— Опоздать не хотелось бы, — холодно улыбнулась она таксисту, похожему на… ай, все равно не помнила фамилии актера. — Можно побыстрее?

— Можно, — согласился «Ларису Ивановну». — Но не нужно. Тут дня два назад тоже вот торопились. Три машины всмятку. И пикап еще. У того водителя вообще ракета под задницей стреляла. И… Ай! Не надо торопиться, вот что скажу!

Про водилу пикапа с «ракетой под задницей» и запредельным уровнем «посторонних веществ» в крови Лера могла рассказать куда больше, чем этот дружелюбный таксист. Именно в ее дежурство привезли тех, кто «ракете» попался поперек дороги. И маленький Ванечка, за которого Лера так переживала, пострадал именно в той аварии… Так что таксист прав, конечно: торопиться не надо. Вредно для здоровья. Как своего, так и окружающих.

«Зюйд» оказался таким же, как во сне. Ну или таким же, как на фотографии в блоге Макса. Но, так же, как во сне, она увидела убранные сходни и услышала мотор.

— Подождите! Подождите! Я с вами!

Загорелый белобрысый парень ловко втянул Леру на палубу — ее сон и тут продолжал повторяться. И Элли с Алексом так же спорили на палубе… Только во сне у Элли были темные дреды, а у Алекса — белобрысые кудряшки. Здесь же все оказалось наоборот: Алекс, в отличие от ее сна, щеголял шикарными темными дредами, зато Элли, здесь ее называли «Эл», была блондинисто-кудрява.

Поражаясь совпадению со сном, Лера поспешно набрала в стареньком мобильнике, который взяла с собой вместо нового смартфона, номер старшей коллеги.

— Марина Матвеевна, здравствуйте. Вы говорили, что у вас есть кто-то в береговой охране?.. Да, очень нужно… — подтвердила она и принялась записывать телефон на обороте какой-то квитанции.

Пусть это бред и паранойя, но стоит подстраховаться. Лучше выглядеть дурой, чем допустить повторения увиденной во сне истории и гибели дельфинов.

— Хорошо, что ты с нами, — совсем не как во сне Макс, чуть дернув уголком губ, обозначая улыбку, прижал ее к себе и даже, кажется, зажмурился, как будто наслаждаясь.

Покайфовав с минуту, Лера нежно высвободилась:

— Все люди видят сны, разве вам это неизвестно?

— Вы все-таки решили плыть?

— Да, я слышала об этом… но вы ведь не это имели в виду. Большинство забывает свои сны, не так ли? Я кивнул.

— Что значит «все-таки»?

— Нет, ну дельфинов действительно жалко и надо что-то делать, — затараторила она, — но самостоятельно воевать с браконьерами — это как-то не выглядит очень умным…

— А я нет, — неожиданно просияла Кэрол. — Я помню все до мельчайших подробностей. Мне снятся чудесные сны. Может быть, именно поэтому я больше никак не развиваю свой ум. Я вижу сны дни напролет, так же, как и ночью. Это проще, мне кажется. Я предпочитаю видеть сны, нежели размышлять… понимаете, о чем я? Я притворился озадаченным.

Макс вздернул изумленно брови (ах, какие брови, черт бы вас всех подрал!):

— Конечно, вы понимаете, — продолжала она. — Можно долго-долго думать о чем-нибудь и ни до чего не додуматься. Но когда вы спите, у вас есть все — все, что душе угодно, все происходит так, как вам хочется. Наверное, это отупляет, но мне все равно. Я бы не стала ничего менять, даже если бы и могла…

— С чего ты взяла, что мы собираемся с ними воевать? Тем более самостоятельно. Нет, я, конечно, тот еще авантюрист, но неужели я похож на идиота?

— То есть? — осторожно проговорила Лера. — Если не воевать, то… ты хочешь сказать, что я чего-то не поняла?

— Послушайте, Кэрол, — перебил я ее, — а вы не могли бы мне рассказать свои сны. Вы можете вспомнить, например, тот, что вы видели вчера? Или позавчера?

Он дернул плечом:

Кэрол милостиво улыбнулась.

— Ой, да какая разница, поняла, не поняла. Ты же здесь? Хотя воевать — это, конечно, чересчур сильно было сказано. Прости. — Макс примирительно улыбнулся. — Ну да, мы сперва собирались в тех бухтах, куда браконьеры собираются, в смысле, где дельфины регулярно кормятся, ультразвуковые излучатели раскидать. Ну, знаешь, такие маленькие штучки вроде поплавков, чтобы они дельфиний сигнал тревоги транслировали.

Да уж, это было совсем не то, о чем рассказывал Лерин сон…

— Конечно, могу. Я расскажу вам тот, который мне снится постоянно… Хотя слова только портят. Я не могу описать великолепные краски, которые я вижу, или музыку, которую слышу. Даже если бы я была писателем, вряд ли я смогла бы передать их. Во всяком случае, в книжках я не смогла найти ничего похожего на мои сны. Конечно, писателей не очень интересуют сны. Они описывают жизнь или то, о чем люди думают. Наверное, они просто не видят сны, как я. Мне снится то, что никогда не произойдет… не может произойти, мне так кажется… хотя я не понимаю, почему бы и нет. Во сне все происходит так, как нам бы хотелось, чтобы это происходило. Я живу в своем воображении, поэтому со мной ничего не происходит. Я ничего по-настоящему не хочу — просто жить… жить вечно. Возможно, это звучит глупо, но это именно так. Я не понимаю, почему мы должны умирать. Люди умирают, потому что сами этого хотят, так я думаю. Я где-то читала, что жизнь — это лишь сон. Эта мысль крепко засела в моей голове. И чем больше я наблюдаю жизнь, тем более справедливым кажется мне это утверждение. Мы все живем выдуманной нами жизнью… в выдуманном нами мире.

— А-а… откуда… сигнал тревоги? Что это? Как? Разве такое бывает? Вот так… просто?

Она умолкла и серьезно посмотрела на. меня.

— Да ладно! — Макс отмахнулся. — Подумаешь, бином Ньютона! Дельфиний язык сложный, конечно, его еще изучать и изучать, но простейшие-то сигналы давным-давно выявлены. И поплавки тревожные достать не проблема. Дешево и сердито.

— Вам не кажутся бессмыслицей мои слова? Я бы не хотела продолжать разговор, пока не почувствую, что вы меня понимаете.

Лера помолчала. Сейчас планируемая акция выглядела вовсе не столь глупо, как в ее сне… Даже, чего там, очень разумно она выглядела. Ей-то снились петарды и тому подобные… спецэффекты, чуть ли не абордаж. А тут… Тревожные поплавки, дешево и сердито, надо же…

Я заверил ее, что слушаю очень внимательно, и что все, что она говорит, мне глубоко симпатично. От этих слов она расцвела и несказанно похорошела. Радужная, с поволокой, оболочка глаз вспыхнула золотистыми искорками. Она не сказала ничего, что могло показаться глупым, подумал я, ожидая продолжения.

— Хорошая идея… — задумчиво проговорила она.

— Хорошая, — подтвердил Макс. — Для начала. Но есть еще другие варианты. Нужно подождать, пока они начнут действовать, чтобы мы могли их прищучить.

— Я не рассказала вам об этом, о моих снах, но может быть, вы уже и сами догадались… Я часто заранее знаю, что со мной произойдет. Например, прошлой ночью мне снилось, что я собираюсь на праздник, праздник в лунном свете, там я должна встретить человека, который расскажет мне странные вещи обо мне самой. Над его головой сияние. Он приехал из чужой страны, но он не иностранец. У него мягкий, успокаивающий голос; протяжная, неспешная речь — совсем, как у вас.

Лера отвернулась и, отойдя к корме, набрала продиктованный номер.

— Что вы ожидаете услышать о себе, Кэрол? — я опять перебил ее. — Какие странные вещи?

— Добрый день, я от Марины Матвеевны… Пожалуйста, выслушайте меня, дело очень серьезное… — заговорила она в трубку.

Она замолчала, словно подыскивая нужные слова. Потом произнесла с неподдельной искренностью и наивностью:

До места они, в отличие от Лериного сна, добрались быстро. Только Лера угнездилась на каком-то свернутом брезенте, только успела задремать под ровное гудение мотора, как из-за плеча раздался голос Макса:

— Гляди, вот они!

