* * *
Конечно, осудили все – и мама, и Степка, и даже Ольга, с которой он почему-то, удивляясь сам себе, вдруг неожиданно посоветовался.
Текст был примерно одинаков: «Какое ты имеешь право? Портить и ломать жизнь всем (Жанке, Саньке и всей ее семье). От мальчика ты отвык, да и почти его не растил. Материально они давно от тебя независимы. А Санькино будущее? Перспективы и так далее?»
Короче, неправ везде и всюду. Да, Андрей все понимал. И со всем был согласен – про себя, разумеется. Но что-то не пускало… Глупость, вредность, эгоизм… Тупое упрямство. Или – любовь к мальчику? Спрятанная глубоко в сердце, на самом донышке… Первый ребенок. Сын. Его точная копия. Он хорошо помнил то тактильное ощущение, когда он брал маленького Саньку на руки. Запах его волос, для младенца уморительно и неожиданно густых и темных. Помнил, как держал его «столбиком» после кормления и испытывал абсолютно животное удовольствие и облегчение, когда тот отрыгивал лишний воздух и блаженно закрывал глаза.
Помнил, как чуть не разорвалось сердце, когда он увидел Санькину раздрызганную в клочья кровавую коленку. И как испытывал нестерпимую боль в собственной ноге, когда мазал рану зеленкой и дул на воспаленную кожу.
Разрыв с Жанкой он пережил гораздо тяжелее, чем разрыв с Ольгой. И в глубине души ему казалось, что хулигана Саньку он любит больше, чем милую и послушную Ксюшу. Не оттого, что сын – какая чушь! Просто за Ксюшу он был больше спокоен – девочку не обидят и ею никогда не пренебрегут. Ксюша – центр вселенной и пуп земли. Ей поклоняются как божеству – и мать, и дед с бабкой. В ее настоящем и будущем он был уверен. Ей дадут прекрасное образование, она никогда не будет испытывать нужды – все будет у ее ног.
А Санька… Что еще выкинет его пустоголовая мать? В какие дебри ее занесет, какой ураган закрутит? Кто будет следующий Жанкин избранник? Как он отнесется к Саньке? Жанка беспечна, ленива, жадна до денег, безмерно эгоистична, груба и несентиментальна. Ничего нет дороже ее собственного спокойствия. За сына в бой не вступит и глотку обидчику не перегрызет. Не тот случай.
Впрочем, насчет ее пустоголовости он, вероятно, не прав – вон какого мужика отхватила! Жанкин дантист был в Одессе человеком известным. При деньгах и с весьма определенным будущим. Хотя ум и жизненная хватка – отнюдь не синонимы.
* * *
Жанка тактику изменила – теперь она была вежлива и обходительна. Пыталась купить его тем, что отказывается от алиментов, которые он должен платить сыну до восемнадцати лет. Умоляла, увещевала, упрашивала. Хватило ее, разумеется, ненадолго. Скоро она снова начала орать и скандалить: «Я тебя закажу! – визжала она. – Легче тебя прихлопнуть, чем с тобой связываться!»
Андрей слышал, как дантист оттаскивал ее от телефона, пытаясь усмирить. Жанка орала и на него. Потом звонить перестала. И вдруг – возникла. Сообщила, что в Москве и надо срочно встретиться.
– Сегодня! – жестко уточнила она.
Он усмехнулся:
– Не выйдет. Сегодня – точно не выйдет.
Она снова закипела. Кому отказали, ей? Жанне Васильевне Кац, урожденной Луценко?
– Я здесь с Шуриком, – наконец зло выдавила она.
Он даже не сразу понял, что Шурик – это его Санька.
Через полчаса он примчался на «Кропоткинскую», где бывшая назначила встречу. Первое, что бросилось в глаза, как Санька вырос. Всего-то за год! Даже за те десять месяцев, которые он его не видел. Сын смотрел на него спокойно и равнодушно, дергая мать за руку.
– А зоопарк, мам? Успеем?
Жанка нервничала и срывалась на мальчика.
Еще он отметил, что Жанка еще больше расцвела и похорошела – и впрямь глаз не оторвать. Ни один прохожий мужик, невзирая на возраст, не мог не задержать на ней взгляд – теперь она была настоящая секс-бомба. Крутобедрая, грудастая, с тонкой девической талией и роскошными, по плечи, темными волосами.
«Пропал дантист, – весело подумал Андрей. – И его таки можно понять!»
Пошли в кафе – Саньке мороженое, им кофе. Жанка глотнула и брезгливо поморщилась.
– Хавно!
– В Америке подадут лучше, – кивнул он.
– Не сомневайся, – парировала Жанка.
Санька, съев мороженое, снова заныл про зоопарк.
Андрей предложил Жанке, что сходит с сыном сам. Та обрадовалась.
– А я тогда в ГУМ или в ЦУМ смотаюсь!
На том и порешили.
В зоопарке он взял мальчика за руку и почувствовал, как заныло сердце. Они бродили по закоулкам, пили газировку, снова ели мороженое, сидели на лавочке.
– Пап! – вдруг сказал Санька. – А ты меня почему в Америку не пускаешь?
Он вздрогнул и спросил:
– А ты туда хочешь?
Мальчик кивнул.
– Фима говорит, там здорово. Машины классные. Небоскребы – до небес! Ну и вообще, – смутился он.
– А Фима? – дрогнувшим голосом спросил он. – Как он с тобой?
Санька пожал плечом.
– Нормально. Фима хороший. Не кричит, как мама. Шуточки отпускает. Веселится. Мама говорит, как придурок.
«Еще один весельчак, – подумал Андрей, – везет Жанке на шутников».
– Значит, хочешь в Америку, – вздохнул он.
Санька кивнул.
– А потом ты приедешь. Да, пап?
– Как сложится, – ответил он, – чего в жизни не бывает!
С Жанкой встретились у метро.
– Бумаги с тобой? – спросил он.
Она раскрыла глаза, сглотнула слюну и кивнула.
Когда на скамейке, подложив под формуляр журнал, Андрей размашисто ставил свою подпись, бывшая жена внимательно, не дыша, следила за каждым его движением и, наконец увидев, что все готово, облегченно вздохнула.
