответную шифровку в Харьков:
«Переданное вами нам для передачи „Сильвестрову“ письмо от его жены нами не передано ввиду его содержания.
В дальнейшем считаем необходимым продолжить выдачу жене „Сильвестрова“ 250 рублей в месяц, отнеся расходы за наш счет.
Просьба принять соответствующие меры к тому, чтобы в будущем письма такого содержания не посылались. Считаем, что с выдачей 250 рублей в месяц вопрос будет соответствующим образом урегулирован и „настроение“ изменится».
Разведывательные будни
Один из руководителей разведки, прочитав донесение из Вены, 18 октября 1930 года распорядился: «Заведите на С. агентурное личное и рабочее дело под кличкой „Фермер“». Некоторое время в служебной переписке Скоблина именовали «Фермером», Плевицкую — «Фермершей». Скоблину был присвоен агентурный номер ЕЖ-13.
Венский резидент переслал в Москву собственноручное обязательство нового агента:
«Ц.И.К. С.С.С.Р.
Николая Владимировича Скоблина Заявление
12 лет нахождения в активной борьбе против Советской власти показали мне печальную ошибочность моих убеждений.
Осознав эту крупную ошибку и раскаиваясь в своих проступках против трудящихся СССР, прошу о персональной амнистии и даровании мне прав гражданства СССР.
Одновременно с сим даю обещание не выступать как активно, так и пассивно против Советской власти и ее органов. Всецело способствовать строительству Советского Союза и о всех действиях, направленных к подрыву мощи Советского Союза, которые мне будут известны, сообщать соответствующим правительственным органам.
Н. Скоблин 10 сентября 1930 г.».
Скоблина приятно порадовала обязательность советской разведки — обещали денег и прислали, хотя он еще ничего не сделал. Николай Владимирович немедля откликнулся благодарственным посланием Ковальскому.
«3 октября 1930 г.
Дорогой Петя!
Большое спасибо за присланные тобой деньги в счет долга, которые я получил.
Надежда Васильевна благодарит за поздравление и за привет.
Ожидаю твоего письма с переданным моим, так как хочу писать дальше, почему и интересно мне, что ты напишешь по этому поводу.
У меня всё благополучно, работы по горло, подробно сообщу завтра.
Ну, будь здоров.
Обнимаю тебя
твой Николай».
В Иностранном отделе желали получить уже нечто более существенное. В венскую резидентуру ушло указание: «Ждем от вас доклада „Фермера“». Сообщите, каковы перспективы в отношении работы (а не только согласия «Фермерши»).
Началась повседневная работа. Николая Владимировича Скоблина и Надежду Васильевну Плевицкую, завербованных Ковальским, принял на свое попечение резидент ИНО ОГПУ в Вене. Он отправил в Москву свои комментарии:
«Я лично считаю, что Скоблин довольно искренне пошел на наше предложение работать с нами. Денежный вопрос был выдвинут Скоблиным только под давлением Плевицкой, которая имеет огромное влияние на Скоблина. Уверен, что от Скоблина мы получим много интересующих нас сведений не только по центру РОВС, но и по периферии его полка, так как Скоблин периодически получает донесения от своих объединений. Благодаря Скоблину мы сможем расширить сеть нашей агентуры во всех странах не только Европы, но и Америки.
По моему мнению, целесообразно было бы связать Скоблина с строго законспирированным лицом в Париже, которому поручить полную проработку Скоблина, обязав Скоблина (это на словах уже сделано мною) передавать нам всю переписку немедленно по ее получении.
Лицо, связанное с Скоблиным, должно обладать гибкостью и быстротой связи, так как, по моему мнению, некоторые документы, которые будет вручать нам Скоблин, должны ему возвращаться через один-два часа. Необходимым средством для связи с Скоблиным должен быть автомобиль, во-первых, ввиду того, что Скоблин живет в трех километрах от Парижа, а во-вторых, это средство более удобное для избежания слежки.
