– Я знаю, Люси. И еще две вещи, которые тебе следует добавить к списку. Первое: Николя знает, что убийца Рамиреса открыл дверь своим ключом, но это не приводит к каким-то особым выводам в его умозаключениях. И второе, куда более серьезное: звонок твоего мобильника. Мейер его слышала.

– О господи!

– Но она его не узнала и даже не может вспомнить мелодию. Разумеется, это можно занести в графу удач на нашем личном счету. Если ты сменишь звонок, на это обратят внимание. Поэтому с сегодняшнего дня ты поставишь телефон на вибрацию.

Он погладил ее лицо:

– Самое тяжелое уже позади. Осталось только держаться прежнего курса. Тринадцать человек пролили слезы страданий в те пробирки, и мы не можем мешать Николя и остальным продвигаться в расследовании. Значит, следует встать на их сторону и постараться понять, кто был тот тип. Чем глубже мы уйдем в историю Рамиреса, тем больше отдалимся от нашей. Николя и Маньен собираются допрашивать Мейер всю ночь, и завтра мы будем знать больше. Я уйду пораньше, а ты присоединишься ко мне, когда ее отпустят, около одиннадцати. В конце концов, завтра суббота.

Они допили стакан на пару, потом легли и выключили свет. Было почти два часа.

– Франк…

– Мм…

– Ту музыку, она ведь рано или поздно ее вспомнит.

Франк скривился в темноте. Конечно, ему это тоже приходило в голову. Но на сей раз он еще не придумал, как отразить удар, и надеялся, что утро вечера мудренее.

29

Когда Франк столкнулся с Николя ранним утром у кофемашины, у того был такой вид, будто он вылез из окопа на переднем крае. Рубашка раздрызганная, волосы грязные и круги под глазами такие, что Аль Пачино в «Бессоннице» побелел бы от стыда. Он сорвал обертку с капсулы, сунул ее в машину и бросил монетку в щель.

– Мейер в своей камере, пусть немного поспит. Маньен выжал ее досуха. Он законченный козел, но следует признать, что, когда надо довести кого-то до ручки, он просто супер.

По его тону Шарко догадался, что буря между двумя мужчинами все-таки разразилась.

– Сейчас нам больше ничего из нее не вытянуть, и нет никакого смысла продлевать срок задержания больше чем на двадцать четыре часа. Слова девчонки согласуются с теми данными, которыми мы располагаем. Нам удалось связаться с типом, который подобрал ее на обочине дороги в ту пресловутую ночь, и он подтвердил ее версию. В ночь на двадцать первое она была одета кое-как и выскочила из леса в явной панике, а нога и запястье были в крови. Она не захотела, чтобы он вызвал полицию, и только попросила отвезти ее домой. Масса деталей заставляет нас признать, что она говорит правду и Рамиреса убила не она.

– Значит, возвращаемся к нашей PéBaCaSi. Есть что-нибудь новенькое о ней?

– Нет. Мейер ни черта не знает. Только тот звонок по мобильнику, из которого она не способна напеть ни одной ноты своим нежным красивым голоском. Конечно, она обязательно вспомнит, я ей дал свою визитку и попросил позвонить, когда мелодия всплывет в голове. Это вопрос времени.

– А обыск?

– Ничего сногсшибательного. Обычная молоденькая дуреха с мозгами набекрень, полностью порвавшая с родителями, которая зависает на сатанинских сайтах, слушает Мэрилина Мэнсона[33], забивает шкафы доверху странными шмотками и собирает медицинские книги, в основном по вскрытиям и расчленениям. Испытывает слабость к кровавым штучкам, чего и не скрывает. Но это не делает ее преступницей.

Николя вытащил пачку сигарет. Пустая. Смял ее и бросил в корзину, как в баскетболе.

– Мы заглянули в ее мобильник – ничего по-настоящему подозрительного. Выяснили, что Рамирес и Мейер познакомились около полутора лет назад в одном садомазо-клубе, есть такой «B & D бар», в Первом округе. Мейер, хрупкое дитя, любит, когда ей устраивают жесткую порку, если ты понимаешь, о чем я. У них завязались отношения садомазо, и мало-помалу Рамирес обратил ее в сатанизм. Неприятие общества, поощрение ненависти, посещение кладбищ, перетрах на могилах или в катакомбах, а еще – надругательства над Господом. После нескольких месяцев общения он приобщил ее к деформации тела, а именно к скарификациям, которые должны подчеркнуть разрыв с окружающим и обозначить метаморфозу. Он часто с ней об этом говорил, о «метаморфозе». И даже о метаморфозах. По ее словам, у него это было как наваждение. Их отношения каждый раз заходили чуть дальше. Кошки, жертвоприношения, добровольные истязания, которые шли по нарастающей во время полового акта, особенно в периоды ее менструаций. Как если бы Рамирес потихоньку втягивал ее во мрак.

Шарко понимал, о чем речь. Таков принцип сект, идеологической обработки, дьявольского воздействия на податливые умы. Он подумал о фреске, скрытой под обоями, о дьяволах, кидающих смертных в когти гуру.

– А что о знакомых Рамиреса?

– Ничего. Она ни разу не видела ни одного из его друзей или даже дальних приятелей. Рамирес намертво закрыл от нее эту часть своей жизни. Его телефон почти никогда не звонил, и она подтвердила, что у него не было компьютера. Известно, что сатанисты обычно действуют маленькими группами, кланами, но в данном случае, и что касается конкретно «Pray Mev», мы на полной мели. Словно Рамирес был маниакально подозрительным и защищал свои тайны всеми способами. Или же оберегал свои контакты. И все же Мейер выложила нам одну деталь, вроде бы пустяковую, но мне она показалась интересной: он всегда отводил ее к одному и тому же мастеру по тату и скарификациям, недалеко от Порт-де-Клиньянкур.

– Думаешь, это он сделал тату с перевернутым крестом и скарификации на спине Рамиреса, а также того типа из водонапорной башни?

Николя протянул ему адрес:

– Вполне вероятно. Наведаешься туда прямо сегодня утром с Робийяром? В подобных местах лучше появляться с амбалом вроде него.

Шарко сунул бумажку в карман.