— Я расскажу вам, что я имею в виду. Нет, не про мою любовь к брату — это же так естественно. Только люди с грязными мыслями считают дикостью любовь между родственниками… Я сейчас не об этом хочу рассказать. А о музыке, которую слышу, и о красках, которые вижу. В моих снах мне слышится не земная музыка, и цвета совсем не те, которые мы видим на небе или на полях. Это Изначальная Музыка, она дала начало всей той музыке, которая существует сейчас, и все теперешние цвета произошли из того, который мне снится. Когда-то они все были одним, говорил тот человек из сна. Но это было миллионы лет назад, сказал он. И когда он сказал это, мне стало ясно, что он тоже понимает. Будто мы были знакомы в другой жизни. Но из его речей мне стало ясно, что о таких вещах очень опасно распространяться на публике. Внезапно я испугалась, что если я не буду соблюдать осторожность, меня сочтут сумасшедшей и упрячут туда, где я никогда больше не увижу снов. Меня страшило не то, что я сойду с ума — а то, что, упрятав меня, они уничтожат мои сновидения, мою жизнь. Тогда этот человек сказал то, что всерьез испугало меня. Он сказал: «Ты уже безумна, милая. Тебе нечего бояться». И исчез. В следующее мгновенье я все увидела в обычных красках, только они были все перепутаны. Трава стала не зеленой, а лиловой; лошади — голубыми; мужчины и женщины — серыми, пепельно-серыми, словно духи дьявола; солнце стало черным, луна — зеленой. Тогда я поняла, что действительно сошла с ума. Я стала искать своего брата и нашла его, разглядывающим себя в зеркале. Я заглянула ему через плечо и не узнала его. Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Я позвала его по имени, начала трясти, но он продолжал смотреть на свое отражение. Наконец до меня дошло, что он сам себя не узнает. Боже, подумала я, мы оба безумны. Хуже всего было то, что я больше не любила его. Мне хотелось убежать, но я не могла, меня парализовал страх… И я проснулась.

Из-за берегового выступа медленно выдвигалась яхта. Удивительно знакомых очертаний. Это было странно. Ведь Лера никогда в жизни не видела эту чертову «Медузу»… Вообще не должна была знать, как браконьерское судно называется. Но — да, название оказалось выписано на носу той же затейливой вязью — «Медуза»… мистика какая-то. Да еще Алекс и Эл… Во сне были Элли и Алекс…

— Едва ли можно назвать это хорошим сном, не правда, ли?

Лера считала себя убежденным материалистом и никогда не верила ни в какую чертовщину. Но — Алекс и Эл? И… «Медуза»? Где, в каких источниках она могла встретить эти имена?

И коренастый рыжий тип на палубе этой самой «Медузы»… оказался таким же, как во сне. Как его там звали?.. Кажется, Владислав Ильич? Вдруг и сейчас ей все снится? Иначе бред какой-то получается. Откуда она могла знать, как выглядит один из браконьеров? Где-то в сети видела?

— Нет, — ответила Кэрол, — иногда так здорово увидеть все перевернутым вверх ногами. Мне никогда не забыть ни того, как прекрасна была трава, ни того, как меня поразило черное солнце… Теперь я вспоминаю, что звезды светили ярко-ярко. Они были почти над головой. Все сверкало и переливалось гораздо ярче, чем на желтом солнце. Вы замечали когда-нибудь, как прекрасно все вокруг после дождя, особенно ближе к вечеру, когда солнце садится? Представьте, звезды у вас над головой сделались в двадцать раз больше, чем мы обычно привыкли их видеть. Вы понимаете меня? Может быть, в один прекрасный день, когда Земля сойдет со своей орбиты, все станет именно так. Кто знает? Миллион лет назад земля выглядела совсем по-другому, правда? Зеленый цвет был зеленее, красный — краснее. Все было увеличено в тысячи раз — по крайней мере, мне так кажется. Некоторые говорят, что мы не видим солнце по-настоящему, только его отблеск. А настоящее солнце, оно такое яркое, что слабый человеческий глаз просто не может вынести его свет. Наши глаза мало что могут увидеть. Забавно, когда закрываешь глаза и засыпаешь, то видишь все гораздо лучше, ярче, чище, прекрасней. Что же это за глаза у нас? Где они? Если одно видение реально, то почему другое — нет? Что же реально? Мы, что, все становимся безумными во сне? А если нет, то почему бы нам не спать всегда? Или это считается ненормальным? Помните, я предупреждала вас, что я глупая. Я вижу все в розовом свете. Но у меня не получается выдумывать их. Да и ни у кого бы не получилось.

— Эй, на «Зюйде»? Отваливайте!

Тут вернулись Умберто и Родни с видом рассеянным и радостным. Джеральд лихорадочно суетился, навязчиво предлагая гостям попробовать спагетти. «Они отвратительны, но зато фрикадельки удались», — шепнул он мне на ухо. С тарелками в руках мы робко выстроились перед норвежкой, раздававшей сие блюдо. Все это напоминало то ли столовую, то ли солдатскую кухню. Декоратор интерьеров ходил от одного к другому с миской тертого сыра и посыпал эту свежевыданную блевотину, выдаваемую за томатный соус. Он лучился самодовольством, он так любовался собой, что забыл сам поесть. (А может, он уже был сыт…) Джеральд порхал, как ангелочек, восклицая: «Не правда ли, восхитительный вкус? Вам достались фрикадельки?» Выпорхнув у меня из-за спины, он легонько подтолкнул меня локтем и неслышно прошептал: еле слышно прошелестел: «Ненавижу спагетти… Гадость!»

В реальности рыжий тип оказался куда большим придурком, нежели в Лерином сне. Хозяин жизни, тоже мне! Хозяйчик, разве что… на вид — бугай, а сам — мелкий, злобный и тупой…

Эта сцена была прервана появлением очередных гостей — молоденьких существ — возможно, среди них были будущие звезды. Одного из них звали Клод, пухлощекий блондин с вьющимися волосами. Похоже, он знал всех и вся, особенно это касалось женщин, которые сюсюкали и тискали его, словно любимую игрушку.

Впервые Лера столкнулась с подобным персонажем лет в двенадцать. Ее родители, всю жизнь отдыхавшие то на Курилах, то на Валдае, решили вдруг, как говорил отец, «ознакомиться с прелестями средиземноморских курортов». Начали, естественно, с Турции.

— А я-то думал, что вечеринка уже закончилась, — извинился он за свой «пижамный» вид. Пронзительным голосом, напоминавшим козлиное блеяние, он завопил на всю комнату:

На взгляд юной Леры, Средиземное море не слишком отличалось от Черного. Разве что публика, распластавшаяся по пляжным лежакам, разговаривала вместо русского на всяких непонятных языках. Вот и белобрысый краснолицый тип (он почему-то не столько загорал, сколько краснел), папа называл его «бюргер», на лежак которого с Лериного надувного тигра слетело несколько капель.

— Джеральд! Джеральд! Ну где же ты, Джеральд? (Джеральд тем временем нырнул на кухню, чтобы скрыть свое раздражение.)

— Русиш швайн! — завопил он.

— Эй, Джеральд! Когда я наконец получу работу? Джеральд, ты слышишь меня? Когда я начну работать? Джеральд вышел с шипящей сковородкой в руках.

Мама — тихая нежная Лерина мама, — изогнув совершенные губы в акульей улыбке, на чистейшем немецком (какой там акцент считается образцовым? этого Лера не знала, да и суть маминого заявления ускользнула бы, если бы папа не начал шепотом переводить прямо ей в ухо) любезнейшим образом предложила:

— Если ты не заткнешь свой поганый рот, — произнес он, угрожающе приближаясь к душке Клоду и размахивая сковородкой у него над головой, — я огрею тебя вот этой штукой!

— Вы сейчас приносите свои искреннейшие извинения. И мы не станем обращаться в полицию…

— Но ты обещал, что я получу что-нибудь до конца месяца! — взвизгнул Клод, явно получая удовольствие от того, что поставил Джеральда в неловкое положение.

Трудно сказать, чью сторону приняла бы турецкая полиция: немцев, как показалось Лере, на курортах любили ничуть не больше, чем русских, возможно, даже и меньше.

— Я не обещал этого, — возмутился Джеральд. — Я сказал, что у тебя есть все шансы. Если ты будешь упорно работать. А ты, лентяй, ждешь, когда на тебя посыплется манна небесная. Уймись и съешь немного спагетти. От тебя столько шума… — Джеральд вновь скрылся в кухне.