При желании расширить благодаря Скоблину сеть нашей агентуры нахожу необходимым при лице, связанном с Скоблиным, иметь нашего человека, хорошо владеющего языками, как вербовщика, так как таким образом сведения, полученные от лиц, завербованных при содействии Скоблина, можно будет на месте проверять — с данными, полученными через Скоблина и немного очищаться от лжи.
Скоблин, я полагаю, должен сейчас активизировать свою работу в РОВС с заигрыванием с монархистами и постараться получить предложенную ему должность заведования контрразведкой, этим мы, я полагаю, получим и часть контрразведки французов.
Что касается просьбы Скоблина об окладе, то я думаю, что надо удовлетворить, но не с предыдущей задачей, а с последующей, то есть не за месяц вперед, а за месяц назад. Выдачу ему пяти тысяч франков я считаю обязательной».
Связь с генералом поддерживалась через Ковальского. Скоблин отправлял ему в Вену письма, написанные симпатическими (невидимыми) чернилами, дополнительно шифруя наиболее важные положения. В ту пору это считалось вполне достаточной мерой предосторожности. Шифр был примитивный. Но в резидентуре исходили из того, что Скоблина никто и ни в чем не подозревает, поэтому его корреспонденция не перехватывается и к специалисту-контрразведчику генеральское послание в руки не попадется.
Николай Владимирович с видимым интересом пробовал себя в непривычной роли разведчика. Он явно был рад — и не только деньгам, хотя ежемесячный оклад от разведки имел значение. Почти десять лет он зависел от жены. Мужчины, которые получают меньше своих жен, чувствуют себя отвратительно. Теперь он уравнялся с Надеждой Васильевной. Многие годы он всего лишь состоял при жене, жил ее заботами, сопровождал на концерты и гастроли. Наконец, у него появилось собственное серьезное дело. И какое! К нему обратилась за помощью Красная армия. Значит, его военный опыт чего-то стоит, значит, его ценят в России. Внимание Москвы ему льстило.
Понимали ли они с Надеждой Васильевной, что, соглашаясь помогать советской разведке, предают многолетних друзей и соратников?
Несложно предположить, что значение имело другое. Они видели, как живут эмигранты. Нищенствуют. Боялись остаться без копейки, опуститься, лишиться того, что имеют. Они говорили себе: мы хотим жить в комфорте, нам нравится наша нынешняя жизнь. Только это и важно. Страх, испытанный Надеждой Васильевной в год революции, остался с ней навсегда. В трудную минуту возвращался вновь и вновь. Эмоциональная память определяла ее мысли и поступки.
Восьмого октября 1930 года Скоблин отправил послание Ковальскому: «У нас тут начинается „сезон“ — организованы курсы на сто человек избранных, в числе каковых нахожусь и я. Открытие на днях. После первой лекции опишу подробно. Надежда Васильевна шлет тебе привет».
О каких курсах идет речь?
Врангель мечтал восстановить в эмиграции Академию Генерального штаба. Военный историк и теоретик генерал-лейтенант Николай Николаевич Головин (до революции — профессор Николаевской академии Генерального штаба, организатор Общества ревнителей военных знаний) ответил, что это невозможно. Но взялся организовать изучение опыта мировой войны и дать возможность офицерам, окончившим лишь училище, получить высшее военное образование на созданных в Париже Высших военно-научных курсах. Они открылись 22 марта 1927 года. Трехгодичные курсы окончил, например, адъютант Скоблина капитан Григуль и получил право носить серебряный нагрудный знак.
Скоблин сообщал Ковальскому: «Учреждены высшие повторительные курсы в Париже, куда назначены лучшие офицеры — 100 человек. Много корниловцев — 25. Лекции два раза в неделю. Цель — подготовка к посылке в СССР. Ознакомление с положением, знакомство с Красной армией, частями. Подготовка к отправке на Дальний Восток. Вся работа центра направлена сейчас к Дальнему Востоку, Оживленная переписка. Дитерихсу помогают деньгами».
Генерал Михаил Константинович Дитерихс командовал Восточным фронтом у адмирала Колчака. Руководил следствием о расстреле царской семьи в Екатеринбурге. Но в ноябре 1919 года адмирал снял его со всех должностей. Обиженный Дитерихс уехал в Китай. В мае 1922 года им заинтересовались японцы и привезли во Владивосток. Земский собор избрал генерала Верховным правителем Приамурского земского края и Воеводой земской рати. Дитерихс — единственный деятель Белого движения, обещавший восстановить монархию и объединить православную церковь и государство в единое целое. Но его армия насчитывала всего восемь тысяч человек, 19 орудий и три бронепоезда. Когда японские войска покинули российский Дальний Восток, Белое дело было проиграно.
Дитерихс вновь уехал в Китай. В 1930 году Миллер поручил ему принять на себя руководство Дальневосточным отделом РОВС. В отличие от других структур Союза в него вошли не бывшие подчиненные Деникина и Врангеля, а те, кто служил под знаменами адмирала Колчака.
Центр инструктировал Вену:
«„Фермер“ говорил о том, что генерал Миллер одно время ему предлагал работу по разведке. Нет ли у него сейчас возможности активизации в этом отношении? Центральная задача, которую мы ставим перед ним, таким образом, это работа в центре РОВС.
Запросите, может ли „Фермер“ выехать в какую-либо страну по нашему указанию вместе с „Сильвестровым“ (ЕЖ/10) для встречи с нашими людьми.
Теперь в отношении „Фермерши“. В докладе ЕЖ/10 упоминается о том, что она также дала свое согласие. Однако мы считаем, что она может дать нам гораздо больше, чем одно „согласие“. Она может работать. Запросите, каковы ее связи и знакомства, где вращается, кого и что может освещать. Результаты сообщите. В зависимости от них будет решен вопрос о способах ее дальнейшего использования.
Вербовку генерала считаем ценным достижением в нашей работе. В дальнейшем будем называть его „Фермер“, а жену „Фермершей“. На выдачу денег в сумме 200 ам. долларов согласны, и соответствующая телеграмма вам была уже дана.
Однако прежде, чем мы его свяжем с кем-либо из наших людей, нужно получить от него полный обзор его связей и возможностей в работе. Пусть даст детальные указания о людях, коих он считает возможным вербовать, и даст о них подробную ориентировку. Возьмите у него обзор о положении в настоящее время в центре РОВС и поставьте перед ним задачу проникновения в верхушку РОВС и принятия активного участия в работе Союза. Наиболее ценным было бы, конечно, его проникновение в разведывательный отдел организации».
Скоблин ответил Ковальскому:
«Твои указания принял к сведению. Нового способа шифровки не разобрал, ибо написано слабо и при проявлении ничего не выходит. Пока буду писать старым способом. Напиши отчетливее, что нужно для нового шифрования.
Для предстоящего и необходимого свидания предлагаю следующее: в конце ноября — в начале декабря Надежда Васильевна едет в турне в Латвию и проездом через Берлин. Я мог бы увидеться с тобой и выяснить некоторые важные вопросы. Это было бы самое лучшее. Визу в Сербию получить сразу мне не удается. Кроме того, 16 ноября у нас годовщина основания Добрармии и десять лет пребывания нашего за границей. В тот день будет торжественное заседание, и мне необходимо присутствовать здесь».
Одиннадцатого ноября 1930 года Вена доложила Центру: «„Фермер“ выезжает в начале декабря в турне с „Фермершей“ в Латвию и проездом будут в Берлине, куда и может выехать наш человек для встречи с ним. Если же вы не сможете выслать вашего человека — просьба прислать директивы, тогда я выеду с „Сильвестровым“ к нему».