– И еще: Рамирес и Мейер виделись довольно часто, но бывали периоды в одну-две недели, когда Рамирес разрывал все связи и запрещал ей приближаться. Когда она снова встречалась с ним после таких перерывов, всякий раз случалось что-нибудь особенное: в первую ночь Рамирес пил кровь из пластикового контейнера, вроде тех, которые мы нашли пустыми в его подвале. А потом мазал ею все тело. И впадал от этого в транс. Помнишь те вертикальные надрезы у него на груди?

Еще бы ему не помнить. В первый раз Шарко обнаружил их, когда раздел тело, чтобы его изувечить. Он удовольствовался тем, что просто кивнул.

– Так вот, Рамирес резал себе грудь у нее на глазах. Каждый раз один новый надрез, сделанный скальпелем. И, производя это, с лицом, покрытым кровью, он вещал ей о хаосе, который вскоре воцарится на всей земле благодаря высшим существам, явившимся прямиком из ада. Этот псих утверждал, что встречался с дьяволом, и был ему полностью предан. Ну, ты ж понимаешь, разговорчики закачаешься, но они подтверждают мысль, что где-то имеется вожак стаи.

Шарко представил себе, какую власть этот сумасшедший имел над Мейер, если та не кинулась бежать со всех ног. Он вспомнил фреску на стене, ненасытного дьявола, крупнее и сильнее остальных. Об этом ли дьяволе говорил Рамирес? Шла ли речь о пресловутом Меве? О гуру нигде не упоминаемой сатанинской секты?

– А откуда бралась кровь в контейнерах?

– Она считала, что из кошек. Но мы-то с тобой видели фотографии того типа из водонапорной башни. Артерия, вытащенная у него из руки, с канюлей. Канюля, пакет с кровью – это ведь из одной серии, верно? И потом, нам известно, с чем можно связать эти тринадцать скарификаций…

– …С тринадцатью пробирками со слезами. С тринадцатью персонажами на картине… Ты думаешь, что Рамирес собрал эти слезы и кровь у жертв в те периоды, когда он отказывался видеть Мейер? А когда снова встречался с ней, то праздновал на свой манер, насыщаясь гемоглобином? И нанося себе скарификации?

– Точно сказать не могу, но это вполне возможно. Когда Мейер познакомилась с ним, у него было семь или восемь насечек. Процесс уже пошел. С какого времени? Почему? Где все те люди, от которых нам остался единственный след – слезы боли и лица на фреске? Был ли Рамирес только грязным извращенцем, или за ним что-то стоит? Если он мыслил себя одним из дьяволов, то кто остальные двое? И последний пункт, не менее весомый: кто его убил и почему?

Он допил свой кофе и скривился:

– Я его столько наглотался, что у меня ощущение, будто по венам течет один поганый кофеин. Попробую поспать пару часов. Не отключайся, я спозаранку послал эсэмэску Шене о том, что Мейер рассказала о пиявках: как Рамирес собирал с них какое-то вещество в баночки. Я просил перезвонить тебе, если сам не отвечу. Кстати, Люси здесь?

– Ты на часы смотрел? Напоминаю на всякий случай: сегодня суббота, а у нас дети.

Николя глянул на циферблат:

– Половина седьмого, верно. Выходные… Я уже не помню, на каком я свете.

Оставшись один, Шарко приготовил еще стаканчик кофе, поплелся в другой конец коридора и заглянул в окошко одной из камер для задержанных. Мелани Мейер лежала на бетоне, накрывшись вместо одеяла своей курткой. Он потянул за большую металлическую защелку, чей скрежет разбудил молодую женщину.

– Держи кофе, он тебя согреет. Здесь всегда холодно.

Она встала, ее онемевшие руки были покрыты маленькими фиолетовыми пятнышками.

– Спасибо…

Шарко присел рядом. Она отодвинулась подальше, практически забившись в угол, как магнит, которого отталкивает ему подобный.

– Мы тебе слегка подпортили жизнь, но это было необходимо. Ты хоть понимаешь?

Она обмакнула губы в напиток с запуганным видом, что само по себе послужило для Шарко ответом.

– Ну и хорошо. Через несколько часов тебя отпустят, как только шеф выправит бумаги. Заживешь, как раньше. Будешь резать свою убоину, не станешь подымать волну и сделаешь так, чтобы мы больше никогда о тебе не слышали. Поняла?

Шарко говорил двусмысленным тоном – нечто среднее между советом и плохо скрытой угрозой. Она кивнула, двумя руками вцепившись в стаканчик.

– Отлично. Ты уверена, что действительно все нам рассказала? Ничего не скрыла? Потому что если обнаружится, что ты соврала или чего-то недоговорила, для тебя это будет очень нехорошо.

– Я ничего не скрывала.

Коп достал из куртки бумажник, вынул оттуда визитку и ручку. Зачеркнул номер рабочего телефона, чтобы вписать под ним свой личный. Потом засунул карточку в карман черных джинсов своей собеседницы:

– На случай, если воспоминания к тебе вернутся, какие бы то ни было.

– Ваш коллега уже дал мне свою.

– Покажи.

Она извлекла ее из кармана джинсов. Шарко посмотрел и убрал к себе.

– Это его старая карточка, вечно он путает. Ты могла бы звонить до посинения, номер уже недействителен.

Он вышел из камеры с чувством некоторого облегчения. Дело оборачивалось не так уж плохо. Оказавшись в «опен спейс», еще пустом в этот час, он разорвал карточку Николя и запихнул ее поглубже в мусорную корзину. Потом подошел к окну.

Париж просыпался в ритме первых тружеников и утренних бегунов, затянутых в разноцветные трико. Набережные начинали поблескивать в ярких отсветах встающего солнца. За все годы, что он проработал в этом легендарном месте, коп наверняка должен был отполировать окрестности одними только взглядами. Набережная Орфевр, 36.

Подумать только, через два года все будет кончено, службы судебной полиции разместятся в новом здании, в Клиши-Батиньоль. Шарко никогда нигде не работал, кроме как на набережной Орфевр, 36. Эти сто сорок восемь ступеней, истертые до дыр, запахи старого дерева и табака, дряхлые мансарды, тесные кабинеты, сушилка, куда иногда складывали пропахшую одежду трупов, под самой цинковой крышей. В разгар летней жары температура иногда поднималась до сорока градусов, помещения дышали на ладан, но это был его дом. Господи, неужели они не могли подождать еще десять лет, эти кретины-начальники? Заставить его перебираться в другое место – все равно что посадить ливанский кедр в Сибири, он там не выживет.