Клод вскочил на ноги и последовал за ним. Я слышал, как он канючил:

Управляющий совершенно точно немцев любил меньше, чем русских. Ну или этого конкретного немца — гораздо позже Лере подумалось, что подоплека ситуации была именно в этом, конкретном немце. Тогда управляющий (или даже хозяин отеля — черт его знает!) оказался бы на их стороне: прижимистый бюргер, каждый день доводивший до слез двух-трех горничных, уже порядком достал весь отель.

— Джеральдине, я сморозил глупость, да? — его голос звучал все глуше и глуше и в результате совсем стих, словно кто-то зажал ему рот ладонью.

— Ноу полис, — проблеял управляющий. — Ноу, сир, уи’д лайк ту сатис…

Немец прервал его пренебрежительным жестом.

Тем временем стол в гостиной отодвинули к стене, и какая-то молодая пара, интересная и крутая, завертелась в зажигательном ритме джиттербага. Они танцевали в одиночестве: остальные смотрели и восхищенно ахали. У миниатюрной, хорошенькой партнерши, стройной и подвижной, было лицо Нелл Бринкли, загримированной под Клару Бау. Ее ноги дергались, словно у лягушки под скальпелем. Молодой человек, лет девятнадцати был слишком хорош, чтобы его можно было описать. Слова меркли рядом с его красотой. Он был похож на фавна с дрезденского фарфора, типичное дитя Калифорнии, которому было определено стать либо эстрадным певцом, либо современным Тарзаном. Клод смотрел на них с нескрываемым презрением. Он без конца теребил свои непослушные кудри и вызывающе откидывал голову назад.

— Парле ву… — Управляющий расплылся в улыбке. — Франсе? Эспаньол?

К моему изумлению, Джеральд вдруг разошелся и начал приставать к жене Умберто. Он был невероятно напорист и потрясающе самоуверен. Джеральд наседал на даму, цокая каблуками, словно петух, вышедший на прогулку. Деликатность и изысканность ему с успехом заменяла поразительная гибкость и артистизм. У него были свои представления об исполнении джиттербага.

— Найн! — рявкнул бюргер. — Дойч. Дойч! — повторил он с торжеством, переходящим в отчаянье.

Тогда Лера всего этого совсем не понимала.

Будучи уже навеселе, он остановился перед Умберто и спросил:

Управляющий расплылся в вовсе уж безразмерной улыбке:

— Почему вы не танцуете со своей женой? Она превосходно танцует.

— Прос-тит-те? Я не говорить дойч. Мод-жеть быть, руски?

Умберто редко танцевал с женой — это уже давно осталось в прошлом. Но Джеральд был настойчив.

Бюргер побагровел.

— Нет, вы должны станцевать с ней! — воскликнул он, привлекая всеобщее внимание к Умберто.

— Я не парле дойче, — повторил управляющий.

Умберто поволокся на нетвердых ногах, с трудом отрывая их от пола и что-то бессвязно бормоча. Он проклинал Джеральда за то, что тот поставил его перед всеми в идиотское положение.

Он вообще-то весьма неплохо говорил по-немецки — Лера, хоть не унаследовала маминых способностей к языкам, все же могла это оценить, — почти идеально по-английски, недурственно изъяснялся по-испански и французски и довольно смешно, однако понятно, по-русски. Как прочитала она — гораздо, гораздо позже — у Асприна, «чтобы языковой барьер помешал торговле? Да никогда!»

Лолита кипела от ярости, что ее никто не приглашает. Она проплыла через всю комнату, оглушительно стуча каблуками, и подошла к своему бразильцу.

— Кто это? — шепотом спросила она у разрумянившейся от неожиданной стычки мамы.

— А! — Та небрежно махнула рукой. — Никто! Теоретически немец, но не обращай на это внимания, такие везде есть. Такие… — мама поморщилась, — убеждены, что они хозяева жизни. Хозяева, ха! Хозяйчики! Шестерки на побегушках возле золотого тельца. Да и золото там… так, самоварное.

— Нам пора, — прошипела она. — Отвези меня домой Не дожидаясь ответа, она схватила его за руку и потащила прочь из комнаты, весело восклицая голосом, в котором, однако, слышался яд:

Про «самоварное» золото Лера знала от бабушки: так называлась до блеска начищенная медяшка.

— Доброй ночи! Доброй ночи всем! Доброй ночи! (Посмотрите, я покидаю вас, я, Лолита. Я презираю вас. Вы мне до смерти надоели! Я, танцовщица, удаляюсь. Я танцую только перед публикой. Когда я танцую, у всех перехватывает дыхание! Я — Лолита! Мне жаль времени, потраченного на вас…)

Про золотого тельца прочитала в энциклопедии, а потом — в Библии.

Про шестерок объяснил Санька из соседнего подъезда.

В ее звонком медовом голосе слышались отравленные нотки. У двери, где уже торчал Джеральд, чтобы попрощаться с ней, она остановилась, чтобы оглядеть остающихся, посмотреть на эффект, произведенный ее внезапным уходом. Никто не обращал на нее внимания. Необходимо было что-то сделать, что-то из ряда вон выходящее чтобы привлечь к себе внимание. И она громко позвала своим пронзительным, театральным, британским голосом:

Ни разу в жизни больше Лера не боялась «хозяйчиков». Если во сне этот… рыжий ее не пугал, то сейчас тем более. Ей даже не приходилось пользоваться старым способом: если хочешь перестать кого-то бояться, вообрази его голым. Или даже, дабы не нарушать норм приличия, в папуасской юбочке из пальмовых листьев. И с перьями в волосах! Хозяин же «Медузы» не нуждался ни в пальмовых листьях, ни в перьях — он был смешон сам по себе.

— Леди Эстенброк! Прошу вас, на одну минутку! Мне надо вам кое-что сказать…

Но и опасен, безусловно.

Леди Эстенброк, сидевшая в кресле, будто ее пригвоздили, с трудом поднялась на ноги. Видимо, ее никогда так не звали, словно на судебное разбирательство, но волнение, охватившее ее при звуке собственного имени, сознание того, что все глаза устремлены сейчас на нее одну, пересилили возмущение и обиду, клокотавшие в ней. Она двигалась, точно корабль, терпящий бедствие, шляпка сбилась на бок и колыхалась под нелепым углом, внушительный нос-клюв придавал ей сходство с хищной птицей.

— Штырь! Готовь пушку, быстро! — завопил он невзрачному своему помощнику.

— Моя дорогая леди Эстенброк, — Лолита говорила вроде бы приглушенным, замогильным голосом опытной чревовещательницы, который, однако, разносился по всей комнате.

Надо же, и тут — Штырь. Как странно, подумала Лера…

— Надеюсь, вы простите меня за столь поспешное исчезновение. Обязательно приходите на генеральную репетицию, хорошо? Было ужасно приятно повидать вас. Непременно навестите меня в Рио, обещайте! Я улетаю через несколько дней. До свидания, счастливо оставаться! До свидания всем!

— Может, погодить, пока эти не уберутся?

Она бросила в нашу сторону легкий снисходительный кивок, словно говоря: «Теперь, когда вы поняли, кто я такая, может быть, в другой раз вы будете более вежливы. Все видели леди Эстенброк, со всех ног ковыляющую ко мне? Мне стоит только пальцем шевельнуть, и весь мир будет плясать вокруг меня».

— Чего годить, чего годить? — Рыжий бугай замахал на помощника обеими руками, даже ногами затопал. Нет, в самом деле, чистый клоун. — Ты учить меня вздумал, что ли? Я тебе за что деньги плачу? Чего годить-то? Чего они нам сделают?