– Ну и славненько. И делов-то! А ведь нервов мне помотал… – Глаза ее снова вспыхнули недобрым огнем. – К тому же у тебя ведь тут дочка остается, – торопливо добавила она, деловито запихивая бумаги в сумку.
– Господи, какая же ты дура! – почти простонал Андрей.
Он крепко прижал к себе сына и быстро пошел прочь. Потому что… Потому что все это было невыносимо.
Марина
А потом случилась еще одна трагедия – мать Дениса покончила с собой. Выпила горсть снотворного. Не смогла жить без мужа…
Без мужа не смогла, а оставить сиротой сына…
Марина была теперь с Денисом ежедневно – из института сразу к нему. Он был почти безучастен – отвечал машинально, подолгу сидел на стуле и смотрел перед собой. Она приносила продукты, варила какую-то несложную еду, пыталась его накормить. Он машинально съедал, не замечая вкуса, благодарил и просил ее уехать домой. Она оставалась ночевать – было страшно оставить его одного в пустой квартире, ложилась на диване в кабинете отца и видела, что на кухне почти всю ночь горит свет. Это означало, что он опять не ложился. Утром она видела на столе пустую бутылку от коньяка или водки и полную пепельницу окурков.
Денис спал на диване не раздеваясь, и на лице его были такие страдание и мука, что Марине становилось физически больно. И еще отчего-то очень страшно…
Однажды ночью она не выдержала и вышла на кухню. Он сидел за столом и плакал, уронив голову на руки.
Она подошла к нему и прижала его голову к своей груди.
– Не уходи, – попросил он, – пожалуйста, не уходи. Я понимаю, как я тебя достал. И что ты со мной возишься, как с малым дитем? И какого черта тебе все это надо? Да и кто я тебе? Никто. Так – приятель, – усмехнулся он, – дружок по автостопу.
Она покачала головой.
– Не дружок, а попутчик, – поправила она. – А мама говорит, что попутчик – это совсем немало. Попутчик – это почти спутник. Если получится.
Она взяла его за руки и повела в комнату.
Через месяц они расписались.
* * *
Жизнь, собственно, особенно не изменилась. Теперь они жили у Дениса и так же ходили в институт, встречаясь по вечерам после занятий.
Он сразу воспрял духом, и из него образовался отменный добытчик – радуясь как дитя, он притаскивал из магазина то курицу, то сосиски и пытался к ее приходу приготовить ужин.
В воскресенье они убирали квартиру, стирали, гладили, готовили ужин – что-нибудь с претензией на изыск, например, мясо по-польски с сыром и луком, пекли кекс или незатейливую шарлотку.
Иногда приезжала ее мать, гордо именуемая отныне тещей. И это превращалось в настоящий семейный ужин – с долгими и подробными разговорами про общие и личные проблемы, устройство быта или планы на будущее.
Мать тоже повеселела и как-то расцвела, почувствовав свободу и покой.
– Ничего не готовлю, Маринка! – словно оправдывалась она. – Ни черта не делаю. В первый раз в жизни. Приду с работы, попью чайку с тортиком и к телевизору. Или с книжечкой на диван. Райская жизнь! – умилялась она.
За дочь она была спокойна – ничто не предвещало плохого. Видела, что Марина довольна. Прошли нервозность и тревожность. С мужем отношения ровные. Наверное, это и хорошо…
В конце концов, семейная жизнь – это не котел с кипящими страстями, а ровные, пусть однообразные и довольно мещанские будни. Ужин, тихие разговоры, обсуждение общих проблем. Планы и мечты. Обычная человеческая жизнь, ценнее и дороже которой нет.
Бог с ними, со страстями. Ну их к лешему! Надо учиться жить с умом и пусть даже с расчетом.
Дочь нашла положительного и перспективного человека с квартирой в центре. И еще – уважение и любовь. В зяте мать почему-то не сомневалась. Да и как можно не полюбить ее Марину?
А про то, что в душе у дочери, старалась не думать.
Ведь все хорошо, правда?
* * *
И было действительно все хорошо. Вот ничего не сказать и не отыскать плохого! Марина с Денисом не ругались и даже почти не спорили. Найти общий язык было не трудно.
Она уже стала привыкать к чужой и просторной квартире с высокими потолками, так непривычными ей.
Даже вполне уловимый запах беды и трагедии, казалось, почти выветрился, вытравился из этого дома.
В доме стали появляться люди – друзья Дениса. И о них тоже нельзя было сказать ничего дурного. Марина резала винегрет, пекла блины, накрывала стол скатертью, и ей казалось, что все это – настоящая семейная жизнь.
Только иногда, крайне редко, она вдруг замирала и на секунду останавливалась. В голове возникал непонятный вопрос: «А что я здесь делаю? По какому праву я здесь ем, сплю, хозяйничаю? Что делаю я рядом с этим человеком? Близким, почти понятным, даже почти родным? А вот любимым ли… Я называюсь его женой, варю ему по утрам кофе, глажу его рубашки. Сплю у него на плече. Целую его, когда он приходит домой. Но… Люблю ли я его?… И весь этот наш брак и наша семейная жизнь… Какая-то случайная, поспешная, что ли… Нелепая… Одна, задыхаясь от одиночества, пожалела. Другой задыхался от одиночества и позволил себя пожалеть… Просто так сложилось – и все. Совпало. Он один, и я одна. И оба с разбитыми сердцами. Попутчики… А вот спутники ли? И должно ли было все это сложиться и совпасть?»
Иногда, исподволь наблюдая за мужем, она видела его растерянный и потерянный взгляд.
Любит ли он ее? Вроде бы и сомневаться грех… От него – ничего плохого. Одно хорошее. А может, это просто – благодарность? За то, что она оставила его жить на белом свете?
Осенью, на последнем курсе, Марина поняла, что беременна. Радость была всеобщая – и муж, и мама – все были искренне счастливы. И тогда она подумала: «Значит, все правильно. Так тому и быть». Потому что, если бы все это было неправильно, вряд ли такое бы с ними случилось. Вот такая наивная девочка двадцати двух лет. Смешно, ей-богу.
* * *
Что будет с дипломом и с распределением, Марина старалась не думать. Да и мама успокаивала: «Помогу, перейду на полставки, словом, не брошу, не сомневайся, справимся».