Но без всякого сомнения, кабинеты в Батиньоль куда лучше, чем камера в девять квадратных метров. Вздохнув, он прочитал адрес татуировщика, тот, что дал Николя. Подождал, пока Робийяр выпьет его протеиновое молоко со вкусом ванили, и они тронулись в путь.

30

Клиньянкур, бульвар Орнано со стороны моста, потом окружная. Квартал напоминал чулан, куда сваливали все подряд: наркоту, мелкие правонарушения, контрабанду, контрафакты, карманные кражи, попрошайничество. Место живописное и всегда оживленное, настоящая западня для машин, где правила дорожного движения существовали только для собак. При помощи сирены копы хотели было проложить себе дорогу в этом аду из жести и отчаянных гудков, но напрасно старались: здесь даже у полиции не было власти. За неимением выбора, они припарковались где придется, выставив на видное место над бардачком полицейскую карточку.

«Magic Tatoo» оказался черным фасадом между двумя зданиями, недалеко от пересечения улиц Поль-Бер и Жюль-Вале, в Сент-Уан[34]. На витрине какие-то украшения, фотографии татуировок, в основном мрачных и уродливых. Чуть дальше – надпись из трех слов, идущих друг под другом: «Пирсинг, татуировки, скарификации».

Девять часов тридцать три минуты. Лавка только-только открылась.

Шарко толкнул дверь. Звонок с фальшивыми звуками треш-метала ударил по барабанным перепонкам. Внутреннее помещение походило на салун для байкеров на «харлеях». Декор с черепами (и не только человеческими, но и рогатых животных) и гигантскими игральными картами, но с головами козлов вместо лиц. За прилавком выставлены образцы татуировок на телах, снятые под разными углами. Робийяр кивнул на прикрепленный скотчем листок с надписью, сделанной от руки:

– «Для вставки клыков свяжитесь с хозяином». Теперь они еще и клыки себе вставляют, хуже псов цепных. Куда мы катимся? Нет, ну куда мы катимся?

Кстати, о хозяине… Флоран Леяни, так его звали, длинная черноволосая жердь в татуировках до самой шеи, прошаркал из задней комнаты заведения. С усталым видом – классическая утренняя физиономия после попойки – он вяло поздоровался и приткнулся за прилавком.

– Чего желают господа?

Две здоровые свинцовые шайбы болтались в мочках его ушей, отчего те походили на криво слепленные бутерброды. Леяни просканировал Шарко и сразу понял, что мужчина в костюме и галстуке вряд ли явился, чтобы вытатуировать Пресвятую Деву у себя на члене. Может, второй, здоровяк – тот, что держится сзади? Франк решил напустить туману:

– Насчет религиозных крестов, что можете предложить?

Владелец лавки заколебался, удивленный такой просьбой с утра пораньше, вытащил один из альбомов со стеллажа и подтолкнул к нему:

– Это как зайти в шотландский паб и спросить, что у них есть из виски. Татуировка в виде креста самая распространенная, имеется все, что угодно. Католический, само собой, кельтский, тотемный, готический, египетский.

Коп быстро пролистал различные виды предлагаемых татуировок с нарочитой небрежностью крупного хищника.

– А что-нибудь сатанинское? Я ничего не вижу.

Леяни вдруг уставился на него с подозрительностью старого лиса. Потом взял альбом и перевернул вверх ногами:

– Прошу вас.

– У мужика неплохое чувство юмора, – заметил Робийяр.

Шарко не удержался от улыбки, но решил сменить тон. Он выложил на прилавок свое удостоверение и фотографию:

– Рассмотри как следует. А потом поговорим.

Переход на «ты» прозвучал как нечто само собой разумеющееся. Татуировщик взял фото Рамиреса, позирующего перед мотоциклом, и вгляделся. Губы у него были тонкие и неподвижные – просто смешная розовая черточка на худом лице. И тем не менее почти невидимая судорога свела его верхнюю губу. Он отпихнул фотографию обратно копу. Робийяр обходил помещение, заинтересовавшись татуировками:

– Надо будет как-нибудь сделать на бицепсе тату с красоткой. Что скажешь?

– Не советую. В один прекрасный день твои мускулы сдуются, и красотка превратится в бабусю.

– Да что вам, черт побери, надо?

– Расскажи нам о нем.

Флоран Леяни уперся ладонями в прилавок – питбуль в атакующей стойке.

– А мне нечего о нем сказать. Просто один из клиентов.

На этот раз Шарко выложил другую фотографию Рамиреса – в виде изувеченного трупа. Так до конца и не проснувшийся всклоченный волосатик скривился при виде пиявок на краях ран.

– Как видишь, он не простой клиент.

Выйдя из ступора, Леяни в конце концов покачал головой:

– Он мертвее некуда, н-да, тут не поспоришь. Но меня это не касается, мне нечего вам сказать. Не знаю я этого типа.

Робийяр держался поодаль, чувствуя, что Шарко не в настроении. Зрелище будет первоклассное, особенно учитывая, что на лбу у коллеги начала вздуваться жила.

– Ты проткнул ему головку члена стержнем с мордой козла на конце, сделал на спине скарификацию из трех слов – Blood, Death, Evil – и тату из перевернутого религиозного креста на левой подошве, чтобы он ежедневно топтал Господа…

Франк глянул на татуировщика:

– Еще раз скажи мне «нет», и тебя отволокут в Управление за те два свинцовых грузила для удочки, которые висят у тебя в ушах.

Леяни понял, что собеседник не шутит, бросился к входной двери в лавку и перевернул табличку стороной «Закрыто». Потом торопливо вернулся и шлепнул удостоверение на грудь полицейского:

– Заберите это. Вам не следовало приходить сюда, мать вашу! Я не хочу никаких проблем с теми ребятами.

С теми ребятами… Шарко почувствовал дрожь в животе. Три утверждения зараз: первое – этот унылый падальщик действительно сделал скарификации и тату с перевернутым крестом Рамиресу. Второе – Рамирес действовал не в одиночку, еще один или несколько дьяволов трудились сообща. И третье – стоящий перед ними парень помирал от страха.

Робийяр подошел ближе:

– Рожай.

– Я о них ничего не знаю, ясно? Ни кто они, ни как их звать. Один – тот тип с фотографии…

– Рамирес.