— Да не они… Дельфинов-то все равно ж нет пока…

Ее эскорт, с увешанной медалями грудью, удалился, как и возник — без единого слова. Смерть на поле боя была его единственным шансом прославиться. К тому же это должно было укрепить имидж Лолиты в глазах общественного мнения. В глазах рябило от будущих заголовков первых полос газет. «Отважный бразильский летчик убит в Ливии.» Несколько строк о боевых успехах воздушного аса и длинная душещипательная история о его безутешной невесте Лолите, прославленной танцовщице, играющей главную роль в большой картине совместного производства Мицу — — Вайолет — Люфтганза под названием «Роза пустыни». И, конечно, фотографии, демонстрирующие прогремевшие на весь мир бедра Лолиты. А где-нибудь в самом низу или на другой странице маленькими буквами будет «по секрету» сообщено о том, что Лолита, чье сердце навсегда разбито трагической гибелью бразильца, положила глаз на очередного лихого офицера, на этот раз — артиллериста. Их неоднократно видели вместе в отсутствие бразильца. Лолита питала слабость к высоким широкоплечим молодым людям, отличившимся в борьбе за свободу… И т. д. и т. п. до тех пор, пока рекламный отдел Мицу — Вайолет — Люфтганза не сочтет, что тема гибели бразильца исчерпана до конца. Конечно, на следующем фильме не удастся кривотолков, сплетен и шушуканья по углам. А если удача по-прежнему будет сопутствовать Лолите, то артиллериста ждет та же славная участь — геройская смерть. Тогда можно будет надеяться попасть уже на двойной разворот…

И тут меж бортов «Зюйда» и «Медузы» выметнулись сразу три темно-серых «ракеты». Невероятная красота, подумала Лера, прикусывая губу: если эти уроды успеют пустить хотя бы один гарпун…

Я рассеянно опустился на диван, ровно возле приземистого, словоохотливого создания, которого весь день старался избегать.

Алекс словно подслушивал ее мысли:

— Меня зовут Рубиоль, — пропела она, оборачиваясь и глядя на меня неприятно уплывающим взглядом. — Миссис Рубиоль…

— Макс, ну чего, врубать тревожники?

Вместо того, чтобы представиться в ответ, я забормотал:

— Погоди…

— Рубиоль… Рубиоль… Где-то я слышал это имя раньше. — И хотя дураку было ясно, что во всех Соединенных Штатах может быть только один такой монстр, миссис Рубиоль засветилась, задохнувшись от удовольствия.

Гарпунная пушка, обнажившаяся на палубе «Медузы», выглядела… ну как пушка она и выглядела, показалось Лере. Такая… из фильма про Средневековье, что ли.

— Вам приходилось бывать в Венеции? А Карлсбаде? — по-птичьи куковала она. — Мы с мужем жили за границей — до войны. Вы, вероятно, слышали о н е м… он очень известный изобретатель. Знаете, эти трехзубые сверла… для бурения нефтяных скважин…

— Макс? — Алекс дернул его за футболку.

Я улыбнулся.

Макс мотнул головой, сжимая губы. Казалось, он чего-то ожидал…

— Единственные сверла, которые мне доводилось видеть — это в кабинете у зубного.

— У вас не технического склада ум, так? Мы-то страсть как любим всю эту технику с механикой. Время такое. Мы живем в техническом веке.

— Не двигаться! Заглушить моторы! — прогремел над бухтой усиленный мегафоном голос.

— Да, я уже это где-то слышал — отозвался я.

Как же вовремя!

— Хотите сказать, что не верите в это?

Из-за соседнего мыса явились сразу два катера: один серый, почти невидимый на фоне сумрачного моря, второй светлый, с ярко-синей полосой вдоль борта. Серый — наверное, пограничный, рассеянно подумала Лера. А тот, что с полосой… интересно… природоохрана какая-нибудь или кто еще? Неужели ее звонок помог? Вот счастье!

— Ну что вы, верю. Только нахожу это весьма и весьма прискорбным. Я ненавижу все механическое.

«Медуза», взревев мотором, рванула к выходу из бухты.

— Живи вы среди нас, вы бы так не говорили. Мы ни о чем другом не говорим. Вам стоит как-нибудь пообедать с нами, вечером… Наши обеденные вечеринки пользуются большим успехом.

— Заглушить, я сказала! — Лере не было видно, кто командует в мегафон, но голос был явно женский, даже, пожалуй, девичий. — Что непонятно?

Я решил не прерывать ее.

— От каждого требуется какой-то вклад… новая идея… что-то, что заинтересовало бы всех…

Неприметный серый катер, легко обогнав браконьерскую яхту, обогнул ее, внезапно потерявшую ход, изобразил перед ее носом издевательскую, как решила Лера, восьмерку…

— А как у вас кормят? — заинтересовался я. — У вас хороший повар? Меня не волнует, о чем говорят, когда еда хорошо приготовлена.

«Медуза» вдруг, потеряв ход, заплясала на волнах.

— Не, ты понял? — Алекс мотал головой так, что дреды мотались вокруг, как крылья взбесившейся ветряной мельницы. — Они РЭБ врубили! Не, ты понял? Они им всю электронику выключили! Смехота!

— Вовремя они, — заметил Макс. — Хорошо, что мы сами к тем ребятам не полезли. У них, похоже, совсем крышу сорвало. Но интересно, откуда узнали…

— Может быть, из ваших петиций? — спросила Лера, улыбнувшись.

Макс стоял молча, внимательно глядя, как с невзрачного серого катера на борт сверкающей хромом «Медузы» скользят темные фигуры: одна, две, три… Лера сбилась со счета, когда с другого борта к «Медузе» подошел катер с синей полосой. С него к браконьерам перешли всего трое, но…

— Ты снимал?

Макс кивнул:

— И Эл тоже.

— Ну тогда чего, домой? — предложил Алекс. — Тут вроде все, не? А то я со смены, спать хочу умираю…

Домой.

Домой?

Домой!

У борта что-то плеснуло. Дельфин! Лере показалось, что возле его глаза виднеется маленький шрамик…

Эпилог

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту Пулково города Санкт-Петербурга. — Губы стюардессы изогнулись профессионально отстраненной улыбкой, но голос звучал почти по-домашнему мягко. — У нас тепло, почти жарко, плюс двадцать четыре, и ясно. К вечеру возможен дождь, если кто-то забыл дома зонтик, киоски аэровокзала будут рады помочь вам исправить это упущение. Также рада вам напомнить, что фестиваль «Белые ночи» еще не завершил свою работу, вас ждет большая, интересная и очень красивая программа. Добро пожаловать в Питер!

«Двадцать четыре — это у вас почти жарко», — мысленно усмехнулась Лера, вытаскивая из сумки припасенную на всякий случай ветровку. Зонт она тоже не забыла, но стюардесса не обманула: снаружи, вопреки всем питерским традициям, сияло солнце. Макса Лера увидела сразу — его фигура, шагавшая через серую бескрайность летного поля, казалась под солнцем сияющей, практически нереальной.

Нет. Она зажмурилась — сзади подталкивали торопящиеся выйти пассажиры, сбоку улыбалась стюардесса, что рекламировала зонтики в киосках аэропорта. А может, и другая.

Нет. Какой еще Максим на летном поле? Кто бы его туда пустил? Ау, девочка. Нет, включи мозг!

Конечно, там был не Максим — всего лишь кто-то из служащих аэропорта. Ну да, фигура похожая, и что? Техник какой-нибудь. С чего она взяла, что там — Максим? С того, усмехнулась она сама себе, что желание его опять увидеть стало почти нестерпимым.

Он стоял в зоне прилета — да, теперь уж точно он — и улыбался. Все солнце, разумеется, осталось снаружи, но Лере опять показалось, что лучи, бьющие со всех сторон, озарили, окутали его фигуру теплым золотистым сиянием. Да что же это, в самом-то деле? Ну Макс, ну… ну и что ж теперь, каждый раз с ума сходить?

После дельфиньего острова — Лере до сих пор трудно было поверить, что все пережитое оказалось лишь сном, — что-то в ней изменилось. Откуда-то взялись силы на то, чтобы заниматься чем-то помимо медицины. Нет, стремление помочь маленьким своим пациентам никуда не делось, разумеется. Но рядом незримо и непрерывно присутствовали теперь они — дельфины. Они не потеснили в ее сознании врача — скорее уж сознание расширилось, впуская их. Быть может, потому что они — тоже как дети? Лера теперь нередко ловила себя на мысли, что воспринимает дельфинов как еще одних пациентов.

И это пугало, честно говоря.

Потому что с Максом они ссорились, как и раньше, ничуть не меньше. Разве так должны выглядеть отношения двоих, которые — Двое? Которые — как в том старом определении любви — смотрят не только друг на друга, но и, главное, — в одном направлении. И при этом — конфликт за конфликтом. И ладно бы из-за чего-нибудь серьезного — из-за пустяков, даже вовсе из ничего.

Как так может быть? У ее родителей, казалось, не случилось ни одного конфликта за всю их совместную жизнь. Если не это — Образец, то — что тогда?

Или… или она просто о том ничего не знала? Черт, ну ведь должны же быть какие-то общие закономерности… любви?

Сейчас она видела абсолютно ясно: жить без Макса кажется ей не то чтобы невозможным, но… как будто… незачем. И частные — даже и глобальные — принципы начинали выглядеть… пустячными, незначащими, что ли? Нужно прислушиваться друг к другу — вот главное, что она поняла на острове.

Лера больше не пыталась убедить Макса отказаться от вегетарианства. Впрочем, она и раньше не пыталась, всего лишь высказала свою, сугубо медицинскую точку зрения на вопрос. Всего однажды и высказала. Макс же, кстати, хотя и продолжал восхвалять соевые бифштексы, легко согласился сделать исключение для молочных продуктов. Нет, ну в самом деле: если уж мы от природы млекопитающие, глупо отказываться от молока на том основании, что это животный белок. Он даже на омлет иногда соглашался. Очень, правда, иногда.

Все это было очень похоже на то, о чем Лера сосредоточенно размышляла в последнее время. Только для Макса вопрос состоял в том, имеет ли смысл отказываться от животной пищи. Да, имеет, отвечал себе Макс (хоть и с оговорками). Для Леры же Вопрос вопросов был куда более общим: жизнь рядом с Максом — да или нет?

Без него становилось… неинтересно. Даже обожаемая медицина превращалась в нечто блекло-серое.

Но и с ним было не легче.

Каждый раз, когда они ссорились, Лера ощущала боль. Такую, как будто она била сама себя. Да и «как будто» ли? Даже во время стычек — доходивших чуть не до драки, ей-богу — там, в глубине души, где и живет истина, она чувствовала: они с Максом — одно целое. И вдобавок точно знала — он чувствует то же самое.

Так почему же? Почему, почему, почему — каждое «рядом» превращается в «чтоб ты провалился»?!! Неужели все открытия дельфиньего острова так и не принесут реальной, видимой пользы?

Пять шагов до… Четыре… три…

Максим схватил ее в охапку, прижал, закружил:

— Это ты солнышко привезла? Признавайся, как у тебя получилось?

Вот что ты будешь с таким делать? Губы сами собой расползлись в глупую улыбку, внутри стало тепло, щекотно… Лера опять зажмурилась.

— Ты чего? — Макс глядел в ее глаза так требовательно, словно пытался там прочесть все на свете тайны, включая ключ к Фестскому диску и место утопления Атлантиды. — Нервничаешь? — и в голосе звучала настоящая забота. М-да. — До твоего доклада еще уйма времени. Поехали в гостиницу. Отдохнешь, успокоишься. Даже поспать успеешь, встала-то ни свет ни заря.

Лера и сама не знала, как Максу удалось уговорить ее сделать доклад на посвященной защите дельфинов конференции. В конце концов, остров дельфинов был лишь сном. Но Центр спасения дельфинов, ради которого Макс готов был даже по чиновничьим кабинетам ходить — не то что с браконьерами бодаться, — являлся реальностью. Проблема не была сном, проблема была реальной — до озноба, до ледяного комка в животе. Настоящая кровь, настоящие смерти… Как в репортаже с места одной из многочисленных локальных войн. Только — как бы кошмарно это ни звучало — еще страшнее. Как жуткая фотография английского генерала на фоне коллекции «трофеев», где распахнутыми глазами смотрели… человеческие головы мужские, женские, детские… Всего сто лет назад…

Оставив Леру в номере, Макс убежал по каким-то срочным организационным делам.

Мог бы и с ней посидеть, сердито подумала она, больше недели не виделись… Хотелось обиженно засопеть, может, даже поплакать. Ужасно глупо. Устала. Вылет был в шесть утра, поспать ночью удалось максимум часа четыре. Ничего удивительного, что сейчас не по себе.

Но почему же все-таки только дельфины, проплыла в голове привычная мысль, почему не киты и кашалоты? Только потому что последние слишком большие? Не может, не должен разум присутствовать в таких громадинах? Но разума слонов — пусть на уровне собак — никто же не отрицает? На уровне собак, да. Ну пусть даже не собак — шимпанзе…

В голове словно что-то щелкнуло. Прислонившись к косяку, Лера нахмурилась, закусила губу. Черт, неужели вот так все просто? О да, может, внезапно пришедшая ей в голову идея гроша выеденного не стоит, но… а вдруг стоит?

Почему не киты? Да потому что, если оценивать сложность социальной организации, киты по отношению к дельфинам — примерно то же самое, что по отношению к человеку — шимпанзе, гориллы и орангутаны.

Она присела на кровать, медленно, точно нехотя, стащила джинсы. Майку решила не снимать — помнется, и черт с ней, все равно перед докладом придется переодеться. Скользнула под тонкое, прохладное на ощупь покрывало. Постель под ней как будто покачивалась. Словно Лера не в гостинице на узкой питерской улочке, а на океанском лайнере. Ну или на шхуне «Зюйд». Пробивающиеся из-за шторы солнечные лучи щекотали сомкнутые веки… Да, вот так. Пусть качает. Может, опять приснится тот остров?

Уже через пару минут стало ясно, что на сон надежды нет. Тогда хотя бы съешь что-нибудь, скомандовал внутренний врач. Она поморщилась. Есть не хотелось совсем. Впрочем, тоже ничего удивительного. Поужинала скудно, не до того было, в самолете, опасаясь дурноты, сделала лишь несколько глотков минералки. Так, чего доброго, вместо чтения доклада недолго и в обморок на трибуне грохнуться. Надо спуститься в холл, хоть бутерброд в гостиничном кафе перехватить. Или шоколадку, что ли…

Через две двери от ее номера стоял кулер. Лера нацедила стакан кипятку, прихватив его, чтоб не обжечься, сдернутым со спинки кровати полотенцем. Вытащила из сумки припасенную банку кофе, насыпала в стакан, решительно поболтала ложкой.

Поднимающийся над коричневой жидкостью запах показался отвратительным. Бр-р. Гадость какая. От недосыпа и волнения — все-таки она побаивалась предстоящего доклада — позванивало в голове и даже подташнивало. Какой уж тут кофе…

Или… или это не от волнения?

Лера взялась за нагретый солнцем широкий подоконник — крепко, обеими руками. Покосилась на истекающий кофейным паром стакан… Нет. Потом. Если она хоть что-то понимает в технологиях, кофе пока пить не стоит.

Постояла еще немного, держась за подоконник — такой теплый, успокаивающий.

Ну, хватит! Нечего тут… страуса изображать.

Решительным движением натянула джинсы. Шагнула в коридор, усмехнулась: если бы дело происходило в телесериале, номер открывался бы ключ-картой. А тут — доисторические замки, а на ключе болтается, чтоб с собой не утаскивали, здоровенная деревянная груша, которой, наверное, сто лет. Вон какая отполированная. В этом тоже было что-то успокаивающее, надежное.

В джинсовый карман груша, разумеется, не влезла. Ну и ладно.

Лера спустилась в холл, где за колонной притулился аптечный киоск. Купила тест, чувствуя себя почему-то очень глупо — действительно, словно героиня «мыльной оперы». Поднялась в номер, вытащила из упаковки палочку, похожую на градусник…

Спустя пару минут, глядя на использованный «градусник», она почувствовала себя еще более глупо. В голове крутился дурацкий сетевой анекдот про две полоски: «Ты что, беременна? — Нет, черт побери, я бурундук!»

Почему-то стало смешно: «Теперь и я… бурундук. Бурундук, который собирается читать доклад!»

Зал, где предстояло этот самый доклад читать, вздымался ввысь многочисленными тонкими колоннами и в то же время почти распластывался по горизонтали так широко, что задние ряды казались окутанными туманом. Еще утром Леру это пугало: встать перед несколькими сотнями людей, что-то говорить — да они же смеяться начнут, чему ты, девчонка, можешь нас научить? Но сейчас, сейчас что-то изменилось. Ей совсем не было страшно. Вот наблюдать за послеоперационными больными в реанимации — это да, это страшно. Когда боишься отвести взгляд от мониторов, на которых бьются сердечные, мозговые и дыхательные ритмы — даже моргнуть, и то боишься: все кажется, что именно твой взгляд удерживает дрожащие линии в живом, колеблющемся режиме. Моргнешь — все, пи-ип, пи-ип, пи-ип — и линии станут безнадежно прямыми…

А сейчас — подумаешь! Что-то вроде экзамена. Даже проще. Слева — папка с тезисами доклада, справа — с текстом. Лера улыбнулась, немного отодвигая папки — зачем? Она и так все помнит. Даже не так: она не «помнит», она — знает, что именно хочет сказать всем этим людям. Девушке в ярких очках справа от прохода, полноватому дядьке, похожему на отставного бухгалтера, тощему длинноволосому парню во втором ряду, зачем-то вскочившему со своего места.

— Наша главная задача — остановить преступный промысел! — Длинноволосый выкрикнул это так громко, что его было отлично слышно и без микрофона. Или это акустика в зале такая отличная? — Безжалостная бойня должна быть прекращена! — Парень одним движением развернул выдернутый из-за пазухи плакат: «кровавая» надпись: «STOP MURDER», под ней — выпрыгивающий из воды дельфин, рядом с ним — перечеркнутый силуэт промыслового судна.

Кто-то из сидящих сзади похлопал длинноволосого по плечу: садись, мол, не ты один тут активист, мы тут все ради одного и того же собрались.

Лера улыбнулась. Да, с этого она и начнет.

— Я очень рада видеть столько единомышленников. Здравствуйте! — Зал отозвался слабым неровным гулом. — Но скажу сразу: мой доклад не затрагивает проблему дельфиньего промысла. В нашей стране он запрещен, повлиять же на другие страны вряд ли в наших силах. Тут мы лишь можем всячески поддержать наших коллег из Дании, Индонезии, Японии. — Где-то в середине зала взметнулось бело-красное полотнище японского флага. — Да, спасибо! И поскольку здесь собрались единомышленники, мне не хочется тратить время на то, чтобы убеждать кого-то в том, что и так очевидно. Лучше поговорить о вещах более конкретных.

Из левой кулисы появилась тоненькая девушка в узкой черной юбке и белой футболке с кувыркающимся дельфином на груди. Поставила на трибунку перед Лерой высокий стакан — по стенкам расползлись веселые пузырьки — и пузатенькую зеленую бутылочку. Улыбнулась краешком губ — и вновь исчезла за кулисами. Лера сделала глоток — в горле и вправду пересохло, все-таки она, наверное, волновалась.

— Сегодня у нас — впрочем, не только у нас, но я буду говорить именно о наших реалиях, — вошли в моду так называемые дельфиньи цирки.

Длинноволосый опять вскочил, крикнул:

— Закрыть все так называемые дельфинарии! Требовать законодательного запрета!

— Первый вопрос, который в связи с этим возникает, — продолжала Лера, — можно ли стричь все дельфинарии под одну гребенку. Начну, если позволите, с хорошего. У нас есть совершенно прекрасные, вот смотрите — дельфины сами не желают их покидать.

Повинуясь Лериному знаку, на экране за ее спиной появилось видео: бухта, огражденная сеткой, дельфин, выпрыгивающий из воды возле этой ограды. К нему присоединился второй, покувыркавшись некоторое время, они принялись прыгать через сетку — то параллельно друг другу, то навстречу.

— Видите? — улыбнулась Лера. — Им нетрудно покинуть территорию дельфинария, но обратите внимание… вот они наигрались и — возвращаются. Возвращаются к людям. К тем, кто их кормит и, что, на мой взгляд, еще важнее, кто с ними разговаривает. Ведь вряд ли кого-то из здесь присутствующих требуется убеждать в том, что не только мы, со своей стороны, пытаемся наладить контакт с дельфинами. Они сами всячески идут нам навстречу. И дельфинарии, — Лера повела рукой на экран, где два дельфина прыгали через ограду — назад, к людям, — именно такие дельфинарии — единственно возможное место для подобного контакта. И в то же время… — она сделала еще глоток, горло опять пересохло, на этот раз от с трудом сдерживаемого гнева, — как ни печально это признавать, подобных мест — сущие единицы. Зато есть десятки, сотни, если не тысячи — других.

На экране поплыли совсем иные кадры. Транспортные цистерны — узкие, не повернуться, а ведь дельфинов в таких возят на сотни километров! Водная «арена», в которой без особого труда угадывался бывший нефтеналивной бак. И еще… И еще… Лера не оборачивалась к экрану — боялась, что голос от волнения сядет, слишком тяжело было на все это смотреть.

— Надо больше пикетов! — опять закричал длинноволосый с плакатом. — Заблокировать все эти…

Лера едва заметно покачала головой:

— Я отдаю должное смелости и самоотверженности тех, кто проводит акции протеста. Но возникает вопрос: кроме того, что организаторы подобных акций нередко оказываются в конфликте с полицией — ну и СМИ это освещают радостно, само собой, но, кроме этого, достигается ли еще какой-то, хоть сколько-нибудь реальный результат? Вот недавно, — на экране за ее спиной возникли кадры из новостных лент, — мы наблюдали, как отважные люди обливают отвратительно красной краской вход в передвижной аквацирк. Недавно, — повторила Лера. — Месяц назад или чуть больше. Раве за это время упомянутый цирк закрыли? Отнюдь! Он по-прежнему работает — если это можно назвать работой. И, знаете, будь я на другой стороне баррикады, я предположила бы, что протестную акцию заказали сами владельцы — ибо именно после нее в этот… с позволения сказать, цирк, люди пошли настоящим потоком. О, — Лера нежно улыбнулась, — я далека от мысли обвинять организаторов протестных акций в том, что они действуют по наводке тех, против кого протестуют. Нет. Конечно, нет. Хотя, возможно, специалисты по рекламе и маркетингу со мной не согласились бы.

Зал загудел.

— Нет-нет, что вы! — Она улыбнулась: мягко, с сочувствием, почти снисходительно. — Я сейчас о другом. О пикетах, плакатах, демонстративных задержаниях и все такое, ну вы сами знаете. Обо всем этом в принципе. Все эти мероприятия, безусловно, эффектны. Они впечатляюще выглядят в новостной подборке. Но разве ради сиюминутного эффекта все затевается? Мне думается, что эффектность должна уступить место эффективности. — Лера сделала короткую паузу, давая возможность оценить смысл противопоставления. — Мы у себя в городе, — она отыскала глазами Макса — видимо, не найдя себе места в первых рядах, он устроился прямо на полу, возле ведущей на сцену лесенки. На коленях — ноутбук, с которого он отправляет на экран «иллюстрации». Глаза прищурены, кулаки сжаты — болеет за нее, за Леру. — Мы готовы поделиться со всеми желающими своими практическими наработками. Стоять с плакатами возле очередного передвижного водного цирка можно до бесконечности. Ни цирк от этого не закроется, ни зрителей там меньше не станет. Если же, как предлагают — и даже делают — некоторые экстремально настроенные наши единомышленники, действовать, как они выражаются, более активно… — Лера отпила воды, сосредоточилась, подбирая слова — как сказать, что вы, ребята, маетесь фигней, но при этом никого, боже упаси, не обидеть? — Я говорю о насильственных акциях. Обливание краской, вонючими маслами по рецепту того же Пола Уотсона, — по залу прошелестел слабый гул, названное имя явно было всем знакомо. — Нападения на… ну, скажем, пусть даже на эти кошмарные передвижные водные цирки. Чем это заканчивается? Конфликтом с правоохранительными органами.

— Мы не боимся! — опять завопил длинноволосый.

Лера подумала, что если бы этого персонажа тут не было, его следовало бы выдумать. Его выкрики сделали доклад гораздо более живым. Любой диалог живее монолога.

— Разве мы тут говорим о страхе? Я, во всяком случае, говорю о другом. Вспомним, к примеру, недавнюю акцию в… — она заглянула в лежащий перед ней текст доклада, хотя помнила все назубок, — в Ростове. Организаторы угодили в СИЗО. Разве это помогло закрыть жуткий передвижной водный цирк? Разве на владельцев хотя бы штраф наложили? Разве эта акция хоть что-то изменила? Если мы действительно хотим прекращать безобразия, то должны использовать правильные инструменты. Если действенны пикеты — давайте проводить пикеты. Но пока вся статистика говорит об обратном. Что хорошего, точнее, какая польза дельфинам от того, что их героические защитники получают сроки за хулиганство? Тем более, и я не могу этого не отметить, это очень важно, организаторы и участники подобных акций редко задумываются о конечном результате своей деятельности. Если какая-то из акций оказывается успешной — в смысле закрытия преступного бизнеса — что происходит с дельфинами? Выпускать их в море? Невозможно. Они, привыкшие к неволе, там погибнут. Фактически получается, что дельфины в итоге меняют одну тюрьму на другую, разве что в другой с ними несколько лучше обращаются. Но пикетчики меж тем готовят следующую акцию, полагая, что их миссия по спасению дельфинов успешно исполнена. Хотя в действительности с освобождения все только начинается. Потому что возвращать дельфинов в естественную среду возможно, — зал зашумел. — Да, думаю, многие из вас об этом слышали. Есть методики реабилитации, которые позволяют восстановить естественный ход вещей. Это одно из основных направлений работы нашего центра, — Лера обвела глазами зал: Эл ходила между рядами, раздавая буклеты, ей улыбались, задавали вопросы… хорошо. — Но о реабилитации дельфинов вам чуть позже расскажет наш главный специалист. Я же сосредоточусь на той работе, без которой тоже никак нельзя обойтись. И это — не плакаты и не пикеты. Если мы хотим, чтобы вот такое прекратилось, — она повела плечом в сторону экрана, на котором застыло изображение переделанного в бассейн нефтяного резервуара, — нужно искать другие инструменты. Может быть, не столь эффектные, но более эффективные, — повторив свое противопоставление, она опять сделала небольшую паузу, пусть уж точно запомнят. — В конце концов, есть соответствующие законы. И более того, существуют люди, непосредственно занятые их соблюдением.

— Да им всем плевать! — крикнул кто-то — на этот раз не тот, с первого ряда. — Чиновник только за себя…

— Не всем, — улыбнулась Лера. — Мы это проверили на собственном опыте. Да, хватает и сребролюбивых, и просто равнодушных. Но если выгнали из одного кабинета, надо идти в следующий — желательно, повыше, но это как повезет. Иногда нижнее звено правоохранительной системы оказывается более… понятливым, нежели верхнее. Знаете, есть потрясающий пример из Приморья — не совсем по нашему направлению, но все же: там человек, получив пять — понимаете, пять! — отказов от довольно-таки высокопоставленных чиновников, обратился напрямую к представителю Президента. И, вы будете смеяться… нет, я не о том, что проситель быстренько получил все, что ему полагалось. Но те пятеро, кто его отфутболил… в общем, лучше бы они этого не делали. Четверых уволили, а против одного заведено уголовное дело. Хотя, повторю, это не совсем по нашей теме, однако же поучительно. То есть наша с вами история о борьбе за права дельфинов — она вовсе не про лоб и непрошибаемую стену, она про лабиринт. Да, поплутать приходится, но если включить мозг, выход можно найти всегда.

Лера отпила еще немного из высокого, тяжелого, с толстым дном стакана.

— Еще один вывод, который мы сделали, — нужно активнее работать со СМИ. Да, журналисты довольно охотно кидаются освещать акции протеста. Но эффекта от этого немного. Однако нельзя забывать, что журналисты неравнодушны к жареным фактам. Особенно если эти факты стопроцентно достоверны. Жанр журналистского расследования — один из самых популярных. Какой репортер откажется, если ему фактуру на блюдечке принести? Надо только выбирать тех журналюг, что с мозгами. Ну и… порядочных. Такие встречаются.

По залу прокатились смешки.

— Фактура для журналистского расследования, о которой я говорю, это отнюдь не жестокое обращение с животными. Подобного рода репортажи ничуть не результативнее протестов с плакатами. Но вдумаемся: почему мы пытаемся вести борьбу исключительно методом лобового столкновения? Возьмем владельцев водных цирков. Если их заботит исключительно собственная прибыль, значит, они наверняка, наверняка замараны не только жестокостью к животным. Наверняка у них и с налогами, и вообще с бухгалтерией, и с безопасностью, и с трудовым законодательством далеко не все в порядке. То есть накопать на этих господ весомый компромат — как правило, не проблема. И тут можно подключать и СМИ, и, кстати, соответствующие органы. Если не выходит прижать плохих парней за то, против чего мы с вами, собственно, боремся, можно ведь прижать за что-нибудь другое. Какая разница — за что? В конце концов, Аль Капоне, у которого руки были в крови не то что по локоть, а по самую шею, посадили не за убийства, ни одного из которых не сумели доказать, а за неуплату налогов. То есть результат налицо. Я уверяю вас, что в полиции сидят вполне вменяемые люди. Ну или в прокуратуре, это и их компетенция тоже.

Лера вздохнула, поменяла зачем-то местами папки. Сказать оставалось совсем немного, но она до сих пор не могла уловить, как, собственно, слушатели реагируют. Вроде правильно, однако черт его знает. Ладно, вперед:

— И да, еще два слова по поводу компетенции. Специально для тех, кто живет и действует возле моря. Вот где уж точно не стоит заниматься самодеятельностью — это в борьбе с браконьерами. В начале доклада я обещала, что дельфиний промысел не будет его темой. Но несколько слов о браконьерах сказать нужно. Это я опять про эффективность. — Она улыбнулась — всем сразу, слегка заговорщически. — Думаю, все слышали о последней антибраконьерской операции? Там и пограничники участвовали. Очень масштабно. И… весьма эффективно. Почему это важно для нас с вами? Собственно, операция проводилась против браконьерских рыболовецких шхун. Но началась она именно с дельфинов. Ведь рыбаки-браконьеры не только ведут незаконный лов во время нереста и миграции осетров, ну и кто там еще плавает. Проблема более глобальная. Понятно, что они, не осетры, а браконьеры, думают только о наживе, и так же понятно, что они всегда очень торопятся, потому что боятся. И когда в их сети попадают дельфины — это обычно афалины, белобочки и азовки, как вы все знаете — эти, с позволения сказать, рыбаки тоже торопятся. Чтобы распутать дельфинов — нет времени, сети портить им, разумеется, жалко, поэтому… — Лера мотнула головой, словно отгоняя от себя страшную картину, — режут не сети, режут дельфинам плавники. Обрекая животных, разумеется, на гибель. Вот, смотрите. — На экране за Лериной спиной возникли страшные кадры: изуродованные тела дельфинов, застрявшие в прибрежных скалах или выброшенные на галечник. — Знаете, когда меньше чем за полгода на берег выбрасывает около семидесяти мертвых дельфинов… это страшно. И сил, чтобы с подобным бороться, нужно много. Никакие зоозащитники с таким не справятся. Но хотя антибраконьерская операция еще не закончена, ситуация значительно улучшилась, это правда. И это нужно запомнить. Потому что нельзя забывать и о тех, кто, невзирая на запреты, охотится непосредственно на дельфинов. Да, любители кровавых развлечений существуют. По сравнению с рыбаками, для которых мертвые дельфины — лишь так называемый сопутствующий ущерб, именно охотников на дельфинов немного. Но именно потому за ними так трудно уследить.

Лера поймала себя на том, что горбится над трибункой — нет, так нельзя. Выпрямилась, расправила плечи:

— Трудно уследить, да. Но, безусловно, можно. Именно здесь мы… мы можем стать настоящими спасителями. Только и спасением надо заниматься… разумно. Вы согласны? Все мы знаем, что некоторые зоозащитники отважно кидаются на борьбу с такими… господами. Хотя никакие они не господа, а обычные преступники — браконьеры, и даже хуже, просто убийцы. Кое-кто из наших с вами коллег делает попытки их остановить — очень героические попытки, все сами, собственными силами… Завершается это нередко печально. Ведь браконьеры вооружены, через закон они уже перешагнули, что им зоозащитники. И даже если никто в итоге не погибнет — а случается и такое, и вам всем подобные случаи известны — браконьеров такими способами не остановить. Притом что останавливать их — безусловно, необходимо. Но человек потому и человек, что у него есть мозг, и было бы неплохо его включать… хотя бы в критических ситуациях. — Ей послышалось, что по залу опять покатились смешки. Хорошо. — Я о том, что глупо — да, глупо, я настаиваю на этом, — глупо кидаться со шпагами на танковый корпус. Фигурально выражаясь. Глупо кидаться с благородными идеями — ну и с кулаками, быть может, — на тех, кто уже не совсем люди, кто тащится от вида чужих страданий. Да и надо ли — переть им в лоб? Для этого существуют специально обученные — и, кстати, специально экипированные и облеченные соответствующими полномочиями люди.

— Да они все продажные!

Лера не успела заметить, откуда донесся возглас — от длинноволосого, что выкидывал плакат в самом начале ее доклада, или еще от кого-то — но возглас был хорош. Вокс попули, так сказать. То бишь типа глас народа. Спасибо, неопознанный «народ».

Она опять слегка покачала головой, на этот раз едва заметно улыбнувшись:

— Могу только повторить — далеко не все. Скорее единицы. Так что все, что надо, это включить наблюдательность и аналитические способности, и найти тех, кто действительно работает, а не свой персональный Эдем строит. Это же видно: тот, кто на «зарплате» у злодеев, наверняка катается на соответствующей машине и домик имеет соответствующий. Если же условный майор или капитан честен… Ну вы сами понимаете. Левых доходов не скроешь. Равно как и их отсутствия. И я вас уверяю, эти вот честные майоры, лейтенанты, капитаны будут вам только благодарны за информацию. Ясно же, чтобы ловить браконьеров или иных нарушителей, нужно знать, где они вылезут. Поэтому нашим оружием в борьбе за безопасность дельфинов должны быть не плакаты и уж тем более не ракетницы, шприцы с краской или петарды, наше оружие — информация. Если ее использовать грамотно, она гораздо эффективнее любых… перформансов.

Лера еще раз обвела глазами зал. Ее слушали, черт побери! Да еще как слушали!

— В завершение своего доклада я хотела бы остановиться еще на одном направлении нашей работы. Полагаю, это тоже будет всем интересно. Мы, — она переглянулась с сидевшим внизу Максом, — мы сейчас ведем переговоры с областным отделом образования. Подготовили цикл лекций и занятий для детей в оздоровительных лагерях. Это пробный шар. Осенью, думаю, сможем запустить то же самое в школах и детских дворцах творчества, у нас они так называются, как по регионам, я не знаю, вам виднее. Но не важно, как называются наши, на мой взгляд, генеральные точки приложения сил, однако именно они должны стать одним из важнейших направлений. И я почти уверена, что со мной согласится большинство присутствующих. Ведь дети вырастают, правда?..

Аплодировали ей так, что стены зала, казалось, готовы были рухнуть. Да что там стены! Бело-голубой навесной потолок с разбросанными там и сям встроенными светильниками тоже как будто шатался. Или, скорее, волновался — как колеблется парусиновое полотнище, с помощью которого на сцене изображают морской шторм.

И ноги у Леры тоже ступали не совсем твердо — точно шагали не по мраморным полам и ступеням, не по диабазу питерских тротуаров, не по асфальту мостовых, а по шатким доскам корабельной палубы.

Снятый для проведения конференции зал находился от гостиницы минутах в десяти неспешной ходьбы, но Лере казалось, что они возвращались после доклада очень долго. Как будто улицы растянулись… Оказавшись наконец в номере, она бессильно рухнула в приткнувшееся у окна кресло.

Вот, наконец, и все. Дома. Смешно. Почему-то именно так она и подумала об этом безликом гостиничном номере — дома. Я в домике, я спряталась ото всех.

Нет, не ото всех.

— Какой вы забавный! — хихикнула она. — Само собой, кормят прекрасно.

Макс стоит у двери, словно ждет чего-то. Ушел бы, что ли, уже. Лере хотелось побыть одной. Подумать. Подумать было о чем.

— Перенервничала? — Он улыбнулся победно и солнечно.

— Это замечательно. Это интересует меня больше всего. А что у вас подают? Дичь, ростбифы, бифштексы? Я люблю хороший ростбиф, не слишком пережаренный, с кровью. Еще я люблю свежие фрукты… не эту консервированную дрянь, которую у вас подают в ресторанах. Вы можете сварить настоящий compote? Из слив… Пальчики оближешь! Значит, вы говорите, ваш муж инженер?

Она помотала головой.

— Изобретатель.

— И правильно! Чего нервничать? Я ж говорил, все на ура пройдет, чего переживать. Или просто устала? — Макс казался странно оробевшим. — Ну… то есть… я подумал… может, погуляем? Белые ночи все-таки…

— Ах, ну конечно, изобретатель. Это уже лучше. А какой он? Компанейский?

— Нет… да… не знаю.

— Вам он понравится. Вы с ним чем-то похожи… Он даже говорит примерно, как вы. — Ее опять понесло. Он такая душка, когда начинает рассказывать о своих изобретениях…

Смешно, но она сейчас так чувствовала: ни да, ни нет, сплошная неопределенность — черного и белого не брать, да и нет не говорить. Как в давней детской игре. Вы поедете на бал?

— Вы когда-нибудь ели жареных утят — или фазанов? — перебил я ее.

— Люк, на тебе что-то лица нет. Случилось что-то?

— Конечно… Так о чем я говорила? Ах да, о моем муже. Когда мы были в Лондоне, Черчилль пригласил его…

Люк… Никто не называл ее так. Это ведь тоже Макс придумал: сперва появилось «Лю», после почему-то — Люк. Люк. Дверь? Или тот Люк, что в каком-то модном фантастическом фильме? Вроде как положительный герой… Впрочем, в этом Лера не была уверена. Ей просто нравилось звучание: такое нежное, мелодичное — Лю-ук.

— Черчилль? — с идиотским видом переспросил я, словно никогда не слышал этого имени.

Она опять помотала головой — ничего, мол, не случилось, просто говорить неохота.

— Ну да… Уинстон Черчилль, премьер…

— Ну как нет, когда я вижу. Я, конечно, тот еще придурок, упрямый и вообще, но не тупой же! И на тебя мне не наплевать. Потому что… В смысле поэтому… ну то есть, я не могу не видеть, что с тобой что-то…

— Ах да, я что-то слышал о нем.

— Макс, — решительно перебила его Лера, вспомнив киношное «резать, не дожидаясь перитонита!». — Я… у меня…

— Ты собираешься меня бросить? — голос его звучал абсолютно убито.

— Эта война будет выиграна в воздухе, так говорит мой муж. Мы должны строить больше самолетов. Поэтому Черч…

— Что-о?! — Она действительно изумилась, но внутри какой-то мерзкий голосок шептал: а не удивляйся, сейчас он скажет, что это именно ты решила расстаться, и что тогда станешь делать? Жить, — цыкнула Лера на мерзкий голосок, абсолютно точно не имевший к ней самой никакого отношения, это все идиотские журналы, она их не читала, но… иногда… А! Как бы там ни было, лучше выяснить все раз и навсегда: действительно, «резать, не дожидаясь перитонита». А дальше видно будет. — Я — тебя? Бросить? — повторила она саркастическим тоном. — С чего ты взял?

— Я ничего не смыслю в самолетах… Никогда не доводилось летать, — вставил я.

Макс дернул плечом, хмыкнул недовольно:

— Это не имеет значения, — не растерялась миссис Рубиоль. — Я сама поднималась в воздух всего раза три или четыре. Но если…

— Ну я же не подарок… А у тебя сейчас голос такой… ну типа «нам надо серьезно поговорить», и все такое. Ну как у Гоголя: «Я должен сообщить вам пренеприятное известие».

— Давайте поговорим о воздушных шарах… Они нравятся мне куда больше. Помните Сантоса Дюмона? Направляясь в Новую Шотландию, он стартовал с верхушки Эйфелевой башни. Это, должно быть, захватывающее зрелище… Так что вы говорили о Черчилле? Простите, я перебил вас.

Ох, как это трудно! Лера зачем-то поднялась из кресла, прислонилась к широкому подоконнику, который так успокаивал ее нынче утром. Господи, всего лишь сегодня утром!

Миссис Рубиоль изготовилась произнести длинную впечатляющую речь о tete-a-tete ее мужа с Черчиллем.

— Макс… мне действительно нужно… я… — повторила она сквозь стиснутые зубы и, как в холодную воду кидаясь, бросила: — Я беременна.

— Я вам сейчас кое-что расскажу, — не дав ей раскрыть рта, поспешно произнес я. — Больше всего я уважаю обеды, где не скупятся на спиртное. Знаете, все расслабляются, потом возникает спор, кто-то получает удар в челюсть. Обсуждение серьезных проблем за обеденным столом плохо сказывается на пищеварении. Кстати, на ваш обеды надо приходить в смокинге? У меня его нет… Я только хотел предупредить вас.

Ноги вдруг ослабли, и Лера, сама не зная как, переместилась с подоконника на стоявший подле стул. Тот поехал, стукнулся о спинку кровати…

— Приходите в чем хотите, естественно, — миссис Рубиоль едва ли обращала внимание на мои перебивания.

— Оба-на! — Макс смотрел непонятным взглядом.

— Отлично! У меня всего один костюм, тот, что на мне. Он не слишком плох, как вы считаете?