Поговаривали даже о том, чтобы на первых порах мама переехала к ним. Квартира огромная, всем места хватит. Ходила Марина тяжело – токсикоз, обычно мучающий беременную женщину первые три месяца, продолжался почти полгода. Марина скисла, приуныла и совсем потеряла интерес к жизни. Муж особой поддержки не выказывал, иногда, впрочем, попрекая Марину в унынии.
А мама… Ну, тут вообще – чудеса. Неожиданные, прямо сказать.
Людмила Петровна перед дочкиными родами и предстоящими хлопотами решила себя побаловать и съездить в туристическую поездку в ГДР. Берлин, Дрезден, Росток.
Денег скопила и, оправдываясь, объяснила, что едет за приданым – ползуночки, пинеточки, костюмчики и прочая необходимая и приятная мелочь, которой у нас днем с огнем, знаете ли… И – ту-ту, в дальний путь на целых десять дней.
А вернувшись, повела себя довольно странно – объявилась только дней через пять, смущенная, беспокойная и непривычно неловкая, – то чашку уронит, то вазу локтем заденет. Марина даже спросила – все в порядке, мамуль?
Мать покраснела и отвела глаза, залепетав что-то невразумительное.
И так продолжалось довольно долго – постоянно находились причины, почему она не может заезжать так часто, как прежде, по телефону говорила отрывисто и коротко, точно куда-то спеша. Покрасила в невообразимый рыжий цвет волосы, надела джинсы и встала на каблуки.
Денис усмехался, глядя на растерянность жены.
– Ты что, дурочка? У Люси роман.
Марина негодующе отвергала его предположения и злилась – на мужа и мать. Не до фокусов сейчас и не до глупых шуток.
А оказалось все именно так. В поездке Людмила Петровна, по-домашнему Люся, – кто бы мог подумать! – закрутила роман с одиноким мужчиной, вдовцом, которого верные друзья отправили «передохнуть и прийти в себя» после долгой и мучительной болезни любимой жены, ее неравной борьбы со смертью.
Валерий Григорьевич, представительный и успешный мужчина пятидесяти лет, заведующий лабораторией, владелец трехкомнатной квартиры, машины и дачи, лакомый кусок для всех одиноких женщин института, с нетерпением ожидавших его выхода на работу (вот вернется, оклемается, и тут уж мы!..), совсем не рассчитывал ни на какие отношения – даже на легкую интрижку, не говоря о романе.
В Германию поехал без особой охоты, скорее чтобы отстали друзья и сын с невесткой. В сердце оставалась легкая грусть – жена болела давно, надежд врачи не оставляли, и страдания ее были так мучительны, что гуманнее было пожелать ей скорейшего избавления от них. Валерий Григорьевич, будучи человеком, безусловно, достойным, свой долг выполнил сполна – лучшие врачи, лучшие лекарства, лучшие сиделки. К жене он долгие годы болезни относился как к ребенку, родственнице, сестре. Женщиной она, увы, быть для него уже давно перестала. Что поделаешь, такова жестокая и несправедливая жизнь…
Проводив свою Ниночку в последний путь, он облегченно вздохнул – за нее, не за себя. За годы, когда в их доме поселилась беда, он ни разу не дал почувствовать жене, что она его раздражает или заживает его жизнь. И ни разу – в этом он был уверен – она не поняла, что возвратился он от другой женщины. А такое, разумеется, бывало. Но! Ровно в семь вечера, кровь из носу, он открывал входную дверь и громко оповещал из коридора, что прибыл. Женщины в его жизни были случайны и мимолетны – любой роман или серьезные отношения казались ему кощунственными и невозможными. О женитьбе после смерти жены он и не думал. А уж о том, что приведет в дом, на Ниночкино место, новую хозяйку, не могло быть и речи.
На высокую и не по годам стройную женщину с легкими вьющимися волосами он обратил внимание в Дрезденской галерее. Она долго стояла перед знаменитой «Шоколадницей» Лиотара, и на лице ее была легкая грусть и умиление.
Она вздрогнула, когда экскурсовод ее громко окликнула, и, словно сбросив оцепенение, быстро нагнала уходящую группу.
Потом, на обеде в маленьком и не по-советски симпатичном ресторанчике, где все набросились на сосиски и пиво, Валерий Григорьевич увидел, как незнакомка рассеянно ковыряет вилкой в тарелке и не реагирует на дурацкие хохмы лысого и пузатого весельчака, взявшего на себя роль группового массовика-затейника и решившего, что без его прибауток все определенно заскучают.
Объявили свободное время, и все рванули в магазины. Она всеобщему порыву не поддалась, а пошла спокойно и медленно, с интересом разглядывая окружающие дома. Получилось, что они оказались рядом, и Валерий Григорьевич поинтересовался, не против ли она, что он ее сопровождает. Она мило улыбнулась.
– Нет, что вы. Напротив, я рада. Главное – что сгинули те! – кивнула она вслед быстро удаляющейся группе во главе с балагуром, давшим ей трехчасовой передых.
Они посмеялись и пошли… куда глядят глаза. Оживилась она только у магазина с детскими товарами. Извиняясь, сказала, что зайти ей «необходимо». Там она совсем растерялась, засуетилась и раскраснелась. Хватая то костюмчик, то курточку, подсчитывала в уме деньги, разочарованно возвращала вещичку на вешалку. Наконец покупки были совершены, они облегченно вздохнули и вышли на уличную прохладу.
Валерий Григорьевич предложил новой знакомой зайти куда-нибудь, выпить кофе и прийти в себя. Она, явно смущаясь, робко зашла в кафе, и, когда он открыл меню с яркими картинками и предложил ей выбрать пирожное, залилась краской и принялась отчаянно отказываться.
Он понял, что дискуссия бесполезна, и на свой вкус выбрал нечто высокое, пышное, украшенное взбитыми сливками и цукатами. Оказалось – мороженое.
Когда официантка водрузила «мороженую башню» на стол, его новая знакомая рассмеялась и сказала, что есть это нельзя – только любоваться. И все же съели, разделив пополам. Одному такое не одолеть.
И в те минуты, когда они осторожно, каждый со своей стороны, рушили пышность десерта, он вдруг подумал, что с этой женщиной готов разделить не только порцию мороженого, но и, наверное, всю оставшуюся жизнь…
Теперь, в автобусе, они садились рядом и кожей ощущали, как прожигают их недобрые или, в лучшем случае, очень удивленные взгляды. В самолете уселись тоже, разумеется, вместе, и на втором часу полета Валерий Григорьевич, робея, словно мальчишка, осторожно взял ее за руку. Людмила Петровна сначала вспыхнула, потом побледнела, но руку не отняла.
В Москве он поймал такси и довез ее до дома. Они молча сидели на заднем сиденье и снова не разнимали рук. Он проводил Людмилу Петровну до двери, поставил чемодан и поцеловал в щеку. Зайти она не пригласила, и Валерий Григорьевич почему-то очень этому обрадовался.
Приехав домой, он, словно мальчишка, не мог найти себе места, слонялся по квартире, лег спать, не уснул, снова полночи мотался, выпил полстакана коньяку и наконец угомонился. Утром, проснувшись, впервые за много лет почувствовал себя молодым и сильным, готовым к любым треволнениям и испытаниям. Впрочем, испытаний достаточно. Хватит. Теперь – только волнения и только томительные и прекрасные, отвечающие за сердечную область.
– Мм, пожалуй, я бы так не сказал, нет. Случались у него, конечно, и стрессы, и тревоги… но суицид? Нет, исключено.
Людмила Петровна тоже в ту ночь не спала. Лежала в постели, вытянувшись в струнку, и, не мигая, смотрела в потолок, на котором вспыхивали узкие всполохи света от проезжающих ночных машин. От того, что произошло в ее жизни, пусть даже у этого не будет дальнейшего продолжения, было так светло и тревожно на сердце, словно она получила неожиданный дорогущий подарок, на который и вовсе не рассчитывала. То, что случилось с ними, ее ошеломило. Она! Еще способна! Такое еще возможно! Эти несколько дней счастья. Ощущения, что она испытала. Только от прикосновения его руки. Оттого, что он рядом. За что ей это? Когда жизнь практически уже кончена – женская жизнь. Скоро, совсем скоро, она станет бабушкой. Разве такое возможно? Она должна жить жизнью дочери и для дочери. И еще – для младенца. А тут… Что она задумала, господи? О чем размечталась? Думать надо о пеленках, сосках и молочной кухне.
Ее жизнь ей не принадлежит. И как она могла об этом забыть? Ей почти сорок четыре. И что она себе напридумывала? Стыдно, ей-богу! Вот если он позвонит… Завтра, ну, или когда-нибудь… Она ему скажет… Или просто не возьмет трубку.
Хотя вряд ли он позвонит – завтра или когда-нибудь…
– Когда вы с ним контактировали в последний раз?
Назавтра он не позвонил – точнее, телефонного звонка не было. А был звонок в дверь – робкий, короткий, еле услышишь. Но Люся услышала и дверь открыла. На пороге стоял Валерий Григорьевич, держа в руках букет белых лилий. Он смотрел на нее испуганными глазами, словно опасаясь, что сейчас его непременно прогонят. Раз и навсегда.
Она прикрыла глаза, прислонилась к дверному косяку и поняла, что пропала. И еще – что все будет хорошо! А он, будучи, как все мужчины, особенно влюбленные, не слишком догадлив, вконец испугался и расстроился, абсолютно ничего не поняв. Кроме одного – любви все возрасты покорны. Потому что очень сильно забилось сердце. Так сильно, что даже почти заболело. И виной всему этому была эта хрупкая женщина в просторном уютном синем халате, с девичьим хвостом на затылке и в смешных, просто потешных, каких-то «курносых» оранжевых домашних тапочках.
Больше они с того дня не расставались. И пока об этом не знали их близкие – ни ее дочь, ни его сыновья.
– В последний раз мы встречались лицом к лицу именно здесь, в галерее, – ответил Драммонд. – Могу даже назвать точную дату: двадцать второго июня, в пятницу.
Отчего-то им было неловко. Смешные все-таки существа эти люди!
* * *
В тот день – Страйк твердо помнил – состоялась его первая встреча с Чизуэллом. Запомнилось ему и другое: после той встречи в клубе «Прэттс» министр направился в сторону галереи Драммонда.
Всю беременность Марина думала – только бы скорее! Скорее бы закончилось это дурацкое состояние «тюлень в спячке». Понятно, что в спячку впадает медведь. Но даже косолапый теперь казался ей верхом изящества. Она именно тюлень. Лежать бы весь день на боку, не переворачиваясь, и… Грустить, между прочим. О том, что жизнь практически кончилась, так особенно и не порадовав. А дальше будет еще грустнее… Ей было немного стыдно за свои мысли – разве может так рассуждать будущая мать? Это же нонсенс какой-то. Но… Именно так и было. В женской консультации она наблюдала за беременными – те плыли по коридору с каким-то неземным остановившимся взглядом – внутрь себя, и на губах их блуждала странная, с какой-то сумасшедшинкой, тихая загадочная улыбка.
Еще была обида на мать. Совсем ума лишилась! То одно, то другое. Вечно придумывает какие-то дурацкие причины, чтобы не приехать. Может, климакс? После сорока бабы, говорят, совсем с ума съезжают. Она так обиделась, что даже перестала вообще звонить матери. И ничего себе – та тоже не проявлялась несколько дней. А потом позвонила – коротенько так, на три слова:
– На ваш взгляд, в каком состоянии он был в тот день?
– Все нормально, Мариш? Новостей никаких?
Марина от обиды аж задохнулась:
– Он был зол, чрезвычайно зол, – сказал Драммонд, – и это неудивительно, если учесть, что он здесь застал.
– Ну какие у нас новости, мам? Это у тебя, видимо, жизнь бьет ключом!
Драммонд взял с подноса нож для конвертов и осторожно повертел в толстых пальцах.
Людмила Петровна глупо захихикала и пожелала дочери спокойной ночи. И это в три часа дня!
Марина обижалась и на мужа – невнимателен, может нахамить, она его раздражает, и это очень заметно. Все понятно – беременная женщина все воспринимает трагично. Даже то, что трагичным вовсе и не является. Это азбука, и про это написано в куче журналов и книг.
– Его сын, Рафаэль, был застигнут повторно… э… – Драммонд помедлил, – in flagrante
[47], – продолжил он, – с молодой особой, которая у меня работала, в туалетной комнате, что у меня за спиной. – Он указал на незаметную черную дверь. – А ведь я месяцем ранее уже застукал их там же. На первый раз решил Джасперу не говорить, у него, с моей точки зрения, и так забот хватало.
И все же… Именно там написано и другое – что окружающие, особенно близкие родственники, должны быть с беременной особенно нежны, предупредительны, тактичны и терпеливы. И это тоже азбука.
– Какого рода?
«А буду ли я его любить?» – испуганно думала она про ребенка. Пока – никаких чувств. Вот совершенно никаких. А как, интересно, у других? И спросить-то не у кого… Близкие подружки еще в свободном полете. С маман разговаривать бесполезно – она в астрале.
Еще раз покрутив резную вещицу из слоновой кости, Драммонд откашлялся и сказал:
Ну, не подойдешь же к мамашкам с колясками, сюсюкающим с блаженными улыбками, не спросишь: «А вы когда полюбили своего ребенка? Еще в утробе или чуть позже?» И у товарок в консультации не спросишь, тоже решат – отмороженная.
– Брак Джаспера не… оказался не… то есть с Кинварой не было сладу. Сущее наказание. Внушила себе, что одну из ее кобыл должен непременно ожеребить Тотилас, и требовала, чтобы Джаспер во что бы то ни стало это устроил.
Ночами Марина прислушивалась к себе – клала руку на живот, слушала, как малыш толкается и шевелится внутри, словно рыбка в аквариуме. И опять – ничего… Она даже стала бояться – а вдруг у нее какая-то патология сознания? Вдруг она вообще никогда…
Видя непонимающее лицо Страйка, Драммонд разъяснил:
Ну, есть же матери-кукушки. Немного, но есть! И ей становилось страшно.
* * *
– Это лучший племенной жеребец. Стоимость его спермы достигает десяти тысяч.
Ночью отошли воды. Марина начала кричать и плакать. Денис, стиснув зубы (от раздражения?), вызвал такси и отвез ее в роддом. К утру она родила. И когда ей показали девочку, крошечную, ярко-красную, сморщенную, как засохший мандарин, она вдруг разрыдалась такими бурными и светлыми слезами, что испугались даже видавшие виды акушерки. А одна, лет пятидесяти, хмурая и очень строгая, вдруг улыбнулась и, вздохнув, сказала: «Еще наплачешься, девка. Слезы-то побереги. Жизнь впереди, ох, долгая!»
– Однако, – вырвалось у Страйка.
Ночью она не спала – ждала утра, когда привезут малышей на кормление. Это было волнительнее первого свидания. Точнее, это и было их первое свидание – ее и дочери. И она, вскочив в пять утра – молодые матери еще пребывали в глубоком и наконец спокойном послеродовом сне, – умылась, почистила зубы и заплела волосы в косу. А когда медсестричка положила на ее кровать малышку, снова подступили слезы и перехватило дыхание – от умиления, восторга, любви… Такой любви, что сдавило горло. И сомнения, так мучившие ее всю беременность, наконец отступили.
Мать писала смешные записки, что совсем на нее было непохоже, пытаясь, видимо, развеселить и поддержать дочь. А муж писал записки короткие и сдержанные: «Поздравляю, спасибо, умница».
А встречали ее у роддома трое: муж – с букетом банальных гвоздик, развеселая маман и… представительный и довольно симпатичный мужчина, очень смущенный, державшийся чуть в стороне – и представленный как новоиспеченный муж Людмилы Петровны.
– Да, порядок цифр примерно таков, – сказал Драммонд. – А когда Кинвара не получает желаемого, в ней закипает… трудно понять, что это: темперамент или нечто более глубинное… возможно, психическая нестабильность… Кроме того, Джаспера подкосил тот жутчайший случай… когда Рафаэль… э… совершил наезд… несчастная молодая мать скончалась… газетчики, одно, другое… сына посадили… я, как друг, не хотел множить неприятности Джаспера. И Рафаэлю пообещал, что отцу ничего не скажу, но предупредил, что больше такого не потерплю и если он опять выкинет нечто подобное, то вылетит отсюда как пробка и наша дружба с его отцом не поможет. Мне ведь и о Франческе нужно было думать. Она моя крестница, ей тогда исполнилось восемнадцать лет, и она совершенно потеряла голову. Что я должен был сказать ее родителям? В общем, когда я вошел и услышал, что делается за этой дверью, выбора у меня не осталось. Я-то думал, что смогу доверить Рафаэлю последить за порядком в галерее буквально на час, поскольку Франческа в тот день не работала, так она примчалась к нему на свидание в свой выходной день. Приезжает Джаспер – а тут я барабаню в дверь. На сей раз скрыть такой конфуз не удалось. Рафаэль попытался преградить мне вход в туалетную комнату, чтобы Франческа успела вылезти в окно. Девчонка даже не нашла в себе сил показаться мне на глаза. Я позвонил ее родителям. Больше она здесь не появлялась. Рафаэль Чизл, – с трудом выговорил Драммонд, – воплощение порока. Фредди, покойный сын Джаспера, тоже, кстати, мой крестник, стоил миллиона таких, как… молчу, молчу, – осекся он, вертя в руке нож для конвертов, – сравнения неуместны, я понимаю.
Денис скривился, а Марине было все равно – ее занимала только дочка, от которой она не могла отвести глаз. Ее девочка, ее малышка. Главный человек в ее жизни. А на остальных наплевать! На мужа, не ставшего ни на минуту роднее – даже после рождения дочки. На заполошную и очень счастливую мамашу, даже не пытающуюся этого скрыть. И на этого нового знакомца – приятного, кстати, и, кажется, в отличие от маман, вполне вменяемого.
Дома, обнаружив отсутствие всего – начиная с кроватки, коляски, приданого и праздничного обеда, видя растерянность и дрожащие от обиды губы молодой матери, новоиспеченный муж матери укоризненно посмотрел на жену и покачал головой:
– Ох, Люда, Люда…
Дверь кабинета открылась, и молодая блондинка в черном платье внесла поднос с чаем. Страйк мысленно сопоставил чаепитие в своей конторе и этот натюрморт: два серебряных чайника, один с заваркой, другой с кипятком, чашечки с блюдцами из костяного фарфора, сахарница со щипцами.
Дениса он взглядом даже не удостоил. Быстро одевшись, вышел из квартиры и возник снова через пару часов, ввезя в дом коляску, упаковку с деревянной кроваткой, сумку с ползунками и пеленками и, что самое смешное и трогательное, картонную коробку из ресторана, в которую были тщательно и с любовью упакованы переложенные бумагой (чтобы не остыло) шашлык, еще теплые лепешки с сыром и без, курица в ореховом соусе, тушенные с чесноком баклажаны и даже кусочки торта, проложенные салфеткой и все же слегка покалеченные и примятые, со сбившимися набок шоколадными украшениями.
Он строго посмотрел на мать, твердо сказал:
– Приехала миссис Росс, Генри.
– Люда! – и кивнул на коробку.
Мать все поняла, покраснела и бросилась на кухню – разбирать всю эту сказочную вкусноту и накрывать на стол.
– Скажите, что я буду занят еще минут двадцать, не меньше. Предложите ей подождать, если она располагает временем.
Потом был быстрый кивок в сторону молодого отца, и закипела работа. Была собрана кроватка, разложены пеленки и бутылочки, расставлены пузырьки с марганцовкой, зеленкой, детским кремом и укропной водой.
– Я правильно понимаю, – продолжил Страйк, дождавшись ухода Люсинды, – что поговорить в тот день вам не удалось?
– Ну, вы даете! – с восторгом выдохнула Марина.
– Опыт, девочка, сын ошибок трудных… У меня ведь два внука. И очень бестолковая невестка, – тяжело и грустно вздохнул он.
Маминого мужа, Валерочку, она тогда полюбила сразу и навсегда, грустно отметив, что жизненная несправедливость еще раз явила себя во всей красе – везет совсем не тем, которым повезти должно и обязано. Мать, конечно, человек родной и любимый, но… Росомаха – не приведи господи! А вот повезло так повезло, нечего сказать. И это при нынешнем-то дефиците мужиков любого возраста. Не говоря уже про людей зрелых и жизнью пообтертых.
– В общем, да, – уныло ответил Драммонд. – Джаспер, полагая, что все идет своим чередом, приехал посмотреть, как работается его сыну, а здесь такой афронт… Естественно, он целиком и полностью занял мою сторону, когда уяснил, что здесь творится. На самом деле это он отшвырнул парня с дороги, чтобы распахнуть дверь в туалетную комнату. И буквально позеленел. А ведь у него, знаете ли, не один год бывали сердечные приступы. Не удержавшись на ногах, он так и осел на унитаз. Я сильно встревожился, но Джаспер не дал мне позвонить Кинваре… Рафаэль устыдился, – как видно, совесть заговорила. Бросился помогать отцу. Но Джаспер прогнал его с глаз долой, а потом потребовал, чтобы я затворил дверь и дал ему побыть в одиночестве.
Судьба! Та, что и на печке найдет!
Девочка, названная Юлькой, оказалась беспокойной – ночи были бессонными и словно в тумане. Денис раздражался, хватал подушку и уходил спать в соседнюю комнату: «Мне завтра на работу, а ты можешь дрыхнуть хоть целый день».
Дрыхнуть! Насмешил. Не было и получаса, чтобы приклонить голову. Марина моталась, словно сомнамбула, – все на автомате, голова ничего не соображала, руки дрожали, как у пьяницы, подкашивались колени.
Совсем помрачнев, Драммонд всхлипнул и налил чая сначала Страйку, потом себе. Его определенно что-то подтачивало изнутри. Он положил себе три куска сахара, и ложка звякнула о тонкий фарфор.
Хотелось одного – спать, спать и спать. Вот лечь в кровать, рухнуть и… провалиться в счастье. И чтобы сутки или двое… Не слышать детского плача и не думать о том, что надо вскочить, развести и подогреть смесь и поменять пеленки.
Иногда снова наваливалась апатия: неужели это никогда не кончится? Неужели она никогда больше не будет принадлежать себе? Не сделает прическу, маникюр… Не наденет красивое платье. Не сядет в ресторане за столик, где свет такой мягкий и приглушенный, и ее спутник (почему-то представлялось, что это вовсе не Денис) не будет смотреть на нее нежно и с интересом, который может вызвать только молодая, очень красивая и желанная женщина.
Людмила Петровна приезжала раз в неделю, и то, как предполагала Марина, по настоянию Валерочки. Он заезжал за ней после работы, обязательно поднимался в квартиру, тетешкался с Юлькой и приносил несколько пакетов с провизией и подарками для внучки – именно так он называл Маринину дочь.
– Простите. Дело в том, что это была моя последняя встреча с Джаспером, понимаете? Он вышел, по-прежнему бледный как полотно, пожал мне руку, принес свои извинения, сказал, что подвел своего самого старинного друга… то есть меня.
Мать помогала бестолково – крутилась под ногами, проливала суп и колотила тарелки. Марина раздражалась:
– Ты, мам, как во сне или в глубоком обмороке.
У Драммонда опять перехватило горло, он сглотнул и продолжил с видимым усилием:
А мать по-прежнему словно пребывала на другой планете. Только когда появлялся на пороге «Валерочка», она по-прежнему вспыхивала, как девочка, и сразу хорошела лицом.
Радость за мать, конечно, была. Но и раздражение никуда не делось. «Лучше бы не приезжала вовсе», – думала Марина, выметая из-под стола осколки разбитой тарелки или чашки.
– Никакой вины Джаспера в этом не было. Рафаэль перенял нравственные принципы своей матери, которую заслуженно нарекли великосветской… ладно, не будем. Встреча с этой Орнеллой стала для Джаспера корнем всех зол. Остался бы он с Патрисией… В общем, Джаспера я больше не видел. По правде говоря, на похоронах едва заставил себя пожать руку Рафаэлю.
Денис с дочкой был довольно сдержан и на Маринины просьбы «погулять с ребенком хотя бы в выходные», чтобы она могла приложиться к подушке на час или полтора, слышала всегда одно: «А я не устал? Я, между прочим, всю неделю работал!» И, громко хлопнув дверью, он уходил в свою комнату. Конечно, начались скандалы. Напряжение росло не по дням, а по часам. Однажды Марина бросила:
– А я и не знала, что ты такая сволочь!
Денис, сузив глаза, спокойно ответил:
Драммонд отпил чая. Страйк тоже поднес к губам чашку. Оказалась какая-то бурда.
– А что ты хотела? Пламенной любви? Помнится, речь о ней никогда и не шла – ни с твоей, ни с моей стороны. Или я что-то путаю? Да и вообще, – он брезгливо поморщился, – этот наш с тобой брак, знаешь ли… Чушь какая-то и хрень на постном масле.
– А Юлька? – закричала Марина. – Тоже чушь собачья и хрень?
– Все это крайне неприятно, – сказал детектив.
Не разговаривали три недели. Марина ничего не просила – сама ходила в аптеку и за хлебом. Продукты, слава богу, по-прежнему подкидывал Валерочка.
Ах, если бы она могла уйти! Подхватив Юльку, бросив в коляску свои и дочкины тряпки. Вот только куда? Валерочка жил у Людмилы Петровны, оставив свою квартиру младшему сыну, у которого родился уже третий ребенок.
Нет, можно было, конечно, поставить условия им с матерью… Но, что называется, язык не поворачивался. Марина помнила все то добро, что сделал и продолжал делать мамин муж. И еще понимала – если что, рассчитывать она может только на него. Уж не на Дениса – определенно.
– Не то слово, – вздохнул Драммонд.
* * *
В девяностых Денис, как, впрочем, и все или почти все, решил зарабатывать деньги. И, к большому удивлению Марины, это у него здорово получалось. Теперь он снимал офис (комнатушка в здании проектного института, огромного, с бестолково длинными и холодными коридорами), где сидели он, его единственный сотрудник и секретарша Светлана – молоденькая приезжая деваха с боевым раскрасом североамериканских индейцев на смазливом личике.
– Не поймите превратно: я должен задать вам несколько вопросов деликатного свойства.
Она неторопливо снимала трубку и важно, в нос, говорила:
– Компания «Феникс», чем могу быть полезна?
– Задавайте, конечно, – ответил Драммонд.
Все это было смешно, но компания «Феникс» могла быть полезна по многим вопросам. Например, можно было партиями закупить вертолеты или колготки. А также теплые куртки американских ВМС и женские прокладки.
Спустя полтора года Денис снял офис побольше, сменил секретаршу на более толковую, расторопную и длинноногую и одновременно поменял машину – вместо старых «Жигулей» пересел в не более свежую, но достойную «БМВ», почувствовав себя настоящим и успешным бизнесменом.
– Вы общались с Иззи. Она рассказывала вам, что Джаспера Чизла шантажируют?
То, что муженек загулял, Марина поняла быстро – возвращения под утро и подшофе, пустые и злые глаза, раздражение, упреки, переходящие в скандалы. А однажды он замахнулся…
Она, белая от ненависти, совсем не испугавшись, схватила кухонный нож и прошипела:
– Только посмей!
– Упоминала, – сказал Драммонд, покосившись на дверь. – Сам он меня в эти дела не посвящал. Иззи утверждала, что это один из братьев Найт… помнится, проживало такое семейство у них в усадьбе. Отец был разнорабочим, верно? Что же до Уиннов, ну, я так скажу: особой симпатии они к Джасперу не испытывали. Странная пара.
Он быстро все понял и, мотнув, как бык, головой, убрался к себе.
Больше такого не повторялось, но… Жизнь ее от этого краше не стала. Ужасна была ее жизнь. Ужасна и, казалось, абсолютно беспросветна…
– Дочь Уиннов, Рианнон, занималась фехтованием, – напомнил Страйк. – Входила в юношескую сборную Британии одновременно с Фредди Чизлом…
– Да-да, Фредди показывал отличные результаты, – заметил Драммонд.
Людмила Петровна старалась не замечать Марининого настроения – так было проще. А когда дочь однажды, не выдержав, попрекнула ее, расплакалась и даже обиделась:
– Когда Фредди исполнилось восемнадцать лет, Рианнон пригласили к нему на день рождения, но сама она была года на два младше. В шестнадцать лет девушка покончила с собой.
– Ну неужели я не имею права на счастье? Ты только вспомни, сколько лет у меня не было ничего, кроме одиночества и отчаяния. И вот, когда мне так несказанно повезло, ты, моя дочь, упрекаешь меня и осуждаешь!
Ладно, все. Так, значит, так. Значит, такая судьба – что поделаешь. В конце концов, есть Юлька и есть здоровье. Хотя при таких нервах смешно говорить о здоровье. И еще она поняла, что деньги, которые ей швырял на пол пьяный муж, она больше не возьмет. Никогда. Лучше пойдет мыть полы в подъезде. Или просить милостыню у метро.
– Какой кошмар! – ахнул Драммонд.
А вообще, когда она слышала пьяный храп из соседней комнаты, ей казалось, что она в западне, из которой нет выхода. Там – счастливая до дурости мать, здесь – вечно пьяный хам, швыряющий шальные деньги направо и налево. И выхода нет.
А однажды, когда поздно вечером позвонил муженек и под крики пьяных же девок сообщил ей, что он в сауне и чтобы она поджарила мясо к его приезду, она, слушая невообразимые визги и базарный мат, поняла, что это – край. Конец, пропасть, бездна, тухлая черная яма. И если она из нее не выберется, то погибнет. Вместе с дочерью, кстати. А пока она продумывала пути отступления, готовя разговор с Валерочкой (мать по-прежнему была далека от реалий), подумывала даже о том, чтобы куда-нибудь уехать – далеко-далеко, например, в глухую деревню где-нибудь за Уралом, снять там угол у доброй старушки и пойти работать, скажем, в школу или в детский сад, милый муженек влип в дикую историю, вполне характерную, впрочем, для тех безумных лет.
– Разве вы не знали?
Все – и новая машина, огромный блестящий, похожий на гигантскую акулу черный джип, и офис, уже тоже, кстати, огромный, уставленный добротной дубовой и кожаной мебелью, и сам, собственно, бизнес, в котором Марина ничего не понимала и понять не старалась, – все это «великолепие», весь этот непременный антураж успешного человека накрылся медным тазом и был отобран за долги – тоже вполне обычная, рядовая история. В список отобранных и любимых мужниных игрушек вошла еще и квартира.
И был обозначен срок – два месяца, а не то…
– Откуда? – Между потемневшими глазами Драммонда пролегла тонкая морщина.
Что означает это «не то», Марина уточнять не стала – слишком жалок был ее супруг, трезвый и притихший, сидящий напротив нее на кухне и жалобно излагающий всю эту историю.
– Ясно, – сказала Марина. – Дальнейшие действия?
– Вас не позвали на его восемнадцатилетие?
– Чьи? – испуганно спросил он.
– Твои, – усмехнулась она. – Я-то какое имею ко всему этому отношение?
– Ты – моя жена, – всхлипнул он.
– Позвали, конечно. Как-никак я приходился ему крестным отцом.
Марина расхохоталась.
– И вы совершенно не помните Рианнон?
– Ну, ты, братец, вспомнил! Может, еще и про дочку вспомнишь заодно? И вообще, чего, интересно, ты от меня ждешь? Сопли вытирать тебе я точно не буду. Попроси своих подружек из сауны. Или секретаршу. Как ее, кажется, Нонна?
– Прости, – сказал Денис и заплакал.
– Господи, мыслимо ли было упомнить всех по именам! Молодежи собралось более ста человек. Джаспер приказал установить в саду шатер, а Патрисия устроила квест – поиски кладов.
– Бог простит, – ответила Марина и вышла из комнаты.
Огромную родительскую квартиру продали быстро и довольно дорого – жилье в тихом центре и в старых домах наконец оценили. Квартиру, кстати, купил «бизнесмен из Ташкента» – так обозначил себя восточный человек средних лет.
– В самом деле? – удивился Страйк.
Денег хватило на крошечную двушку в пятиэтажке на окраине.
Денис сидел дома, вздрагивая от каждого звука или телефонного звонка. Заглядывал Марине в глаза и обещал «что-нибудь придумать».
В программу его собственного восемнадцатилетия, которое отмечалось в Шордиче, в захудалой пивной, поиски кладов не входили.
– С твоей-то фантазией! – усмехалась она.
Если бы не Валерочка, они бы тогда точно пропали.
И все же надо было как-то жить дальше.
– Без выхода за пределы усадьбы, конечно. У Фредди был сильно развит состязательный дух. Получилось очень весело: за каждый успешно пройденный этап – бутылка шампанского, все шло как по писаному. Мне поручили отвечать за третий этап – в том месте, которое у детей всегда называлось ложбиной.
Юлька пошла в сад, а Марина устроилась на работу. Денис, как ни странно, вдруг обнаружил в себе таланты «домохозяина». Убирал квартиру, стирал белье, водил Юльку в сад и даже вполне сносно готовил.
Жили по-прежнему как соседи, только без пьянок и скандалов. Муж, чувствуя вину (значит, остатки совести сохранились), был тише воды ниже травы.
– Это котловина рядом с лачугой Найтов? – как бы между прочим уточнил Страйк. – Видел, видел – там крапива по колено.
Марина приходила с работы, молча съедала ужин, убирала посуду в раковину и уходила к себе в комнату. Муж с дочкой смотрели мультики или читали книжки. А она, вытянув усталые ноги, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь ее, в сущности, изменилась мало. Так же пусто было внутри, в душе и на сердце, словно в голой степи, где гуляют холодные и злые ветры – так же одиноко и безнадежно.
И даже почти уже ничего не хотелось… Ни любви, ни счастья – ну, нет и не надо. Черт с вами.
– Подсказку мы разместили не в ложбине, а под ковриком у лачуги Джека о’Кента. Шампанское как таковое никто бы ему не доверил – все знали его слабость по части спиртного. Я сидел в шезлонге на краю ложбины и наблюдал за охотой. Все, кто находил очередную подсказку, получали свое шампанское и шли дальше.
Только усталость… Лечь бы и… Ни о чем не думать. Ни о чем и ни о ком. И о себе в том числе.
Значит, такая судьба. Ползу по жизни на брюхе – ну и ладно.
Однажды этот дурень мириться пришел – так и сказал: «мириться». Марина рассмеялась:
– А для гостей младше восемнадцати лет не предусматривались безалкогольные напитки? – поинтересовался Страйк.
– А мы с тобой и не ссорились вроде.
И из комнаты его прогнала.
Болван! Думает, вот поноет сейчас снова, вымоет пол и… Снова они обретут любовь и счастье.
Слегка раздосадованный такой въедливостью, Драммонд бросил:
Которых, кстати, никогда и не было.
Андрей
– Пить шампанское никого не принуждали. Но это же было восемнадцатилетие, торжественная дата.
Жизнь в новых реалиях казалась Андрею безумной и непостижимой. Люди словно сошли с ума, бросившись в какие-то немыслимые авантюры, в сумасшедший забег за наживой, стремлением отхватить кусок еще больше, еще жирнее, еще сочнее.
Даже те, про кого он никогда бы не подумал. Ему, кстати, тоже было предложено – в офис, за компьютер, за телефон. Пейджер – непременно. Как символ успеха. Он недоумевал – где я и где тот пейджер? И все, что прилагается. Какая торговля, о чем вы, ребята?
А они, представьте, покупали иностранные машины, надевали итальянские костюмы и узкие блестящие туфли. Обедали и ужинали в ресторанах, небрежно заказывая черную икру и омаров, запивая все это непременно французским коньяком и дорогим вином. Они – бывшие доктора наук, сбежавшие из гулких коридоров полупустых институтов, скромные инженеры, прежде перехватывавшие трешку до зарплаты, свободные и гордые художники – писатели и режиссеры. Правда, некоторые довольно быстро сходили с дистанции или были сняты с пробега против воли – хорошо, если без потерь.
– Стало быть, Джаспер Чизл никогда не делился с вами той информацией, которую хотел утаить от прессы? – спросил Страйк, возвращаясь к главному.
Многие бросали «старых» жен и обзаводились одинаковыми, словно клонированными, блондинками с тонкими и бесконечными ногами, капризно надувающими и без того надутые губы, гундосящими с одинаковой интонацией: «Папуль, хочу новую шубку или салат с рукколой…»
Ко всему этому покупались огромные квартиры, в которых бродило эхо и делались сумасшедшие ремонты с непременными джакузи, посудомоечными машинами, наборным «дворцовым» паркетом, необъятными гардеробными и спальней с выходом в собственный, «хозяйский», сортир.