– Как скажете. Он приходил, он сам или другой тип, но они никогда не появлялись вместе. С ними всегда были другие парни, каждый раз новые, которым нужно было сделать тату или скарификацию по одному и тому же ритуалу.

– Ты хочешь сказать, что те два мужика, Рамирес и другой, были вроде вожатых?

– Вожатые, да, можно и так сказать. Только это не имело ничего общего с детским летним лагерем.

– А в чем заключался ритуал?

– Совсем зеленым новичкам всегда сначала делали скарификацию на спине. Blood, Death, Evil. В одном и том же месте и в том же порядке, точь-в-точь. Потом вожатый и новичок возвращались недели через три-четыре для перфорации члена ампаллангом. А много недель спустя – перевернутый крест на левой подошве со словами «Pray Mev». Это завершающий этап. И новичка я больше не видел.

Коп прикинул, что такое эти круги инициации. Чтобы получить крест на подошве и окончательно примкнуть к клану «Pray Mev», следовало пройти несколько этапов, что требовало времени. Способ удостовериться в верности и преданности последователей.

– А что такое «Pray Mev»? – спросил Робийяр.

– Знать не знаю. Вы не найдете такого креста в моих каталогах, это их собственный образец, их фирменный знак. Я его наносил раз за разом, они мне платили налом, и все. Ничего незаконного.

– А новенькими были мужчины?

– Только мужчины, да. Молодые, ну, лет двадцати. Было немало ребят из предместий, я таких умею распознавать. По шмоткам, манере держаться…

Шарко подумал о Мелани Мейер. Ничего такого с ней не делали. Она не принадлежала к их кругу.

– Они были в группе сатанистов?

– Судя по тому, чего они требовали, не нужно быть выпускником Сен-Сира[35], чтобы догадаться.

Коп показал другую фотографию – трупа из водонапорной башни:

– А он? Приходил к тебе? Мы нашли его три недели назад в Йонне. Не совсем свеженького, но посмотри на родимое пятно у него на шее. Ты татуировщик, наверняка обращаешь внимание на такое. Можешь что-нибудь вспомнить?

– Да у вас тут бойня какая-то. Я… Послушайте, я не хочу…

Шарко нервно помахал фотографией у него перед носом:

– Не заставляй нас терять время. Узнаешь, да или нет?

– Ну, это пятно у него на горле я помню, а то как же, оно похоже на карту России. Он точно приходил несколько раз. Сначала один, чтобы сделать татуировки на руках. Это было давно… как минимум полтора года назад. Он все расспрашивал про сатанистов, задавал всякие вопросы.

– Журналист?

– Ну да, что-то в этом роде. Я был не первым татуировщиком, на которого он вышел, он обходил все местные салоны. Ну, мне не жалко, я дал ему адресок, где их иногда можно встретить, сатанистов этих. «B & D бар». Лучше способа к ним подобраться не найдешь, в каком-нибудь закутке или в сырой задней комнате, там не задают слишком много вопросов, если вы понимаете, что я имею в виду…

Франк и Паскаль обменялись быстрыми взглядами. «B & D бар», там Рамирес встретил Мейер.

– И что произошло потом?

– Он вернулся, наверно, месяцев шесть-семь спустя, с вожатым, которым был… Рамирес. И… я хорошо помню, у него была странная реакция, когда он зашел: он сделал большие глаза и быстро приложил указательный палец к губам. Я понял, что должен молчать и не говорить ничего вроде: «А, это вы, тот самый парень, который искал тогда сатанистов?» В любом случае я и не собирался особо выступать. На фиг мне связываться с теми парнями.

Шарко начал прикидывать возможный сценарий. Аноним из водонапорной башни собирает сведения о сатанистах, ходит по салонам тату, начинает посещать «B & D бар», проникает в их среду, встречает Рамиреса, втирается в доверие, причем до такой степени, что возвращается сюда шесть месяцев спустя, чтобы пройти все этапы приобщения к клану. Скарификации, пирсинг, последнее тату на подошве… Одна проблема: в конце концов его раскрывают. Дальше его пытают в водонапорной башне, чтобы он выложил все, что знает, потом убивают. Стирают все знаки его принадлежности к клану, чтобы копы не начали интересоваться «Pray Mev».

– Новички и их вожатые были хорошо знакомы? Друзья?

– Не сказать, чтоб они были неразлейвода. Пока я работал над новичком, Рамирес или другой вожатый сидел сзади. Ни слова друг другу не говорили, ни звука. Когда я хотел завязать разговор, мне никто не отвечал. Здесь было тихо, как в морге.

– Расскажи нам о втором мужчине, о другом вожатом.

– Парень рта не раскрывал. Волосы каштановые или с проседью, как когда, – может, он их красил – и довольно короткие. Я никогда не видел его глаз, он всегда был в больших солнцезащитных очках. Не знаю, сколько ему лет. И все-таки в возрасте, под полтинник, я думаю. Трудно сказать из-за больших затемненных стекол. Но у него были морщины на лбу, строго параллельные и глубокие, как будто ему морду плугом пропахали.

Шарко выругался про себя из-за очков – с фотороботом ничего не выйдет.

– Почему ты их боишься?

– Говорю ж вам: потому что они со мной не разговаривали, да и между собой тоже. Они заходили, не говоря ни слова, холодные, как надгробные плиты. От тех двух типов меня реально мороз драл по коже, особенно от второго, с его очками и морщинами. На таких лучше не наезжать. От меня требовалось только сделать свою работу. Без вопросов. Можете мне поверить, я уж постарался выяснить среди своих, кто они такие. Но про «Pray Mev» никто не слыхал, они с другими не якшаются. Невидимки…

Леяни наклонил голову, его подвески задрожали. Шарко задумался, не упадут ли его уши на пол.

– …Знаете, когда я делаю надрезы или прокалываю, в глазах у клиентов всегда какой-то страх, тревога. Особенно когда прикасаешься к чувствительным местам, таким как член. Но только не у них. Не у них, блин. Невозмутимы, как смерть.

– Сколько раз они приходили? И начиная с какого времени?

Тот пожал плечами:

– Да я уж не знаю. Думаю, это началось года три назад. Сначала мужик в солнечных очках… Потом Рамирес. Они попросили сделать скарификации, кресты на подошвах. А потом они стали приводить новеньких.

Рождение клана, – подумал Шарко. Он подступился с новыми вопросами:

– Сколько раз они приходили, если считать с самого начала? Сколько всего людей сделали тату и скарификации за три года?

– Не знаю… Наверно, человек пятнадцать… Может, больше?

Нет сомнений: Рамирес и человек в очках собирали армию теней, и она с годами росла. С какой целью?

– В последний раз когда это было?

– Я их не видел с конца июля. Так оно и лучше. Я не знаю, появятся ли они еще и когда, – он мотнул подбородком в сторону кармана Шарко, – ну, этот-то точно больше не придет…

И тип в очках тоже, Шарко был уверен. Две смерти подряд – неизвестного в водонапорной башне, потом Рамиреса – наверняка вызвали переполох в их группе.

– Вообще-то, сатанистов пруд пруди, навалом на любом форуме в Интернете, – продолжал татуировщик. – Они и не скрываются, на самом-то деле я им все время тату делаю. Ребята выставляются напоказ, еще и внимания требуют. Макияж, пирсинг повсюду, блэк-метал во всю мощь в наушниках, на члене тату 666. И имена вроде Кинга Даймонда[36] или Антона Ла-Вея[37] у них с языка не сходят, когда они приходят сюда. А вот те, о ком речь, они не такие. Настоящие молчуны. Некоторые из них явно порвали с семьями, ненависть из них так и перла, это видно было по глазам. Я знал, что дело нечисто, но что я, по-вашему, мог поделать?

Шарко вспомнил о словах Люси в вечер смерти Рамиреса. То, как он на нее бросился, его непроницаемый взгляд, леденящие глаза змеи. Им двигало свирепое желание убить ее. Шарко заговорил о Мелани Мейер, но Леяни не мог сказать ничего нового. Однако, в отличие от других, Мейер тряслась от страха и кричала, когда он делал скарификации, что подтверждало предположение Шарко: она не принадлежала к клану. Простое развлечение для Рамиреса? Свидетель его безумия? Сексуальная разрядка между двумя убийствами?

Кем были люди, которые приходили сюда, чтобы на них ставили клейма, как на скотине? Татуировщик говорил о молодежи с окраин. Парни без твердых устоев, полные ярости, которых легко подчинить, используя идеологический прессинг. Шарко снова подумал о двух дьяволах с тайной фрески Рамиреса, которые несли похищенных к большому красному прожорливому дьяволу на заднем плане. Зачем? Что за темная связь объединяла людей, прошедших через эти стены? Если речь шла об экстремистской группе или секте, то какова ее цель?

Копы задали еще несколько вопросов и решили, что было бы интересно воспользоваться последними часами задержания Мейер и свести ее нос к носу с владельцем «Magic Tatoo». Под давлением тот согласился закрыть лавку и съездить с ними на Орфевр, 36.



Оказавшись на набережной Орфевр, Робийяр занялся Флораном Леяни, пока Франк вкратце вводил в курс дела команду Маньена: пусть Рамирес был вполне мертв, оставался как минимум еще один дьявол, тип в солнцезащитных очках, с глубокими морщинами. Он рассказал о том, как приводили и уводили новеньких, о различных ступенях отметин: сначала скарификации, пирсинг, потом татуировка на подошве, которая, очевидно, обозначала бесповоротную принадлежность к группе «Pray Mev».

Звонок телефона Жака положил конец собранию. Маньен решил присоединиться к Робийяру. Леваллуа повесил трубку и сжал кулак:

– У меня кое-что есть!

Франк и Люси подняли голову.

– За последнее время в районе Луана только один раз произошло нечто не совсем обычное. Проникновение в частный дом в деревне, расположенной в десяти километрах от того города, где Рамирес заправился на бензоколонке. Это случилось в ночь с тридцать первого августа на первое сентября.

В ночь убийства в водонапорной башне. Дело набирало ход, и Шарко не знал, следует ли считать это хорошей новостью. Не погубит ли их вновь открывшийся след? Жак встал, подошел к принтеру, который только что выдал цветную распечатку лица:

– Позвольте представить вам Вилли Кулома, двадцати девяти лет. Это был его дом. Ну, вернее, его родителей, если быть точным.

Молодой шатен с голубыми глазами, в которых таился свет, с характерной отметиной на горле, отметающей все сомнения.

Перед копами была жертва из водонапорной башни.

31

Жак притащил стул и уселся рядом с Франком. Он разложил различные цветные распечатки, которые жандармы прислали вложением в мейле. Люси стояла рядом, встревоженная и молчаливая.

– Так, тут есть определенные сложности, но после часа объяснений с жандармом, который наверняка в жизни носа не высовывал из своего медвежьего угла, я постараюсь изложить все как можно яснее. Незаконное проникновение имело место в Фронтено, деревне на восемьсот душ, километрах в десяти от Луана. Речь идет о доме семейства Кулом, взлом был обнаружен почтальоном утром первого сентября.

Жак продемонстрировал Шарко другую фотографию, и тот присвистнул сквозь зубы:

– Ничего себе домик!

– Да, неплохой. Его владельцы уже три года живут и работают во Флориде, занимаются недвижимостью. Как только взлом был зафиксирован, жандармы связались с отцом, который через два дня вернулся во Францию.

Жак ткнул пальцем в лицо жертвы:

– Вилли их сын, и он занимал часть дома в отсутствие родителей. Он сценарист, подвизается в аудиовизуальной сфере, время от времени пишет сюжеты для телевидения и разрабатывает проекты в кино. Писатель на вольных хлебах, постоянно разъезжает между домом в Фронтено и Парижем, где иногда снимает квартиру на несколько недель или же останавливается в гостинице, в зависимости от бюджета конкретного проекта и его продвинутости. Но, по словам отца, именно этот дом в Бургундии служит ему постоянным пристанищем, там он и пишет свои истории.

Леваллуа перечитал свои заметки:

– Что касается проникновения, все просто: взломана входная дверь. Соседи ничего не слышали. По всей видимости, ничего не украдено, только переворошили все бумаги в кабинете Вилли. Хотя, как говорит отец, у сына всегда был бардак, поэтому невозможно определить, сунулся ли взломщик в его кабинет.

– Рамирес пытал и убил Кулома в водонапорной башне, потом поехал и проник в дом, чтобы что-то там забрать, не иначе, – сказала Люси.

– Другое странное обстоятельство: на всех зеркалах в доме, без исключения, трещина по всей высоте в форме зигзага, как от молнии. И все электрические лампочки разбиты, от подвала до второго этажа.

Шарко просмотрел по одной все цветные распечатки. Разбитые зеркала, расколотые лампочки… Существовала очевидная связь со светом. Он вспомнил зеркало в подвале Рамиреса, тоже разбитое. Связь с сатанизмом? Они сосредоточились на фотографиях кабинета Вилли. Стопки книг, разбросанные повсюду бумаги. Стены сплошь в афишах фильмов, полно всяких фигурок и статуэток. Он по одной передавал распечатки Люси.

– Не вижу компьютера…

– У Вилли был лэптоп, как сказал отец. Так удобнее, если ты сценарист. Судя по рассказу почтальона, ничто не указывало на присутствие Вилли в доме на протяжении последних дней перед взломом. В последний раз он видел, как тот приехал много недель назад. Накопилась куча почты, машина стоит в гараже, мусорные баки пустые.

Шарко подумал о маршруте Рамиреса в ту ночь. Он четко спланировал свой путь после убийства. Возможно, из-за вырванных у жертвы признаний ему нужно было забрать какой-то предмет, документ или компьютер?

– Короче, вернувшись во Францию, отец попытался дозвониться сыну, но впустую. Он заполнил бумаги, поменял входную дверь и вернулся обратно к своим профессиональным обязательствам.

– Уехал обратно? Так и не узнав ничего о сыне?

– Вилли не подавал признаков жизни уже несколько месяцев и почти не отвечал на послания родителей или же отвечал, но с большим запозданием. На этом все могло бы и закончиться, но отец позвонил жандармам неделю спустя, чтобы узнать, как они продвигаются в поисках Вилли Кулома. И тут обозначилось серьезное недоразумение: не поступило никакого заявления о тревожном исчезновении, а значит, жандармы…

– …И пальцем не пошевелили.

– В точку. Никто не искал Вилли. А отец встревожился только потому, что ему позвонила некая Жюльетта Делормо, которая хотела узнать, нет ли у этого самого отца известий о Вилли. Улавливаете?

Шарко почесал правый висок, устремив взгляд на почеркушки и стрелки в блокноте коллеги. Люси кивнула:

– Более-менее. Подводя итог: незаконное проникновение, сын, живущий в доме родителей, но не постоянно из-за работы, его отсутствие, которое никого не обеспокоило, во всяком случае поначалу… И эта Жюльетта, кто она?

– Приятельница или подружка, не знаю. Вроде они познакомились давным-давно, на режиссерских курсах в школе кино в Сен-Дени. Больше пока почти ничего не известно.

Шарко уткнул палец в номер мобильника:

– Это номер той девушки?

Леваллуа кивнул. Франк забрал листок и посмотрел на Люси:

– Поговори с Маньеном, пусть сам сообщит дижонским жандармам, что личность жертвы из водонапорной башни установлена и предупредит отца, чтобы тот вернулся во Францию. И мне бы хотелось, чтобы его кабинет прочесали сверху донизу. Проследишь?

– Считай, сделано.

– Отлично. Жак, возьмешь на себя тот садомазо-клуб, «B & D бар», там познакомились Мейер и Рамирес, и там же этот… Вилли Кулом проник в среду сатанистов, я так думаю. А я займусь девушкой.

32

– Франк? Это Шене. Мне Белланже написал ночью по поводу пиявок, вот я и звоню.

Шарко только что проехал мимо Стад-де-Франс в направлении киногородка в Сен-Дени. Студии Люка Бессона[38]. Час назад он оставил сообщение на мобильнике Жюльетты Делормо, и она перезвонила ему через четверть часа. Они назначили встречу в одной из студий. Шарко только сказал, что хотел бы поговорить о Вилли, не добавив никакой информации.

– Я за рулем, но внимательно слушаю.

– Помнишь болячки на коленках, когда мы были маленькими? Они образуются из-за коагуляции. При соприкосновении с воздухом кровь теряет свою текучесть из-за тромбоцитов, которые склеиваются друг с другом и затвердевают за несколько минут. Очень эффективная система, останавливающая кровотечение. Но только если в крови нет антикоагулянта…

Звук жевания. Шене воспользовался паузой, чтобы перекусить.

– Спасибо за разъяснение. И что?

– Пиявки вырабатывают гирудин, один из самых мощных антикоагулянтов в мире. Они его выделяют естественным образом, когда закрепляются на коже, иначе они не могли бы питаться. Нескольких капель их слюны достаточно, чтобы сохранить в жидком состоянии кучу литров крови.

– Так вот для чего Рамирес их разводил? Ради гирудина?

– Логичное предположение. Ты их стимулируешь, собираешь слюну, и дело в шляпе. Некоторые фармацевтические предприятия тоже их разводят. Это называется гирудиноводство.

– А чтобы стимулировать, их нужно кормить. Отсюда и кошки, которые служили источником крови.

– Именно. А учитывая количество пиявок и кошек, которых вы нашли в его саду, он должен был накопить немало гирудина, и начал он не вчера. Этим можно сохранять десятки литров крови в жидком виде. Парень играл не в любительской лиге, если ты понимаешь, о чем я.

Десятки литров… Шарко попытался представить себе эту сцену: Рамирес в подвале, вооружившись скальпелем и пузырьками, отрывает пиявок от их несчастной жертвы, чтобы тщательно собрать их слюну и поместить в резервуары. И так месяцами, годами. Начал ли он заниматься этим в самом начале зарождения клана? В его мозгу возникла еще одна связь.

– Без гирудина Рамирес не смог бы изъять кровь Вилли Кулома, так?

– Кто такой Вилли Кулом?

– Жертва из водонапорной башни, его идентифицировали сегодня утром.

– Тогда да. Ну, или почти. Скажем, он смог бы ее изъять, но ни хранить, ни пить позже. Без антикоагулянта кровь очень быстро свернулась бы и приклеилась к сосуду крепче цемента. Я смотрел судебно-медицинские отчеты по Кулому, так что общая схема мне кажется очевидной: с одной стороны, ты спускаешь кровь, с другой – ты заполняешь ею контейнеры, в которых уже содержится некоторое количество ранее собранного гирудина. Это не позволяет ей сворачиваться и портиться.

Шарко притормозил и припарковался у обочины. В голове у него крутилось то, что Люси рассказывала о синдроме Ренфилда и жажде крови у Рамиреса, но он хотел выслушать мнение эксперта:

– Ты знаешь, откуда у него потребность пить кровь?

– Может, это связано с его сатанинскими убеждениями? Или ему просто нравилось? Некоторые подсаживаются на ее вкус и время от времени выпивают стаканчик, как ты выпиваешь бокал красного. В сущности, есть куча причин, объясняющих поглощение крови. От чистого фетишизма до вампиризма, не говоря уж о патологиях психического характера…

Шарко припомнил мерзкие истории определенной категории серийных убийц, которые пили горячую кровь своих жертв. Ричард Чейз, Петер Кюртен – настоящие вампиры. После собственной крови и крови животных начал ли Рамирес испытывать тягу к человеческой крови? Кровожадный псих? Как сказал медэксперт, вампир нашего времени?

– Я еще не закончил, Франк. Я внимательно изучил фотографии тела Кулома, и меня поразило еще одно: тот способ, которым действовал Рамирес, чтобы изъять кровь жертвы. Он ничего не оставил на волю случая.

– В каком смысле?

– С одной стороны, он работал с артериями, а не с венами. Ты знаешь разницу?

– Что-то связанное с кислородом?

– Точно. Кровь, циркулирующая в артериях, – обновленная кровь, очень красная, потому что насыщена кислородом. А кровь в венах обедненная, более темная, кислород из нее был поглощен мышцами.

– Ему было важно качество.

– Можно и так сказать. И с другой стороны, гм… Это будоражит еще больше, и тебе наверняка понравится. Я детально изучил способ, каким Рамирес взялся за дело: надрез на предплечье, извлечение радиальной артерии, канюля… Я покопался в моих старых воспоминаниях с медфака. Таким образом действовали при первых переливаниях крови, в начале двадцатого века. Метод Крайля… Радиальную артерию донора соединяли с веной реципиента. Перепад давления между веной и артерией приводил к естественной трансфузии крови от донора к реципиенту. Как в сообщающихся сосудах.

Франк нахмурился, неуверенный, что верно понял, к чему ведет Шене:

– Ты что пытаешься мне сказать?

– Я достал тело из холодильника и обследовал предплечья Рамиреса. Я уже отметил наличие следов от иглы на левом предплечье, это отражено в отчете. Нельзя исключить, что Рамирес, вместо того чтобы пить кровь, непосредственно вводил ее себе, пока жертва была еще жива.

– О господи…

– Я также сравнил их группы крови. У Кулома группа 0, резус положительный. Рамирес – группа А, резус положительный. С технической точки зрения Рамирес мог взять кровь Кулома, не рискуя гемотрансфузионным шоком.

Шарко едва мог поверить своим ушам. Двое мужчин на вершине одиноко стоящей башни. Один привязан, истерзан, радиальная артерия вытащена из тела. Второй вводит себе в вену иглу, подсоединенную трубочкой к артерии другого человека… Потом наполняются стерильные контейнеры, делается массаж сердца, чтобы не потерять ни единой капли драгоценной жидкости. Чистое безумие.

– Франк? Ты там?

– Да, я… я переваривал твои рассуждения.

– Пить кровь – это не страшно, если можно так выразиться, а вот вводить ее себе – дело другое. С одной стороны, нельзя переливать слишком много, если не хочешь вызвать скачок давления и взорвать себе сердце. Или же кровь выливается у тебя из другого места, чтобы сбросить избыток, что не так уж невозможно, имея в виду раны на его теле. Ну, сам представь себе всю опасность такого рода процедуры. СПИД, гепатит – короче, масса пакостей могут быть переданы от одного тела к другому. И не стоит забывать о гемотрансфузионном шоке, который приводит к серьезнейшим нарушениям в организме, а то и к смерти в случае несовместимости групп крови. Или Рамирес любил играть в русскую рулетку, или знал Кулома настолько хорошо, что полностью доверял его крови.

Шарко склонялся к второй гипотезе. Кулом проник в среду сатанистов и завоевал абсолютное доверие Рамиреса. В клане люди делились всеми своими секретами.

– Ты о таком уже слышал? О таких закидонах? О переливании крови?

– Никогда.

Они поговорили еще немного, потом Шарко поблагодарил и повесил трубку, ошеломленный, с головой, гудящей от новых вопросов. Переливание от одного живого человека к другому и без специального медицинского оборудования. Когда полицейский снова тронулся с места, минут пять спустя, он был твердо уверен лишь в одном: Вилли Кулом, не достигший и тридцати лет, прошел через ад на земле, прежде чем испустить дух с выжатым досуха сердцем, съежившийся, как высушенный фрукт.

Он дорого заплатил за то, что предал клан.

33

Со своими несоразмерными надстройками, футуристическим остеклением, огромным количеством студий и киноафишами невероятных размеров, здания киногородка походили на кусок Голливуда, перенесенный в северный пригород Парижа.

Жюльетта Делормо ждала Шарко в глубине главного вестибюля под высоким куполом, недалеко от реконструкции летающего такси, изрешеченного пулями, за рулем которого сидел Брюс Уиллис в «Пятом элементе». Короткие рыжие волосы, облегающие синие брючки и красные башмаки на литой платформе – вид молодой женщины наводил на мысль, что она тоже часть декорации. Обменявшись парой слов, они поднялись в один из учебных классов школы Луи Люмьера и закрылись там. Делормо положила сумочку на длинном ремне перед собой и уселась на стул, устремив вопросительный взгляд на Шарко.

Полицейский решил играть в открытую: не вдаваясь в детали, он сообщил, что тело, обнаруженное пятого сентября в Йонне, их стараниями недавно было идентифицировано с большой долей вероятности как тело Вилли Кулома. Следовало еще дождаться результатов анализа ДНК, чтобы получить окончательное подтверждение, но на самом деле сомнений не оставалось, и Шарко не хотел терять время попусту.

Молодая женщина не сразу поверила, потом разрыдалась. Ей потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. Когда Шарко почувствовал, что она способна внятно отвечать, он приступил к допросу.

– Мы… мы познакомились здесь два года назад на стажировке, которую я вела. Я преподаю, мой предмет – сценарные тексты. Вилли уже написал несколько сценариев для телевидения и хотел приступить к съемке короткометражек. У нас сразу все сложилось. После стажировки мы… мы стали встречаться.

Она застыла без движения, разглядывая свои покрытые синим лаком ногти.

– Убит… Это ужасно…

– Вы часто виделись?

– Поначалу да, но даже тогда все было не просто. Вилли ведь не парижанин и часто возвращался к себе в провинцию. Иногда на выходные я приезжала к нему в Фронтено, или же он мог нагрянуть в Париж. В результате не так уж много времени нам оставалось друг для друга. Но начиналось все очень сильно. Вилли был необычайно чувствителен, смех у него мог в мгновение ока смениться слезами. Артистическая натура, сами понимаете.

Шарко присел на стол напротив нее. Вот уже много лет он ни разу не заходил в учебный класс. Хоть они и находились сейчас в храме новейших технологий, ничто не изменилось: старые деревянные стулья, белая доска, типографские запахи.

– Значит, вы познакомились два года назад. Вы встречались… А неделю назад вы связались с отцом Вилли. Вы начали беспокоиться?

– В конце августа мне позвонил Вилли. Он хотел во что бы то ни стало увидеться, речь шла о его проекте, том… чертовом проекте, из-за которого все пошло кувырком. Он собирался зайти ко мне, но так и не появился. Я все тянула со звонком его отцу, а нужно было решиться раньше.

– А что за проект?

– Вначале Вилли хотел отойти от сценария и сделать фильм скорее документальный, так как это хороший способ самому создать зрительный ряд. Написать, снять, смонтировать, держать в руках весь процесс от начала и до конца, без посредников, цензуры и того или другого зануды, который считает своим долгом указывать, что делать и как делать. Его привлекала самая откровенная чернуха, такая, которая иногда переходит грань, заигрывая с экстремальной документалистикой. Его любимыми лентами были «Ад каннибалов»[39], «Шизофрения» – австрийский фильм, который сейчас почти невозможно найти, абсолютно черный ужастик… Или же «Дипломная работа» Аменабара, который рассказывает о снаффах, то есть о заснятых реальных убийствах… Он хотел следовать тем же путем. Проникнуть в самые радикальные круги, о существовании которых Париж даже не подозревает, и снять о них такой документальный фильм, чтобы у зрителей кровь стыла в жилах.

– А под радикальными кругами вы подразумеваете…

– Садомазохизм, клубы полных психов, черная магия, сатанизм… И прочие отклонения в том же духе. Он хотел узнать, до чего могут дойти посвященные в такие дела. Ну, понимаете, жертвоприношения, ритуалы, все эти городские легенды – слухи о них ходят, но никто ничего не видел, хотя они должны существовать… Он снял маленькую квартирку в Париже, на улице Обервиль, чтобы почаще здесь бывать. В начале его поисков мы довольно много виделись, но потом… со временем все сошло на нет. В конце концов он дал мне понять, что лучше бы нам на этом остановиться.

– А вы знаете почему? Он рассказывал вам, что обнаружил?

– Нет, ничего. Знаете, сценаристы и режиссеры вечно боятся, как бы у них не украли их задумки. Вилли ничего не говорил мне о своих поисках, это была его секретная территория, и я относилась к этому с уважением. Но я прекрасно видела, что он нащупал нечто серьезное. Его усталость, исхудавший вид, татуировки, все более многочисленные и все более мрачные. И его возбуждение, огонь, пылавший в его глазах.

Шарко показал ей снимки с крестом, скарификациями, пирсингом. Она кивнула:

– Я их видела, но не в тот момент, тогда таких кошмаров у него на теле еще не было, это случилось позже, дайте мне закончить.

– Продолжайте, прошу вас.

– В один прекрасный день он порвал со мной одним махом, ничего не объясняя. Он не желал больше меня видеть. Но мне не удавалось перевернуть страницу, я была влюблена. Через два месяца после нашего разрыва я снова пришла на улицу Обервиль. Я хотела понять и даже – почему бы нет? – помочь ему, если он в этом нуждался. Я говорила себе… что все может начаться снова между нами, вы понимаете?

Шарко молча кивнул.

– Но в квартире жил кто-то другой. Вилли переехал, не сказав мне ни слова. Номер его телефона поменялся. Но я не хотела сдаваться. Я завязала знакомство с его соседями в Фронтено и попросила сообщить мне, когда Вилли вернется в Бургундию. Я знала, что он еще бывает там, если ему нужно что-то написать или просто подзарядиться: тот дом был для него источником живительной силы. Когда в августе он снова объявился, соседи меня предупредили, и я поехала.

– В августе, вы говорите. А число помните?

– Кажется… четвертое. Да, четвертое августа. В тот день Вилли заперся с компьютером у себя в кабинете. Он писал без остановки, полуголый, в одних трусах, накачавшись героином под завязку. Он очень похудел. Превратился в собственную тень, в призрак…

Она молча вгляделась в небо за окном, потом продолжила рассказ:

– А на спине у него были вырезаны те слова. Blood, Evil, Death… Кровь, дьявол, смерть… Какое извращение. И еще крест на подошве ноги, тот, что вы мне показывали… Этот «Pray Mev». Когда он меня увидел, то словно обезумел, все хотел удостовериться, что за мной не следили. И в глазах его бился страх. Настоящий страх, клянусь вам. Он дрожал, бредил. Я его не узнавала.

Шарко делал заметки, пока она утирала слезы бумажным платком. Кулом уже чуял навалившуюся на него опасность и укрылся в Бургундии, у родителей.

– Я старалась понять, хотела помочь, – повторяла Жюльетта. – Он сказал, что сбежал из Парижа, что вынужден прятаться. Что никто не должен знать про этот дом… Что он скоро все мне объяснит, расследование почти закончено, ему осталось лишь проверить одну зацепку, последнюю. И если все подтвердится, тогда… тогда мы столкнемся с чем-то самым чудовищным, что только может существовать. И эта штука приведет мир к окончательной метаморфозе.

Метаморфоза. Рамирес тоже использовал это слово. Шарко впился глазами в ее губы, как мидия в скалу.

– Какую зацепку?

– Что-то очень странное. Нет, впрямую он мне ничего не сказал, так и держал все в тайне, но я видела билеты на поезд и кучу статей про несчастный случай у него на столе…

– Какой несчастный случай?

– Это случилось в марте в «Океанополисе». Вы слышали об аквалангисте, который отдал себя на растерзание акулам?

Коп покачал головой. Она продолжила: