— Важна не победа, а участие! — дипломатично сгладил конфронтацию Буцанов. — Считаю, что оба победили! Нет возражений?
— У меня нет! — пожал плечами Семенов.
— И у меня, — согласился Кот.
— Еще бы гурду вашего хлопца попробовать, — добавил он, отыскивая среди зрителей Пшенкина.
— На ком пробовать собрался? — тот услышал, подошел поближе.
— Взять свинью и рубануть! — вмешался Веселый. — Сначала гурдой, потом обычной шашкой…
— Откуда тут свиньи, дорогой товарищ? — урезонил клюквинца Буцанов. — Видишь, детишки даже мишень на кашу собирают… Зря тыкву испортили, надо было в подсолнух палить…
— Ну, тогда вывести какого-нибудь контрика в поле, и пусть бежит, а его догнать и рубануть, — предложил Кот. — По-баклановски, до пояса!
Окружающие перестали улыбаться. Между конниками «Беспощадного» и клюквинцами сразу возникла стена отчуждения.
— Какого «контрика»? — холодно спросил Семенов. — Откуда здесь «контрики»? Это наши люди, угнетенные крестьяне!
— Брось, командир, — махнул рукой Веселый. — Они все, как редиска: снаружи красная, а поскреби — нутро белое!
— Слушай, гад, а давай ты побежишь, а я тебя до бедра рубить стану! — завелся Пшенкин. — Как тебе такое, понравится?!
— А разрубишь до бедра? — оскалился Веселый.
— Разрублю!
— Ну, может еще случай и представится, — сплюнул Веселый. — Только вряд ли!
— Подождите, товарищи, кого рубить?! — строго вмешался Дементьев. — Своего товарища, красноармейца? Что-то я не пойму, товарищ комиссар, к чему разговор идет!
— Дурацкий разговор вышел, — примиряюще сказал Буцанов. — С двух сторон дурацкий! Чего вы сцепились? А ну-ка, пожмите друг другу руки!
Пшенкин и Веселый без особой радости обменялись рукопожатиями. Семенов на это смотреть не стал — повернулся и ушел по своим командирским делам.
— Ну, вот и хорошо, — успокоился Буцанов. — Пойдемте, отдохнем, потом у нас праздничный ужин запланирован. Даже мясо будет!
К удивлению комиссара, остаться на праздничный ужин Дементьев отказался.
— Вернуться лучше затемно, — пояснил. — Мало ли шатается по окрестностям контры и несознательного элемента. Слышали, целые хутора вырезают?
— Да остались бы, комиссар, — по-свойски сказал Весёлый. — Чего нам эта контра? Сами перекрошим кого хошь! Погудели бы с братишками…
Но Дементьев оказался неожиданно твёрд — и, похоже, ему удалось вспомнить фамилию Весёлого.
— Помнишь, что товарищ Клюквин приказал? Всё, товарищ Самохин, хорош хороводить. Едем.
Упоминание Клюквина сразу привело бесшабашных приятелей к повиновению, и они беспрекословно отправились седлать коней. Перед отъездом Дементьев зашел к Семенову.
— Приезжайте завтра к нам, — сказал на прощанье, впервые посмотрев комэску «Беспощадного» в глаза. — Пусть ваши богатыри с нашими силами померяются! Думаю, дело это правильное, как с боевой, так и с политической позиций.
— Я тоже так думаю! — отчужденно кивнул Семенов.
* * *
В Ореховку Семенов не поехал, рассудив просто: «Раз Клюквин ко мне не явился, то и мне к нему ехать не след». Отправил с призерами Буцанова, вроде баш на баш.
Они вернулись после полудня, но втроем, без Пшенкина.
Комэск заметил приближающихся всадников в окно — не торопятся и лица вроде бы не встревоженные — вышел в большую комнату, встречать. На сердце почему-то было беспокойно.
— Пшенкин где? — спросил Семенов, как только они вошли, не дожидаясь доклада.
— Первое место там занял, — ответил Буцанов. — В пух и прах, хотя там тоже, знаешь…
Комэск мрачнел, слушая, как явно растерянный, но старательно сохраняющий солидность при бойцах Буцанов уходит от ответа.
— Пшенкин, спрашиваю, где, — негромко, но с хорошо слышимой угрозой в голосе повторил комэск.
Адамов смотрел в пол — похоже, он, как и командир эскадрона, в полной мере осознавал серьёзность ситуации. «Жаль, что ты из бывших, — подумал Семенов. — Назначить бы тебя взводным».
— Да он с Веселым и Котом напился, к вечеру приедет! — Буцанов упрямо старался сохранить шутливый тон. — Тебе Клюквин привет передавал.
— Пусть он приветы свои в ж… себе засунет! — взорвался Семенов.
На хозяйской половине тут же хлопнула дверь: кто-то поспешил оградиться от бранных слов и надвигающегося скандала.
— Ты почему пьянку допустил? — перешёл комэск на сдавленный шепот. — Ты почему своего бойца оставил?
— Так он же победил, имеет право отметить! — оправдывался комиссар. — Я его не у белых оставил, а у своих… Клюквин сказал, нормально всё будет…
Семенов обернулся к рядовым конникам:
— Вернуться в расположение!
Адамов и Вихрев, козырнув, ушли.
— Ты, Буцанов, с дубу рухнул, что ли?! — на лбу у Семенова дрожала вздувшаяся вена, желваки вздувались и опадали. — Ты что мне тут поёшь, комиссар?!
Буцанов и раньше видел комэска в таком состоянии. В прошлые разы это заканчивалось лобовой контратакой на превосходящие силы противника — или приказами о расстреле. Буцанов помялся и, шагнув к столу, уселся тяжело на лавку.
— Да что-то нашло, командир, — он опустил голову. — Пока с Клюквиным был, казалось, что и ничего такого… пусть боец отдохнёт…
— Ты понимаешь, что ты мне всю дисциплину, с таким трудом отстроенную, ломаешь?
— Прости, командир… Но он вернётся, никуда не денется…
Пшенкин объявился к вечеру, с разбитым лицом и без шашки.
Буцанов при виде его только крякнул и принялся торопливо перематывать портянки — что будет дальше, он уже догадывался.
— Докладывай по сути, — приказал комэск Пшенкину. — Коротко.
— Напоили, предлагали в карты играть на гурду, потом купить хотели, — самогонкой от казака разило за пять шагов, слова давались ему тяжело. — Я отказался, ну и вот!
Он задрал опухшее лицо.
— Виноват, командир, готов…
— Да вижу я, что ты готов! — оборвал комэск. — Только не в тебе дело! Ты весь эскадрон опозорил! Получается, что эти анархисты могут моих бойцов спаивать и избивать! Ложись спать, победитель!
В последнем слове прозвучала откровенная издевка.
— А мы поедем с этими гадами разбираться!
— Командир, как же так?! Я первым туда скакать должен!
— Остаёшься здесь, я сказал! Ты уже все, что мог, сделал!
Лукин молча тащил во двор седло и сбрую — седлать Чалого.
* * *
До Ореховки было четыре версты. Поднятый по тревоге первый взвод, отделение «Ангела смерти» и две лучшие эскадронные тачанки, на кованых рессорах, с пулемётами на новых стальных рамах, добрались туда за полчаса. Уже смеркалось.
Штаб Клюквина долго искать не пришлось, первый же встреченный на улице мужик указал на избу с ярко горящими окнами.
— Да вон…
Одна тачанка наставила пулемет на входную дверь, вторая развернулась пулеметом вглубь села, контролируя подходы к избе. С карабинами наперевес конники окружили штаб.
Семенов спрыгнул на землю, накинул вожжи Чалого на забор и, махнув рукой, пошёл ко входу. Сидор с рукой на перевязи, «Ангел смерти» и четверо «ангелят», двое из которых были вооружены ручными пулеметами Шоша и Льюиса, спешились и двинулись за ним. Комэск ударил ногой в дверь, она распахнулась, грохнув о косяк. В сенях, развалившись на раскиданной по полу соломе, шестеро здоровенных мордоворотов в новой одежде — очевидно, личная охрана Клюквина, при тусклом свете керосинки играли в карты. Они были пьяны, но при виде ворвавшихся людей, хватая винтовки, вскочили навстречу.
— Ложись, контра, а то всех на воздух подыму! — заорал Сидор, взметнув над головой гранату. Чёрные жерла пулеметов усилили впечатление. Винтовки со стуком попадали на пол, телохранители повалились рядом.
— Один сторожит, остальные за мной! — приказал Семенов и распахнул дверь в горницу, застав немую сцену, словно внезапно остановили спектакль и актеры застыли на полуслове и полудвижении.
Комната напоминала музей, а не крестьянскую избу: забитая дорогой старинной мебелью, шелковые занавески на окнах и тяжелые бархатные шторы. Трое замерли за растерзанным гулянкой столом, обратив бледные лица в сторону вошедших. Наверное, они ожидали худшего — группу белых диверсантов, но рассмотрев звезды на фуражках и красные ленты на кубанках, перевели дух и продолжили прерванные на половине движения. Молодая грудастая баба, с густо подведёнными глазами и намалёванными губами, державшая на весу стакан, донесла его наконец, до рта и, энергично влив в себя мутное содержимое, схватила с тарелки щепоть квашенной капусты — закусить. Цветастое платье щедро открывало голые плечи и значительную часть пышной груди.
Сидевший напротив неё комиссар Дементьев, смертельно напуганный и вжимающий голову в плечи, поднял ладонь с растопыренными пальцами, будто заслоняясь от ствола Семеновского маузера. Клюквин, развалившийся рядом с полуобнаженной красоткой, непринужденно обнял ее за голые плечи. Узкое бледное лицо с глубоко посаженными тёмными глазами и квадратной нижней челюстью ничего не выражало, будто вошёл повар со свежей порцией мяса. Было ясно: командир третьего эскадрона трезво оценил обстановку и решил не дёргаться попусту.
— Заходите, гости дорогие, — ровным тоном произнёс он, как будто действительно пришли званые и давно ожидаемые гости. — А чего это до зубов вооружились, будто воевать собрались? Здесь все свои! Давайте, ребята, поставьте что-нибудь веселое!
Последняя фраза была адресована двоим мужикам, застывшим у стоящего на сундуке граммофона. Одного, в яркой вышиванке, Семенов знал — это был Фёдор Горкин, ординарец Клюквина. Он схватился было за рукоять револьвера, но спокойствие командира, а может, в большей степени наведённое оружие и поднятая граната оказали своё воздействие, и он разжал пальцы. «Ангел смерти» быстро разоружил обоих, бросив выпотрошенные наганы под стол.
— Правильно! — в наступившей нервной тишине Семенов неторопливо убрал маузер в кобуру.
— Ну что, музыка будет, нет? — обратился Клюквин к замешкавшимся у граммофона бойцам. — Надо же гостей развлечь!
— Знаем, как ты гостей развлекаешь! — процедил Семенов. — Лучшего моего рубаку избили и ограбили! Сейчас я вам без музыки танцы устрою! Да под трибунал отправлю!
— Кого избили? — Клюквин изобразил полнейшее непонимание. — Кого ограбили? Федька, почему я не знаю?
— Да ничего особенного! — нехотя буркнул ординарец. — Поцапались ребята, потом сами разобрались. Всего и делов-то!
— Короче, давай сюда своих бандитов! — приказал Семенов.
Клюквин пожал плечами, кивнул Фёдору и тот вышел из комнаты.
— Садись, Ваня, поешь, — комэск-три широким жестом указал на обильный стол: картошка, жареное мясо, свежие овощи, соленья, хлеб, сало, кровяная колбаса…
— Хорошо живёшь! — заметил Семенов. Он сел к столу, но есть не стал, повернулся к своим:
— Поешьте по одному! Раз хозяин настаивает…
— Хорошее дело! — «Ангел смерти», не опуская нагана, схватил кусок хлеба, колбасу, начал жадно жевать.
— Мы и должны хорошо жить, — свысока ответил Клюквин. — Потому, что мы солдаты революции! Так, комиссар?
— Так, — послушно кивнул Дементьев.
Семенов ударил кулаком по столу — звякнули, подскочив, тарелки.
— Не так! Солдаты революции никого не грабят! И своих не бьют! Что вам мой Пшенкин сделал? Или он не боец революции?
— Это тот, который канаты ловко шинкует? — усмехнулся Клюквин. — Я смотрел. Ай-яй-яй. Вот шельмы! Теперь, Ваня, я понимаю, отчего кипит твой разум возмущённый! Но не портить же всем настроение из-за мелочей! Давай, Три Пётра, заводи музыку!
Граммофон кашлянул и затянул блеющим голосом: «Плачь, цыган». Сидор глянул на брата и нагайкой сбросил звукосниматель с пластинки, музыка смолкла. Так и сидели в молчании. Клюквин выпивал и закусывал, тискал свою красотку, иногда бросая на Семенова угрюмые взгляды. Но тот не обращал на это никакого внимания. Его люди насытились, но сам он к еде не притронулся, хотя желудок подвело от голода: никто не скажет, что комэск ел со стола негодяя!
Наконец, Фёдор вернулся, держа в руке длинные ножны, из которых вытачивало навершие рукояти.
— Вот, — положил он шашку на край стола, а сам подошёл к Клюквину, пошептал на ухо.
Семенов вытащил клинок, осмотрел и передал «Ангелу смерти».
— Гады эти где? Кот с Веселым?
Фёдор развёл руками.
— Не нашёл. Веются где-то.
— Ну вот, — оживился Клюквин. — И все дела. А ты стволами тыкать. Нехорошо. Выпьем на мировую! Паша, налей!
Дементьев разлил самогон по стаканам.
— У тебя что, комиссар на розливе? — мрачно поинтересовался Семенов.
— Нет, что ты! Партия у меня в почете, — с усмешкой ответил Клюквин. — Просто мы друзья. Сдружились, понимаешь ли, не разлей вода. А друзья разве считают — кто кому налил? Давай, выпьем! Мы же во всем разобрались!
— Э, нет, — сказал Семенов. — Не во всём. Согласно революционным законам грабителей следует расстрелять перед строем или, если это тебе легче, сдать в полк, в трибунал!
Клюквин поморщился.
— Расстрелять, трибунал… Слушай, ну вот что ты такой упёртый… Если собака чабана сожрет курицу в соседней деревне, разве он станет ее стрелять? Так, поругает для вида! Я их тоже завтра поругаю перед строем, честное красноармейское…
— Так они у тебя собаки? То-то, смотрю, ты их кормишь лучше, чем комиссара! У него обычный наган, а у собак заморские пистоли! И у тебя, вижу, такой же…
— Не горячись, успокойся! Нам делить нечего! Давай подружимся, Ваня!
Держа руки перед собой (дескать, видишь, никакого подвоха), Клюквин пересел к Семенову, обнял за плечи, но тот резко освободился.
— Укрепим, так сказать, фронтовое товарищество… Да будем вместе дела делать… Не пожалеешь!
Он выпил, закусил куском сала, показал взглядом:
— Угощайся. Сала-то, небось, давно не ел?
Семенов встал.
— Мне жировать не с чего. Вся страна ремни-то затягивает! Сам товарищ Ленин не каждый день досыта кушает!
Клюквин расхохотался.
— Наивный ты, Ваня, ну прям как ребёнок! Хочешь, я тебе Надьку отдам на неделю, только с возвратом…
Грудастая красотка многообещающе улыбнулась. Край ее стакана был густо измазан помадой.
— А хоть и совсем забирай, — великодушно махнул рукой Клюквин. — Для боевого друга ничего не жалко. И вот ещё в придачу, бери!
Он вынул из нагрудного кармана золотой «Брегет» с цепочкой и протянул Семенову.
— А насчёт Ленина не беспокойся, не голодает он! И фазанов ест, и стерлядку паровую, мне ребята расска…
— Бац! — зубы комэска-три лязгнули, чугунный кулак Семенова сбил его со стула, и он с грохотом упал на пол.
— Ах ты, сука! — вскочив, Клюквин выхватил кольт из желтой фасонистой кобуры. Семенов схватился за свой маузер, но он не успевал, и комэск-три выстрелил первым. Грохот мощного патрона заложил всем уши, но Сидор успел ударить по руке нагайкой, пуля ушла в пол, а оружие отлетело в сторону. «Ангел смерти» быстро подхватил его и сунул за пояс.
В последний миг Семенов сдержал палец на спуске. Наступила мертвая тишина. Клюквин, морщась, баюкал ушибленную кисть, а маузер был направлен ему в грудь. Бесконечные секунды растянулись, нагнетая смертельное напряжение. В груди Семенова бушевала ярость, она рвалась наружу — через руку, держащую оружие, через ствол маузера, но упиралась в патрон и вырваться не могла, а потому отдавалась назад, сдавливала сердце и распирала голову. Ее надо было выпустить. Длинный тонкий ствол качнулся в сторону, грохнул выстрел, четвертная бутыль со звоном разлетелась вдребезги, обрызгав Дементьева и Надю самогоном и обдав их осколками. По столу, огибая тарелки и миски, потекла мутная, остро пахнущая жидкость. На щеке комиссара выступила кровь, он смахнул ее ладонью, но только размазал по лицу.
— Ты что здесь богуешь? — зловеще процедил Клюквин. — Я думал — за тобой сила, а ты голый! Или на две тачанки понадеялся? Да тебя мои ребята в капусту порубят!
— Испугал! — усмехнулся Семенов. — В Кривой балке весь мой эскадрон дожидается! Как выстрелы услышат… Иди, мразь!
Ухватив притихшего Клюквина левой рукой за сорочку, а правой сунув маузер под челюсть, Семенов потащил его на крыльцо. По дороге шепнул:
— Ошибешься — с удовольствием вышибу тебе мозги! А мы уйдём по-любому!
Вокруг штаба уже собрался клюквинский эскадрон. Но с первого же взгляда командир «Беспощадного» понял: уйти им не помешают — настроение у бойцов не то. Клюквинцы выглядели растерянными и не знали, как себя вести. Все уже осведомлены о причинах резких действий «Беспощадного» и понимали, что правда не на их стороне. А если ещё дойдёт до пальбы по своим, то дело кончится расформированием эскадрона и расстрелами… Ко всему прочему, наставленные на них «Максимы» тачанок, и ручные пулемёты «ангелят» охлаждали боевой дух и не располагали к необдуманным действиям, а печальное положение командира ставило в оценке ситуации завершающую точку.
— Все в порядке! — крикнул Клюквин с крыльца. — Наши гости уже уходят. Я их провожу и вернусь. Никто не скачет следом!
На всякий случай, комэска-три запихнули в тачанку и на ходу выбросили в степи уже далеко за околицей, когда стало ясно, что их никто не преследует. Клюквин долго смотрел вслед, а потом сплюнул и, скособочившись, пошёл обратно.
Когда приближались к Сосновке, Иван Семенов придержал коня и подождал Сидора:
— Спасибо, братуха, ты мне жизнь спас!
— Третьего дня ты мне, теперь я тебе, — ответил Сидор. Повязка на его плече пропиталась кровью. — Квиты будем!
— Какие счеты между братьями! — скупо улыбнулся Иван.
Когда прибыли в расположение, то оказалось, что «Беспощадный» находится в полной боевой готовности, и комиссар Буцанов уже собрался вести его на логово Клюквина. Семенов скомандовал отбой и никак этот факт не прокомментировал, но про себя действия комиссара оценил и одобрил.
Глава 2
На гражданской войне только пушки в цене…
По небу плывут белые облачка, свежий ветер — как привет из мирной жизни, густо пронизан запахом вызревающих злаков. Продовольственный обоз, прибывший позавчера, был на редкость наварист: не только мука и лук, как обычно, но ещё и перловка, и квашеная капуста, и свёкла, и даже немного тушенки. В такую погоду да при таких обстоятельствах, пришедшее из штаба полка сообщение о том, что в связи с выравниванием линии фронта эскадрон будет отдыхать несколько дней, а то и неделю, откликнулось в красноармейцах давно забытым спокойствием и умиротворением. Выпадали и раньше «Беспощадному» такие дни — считай, краткосрочный отпуск, только редко. И каждый раз после этого случалась настоящая мясорубка, перемалывающая четверть, а то и половину эскадрона. Но о плохом в такие моменты не думается, особенно когда сошлось одно к одному: погода, постой в дружественно настроенном селе, продвижение по всему Южному фронту, предвещающее победу Мировой революции.
— Чем займем людей, Иван? — спросил Буцанов. — Соревнования были, учения постоянно идут, надо бы им праздник устроить…
— Самое время назначить банный день, — ответил Семенов. — Пусть ребята расслабятся и отдохнут — кто знает, сколько кому еще жизни отмерено…
Комиссар это решение одобрил. Впрочем, они жили душа в душу, и разногласий между командирской и партийной властью практически не было. Такое взаимопонимание случалось редко — чаще командир и комиссар грызлись, как кошка с собакой, писали друг на друга рапорта и ставили палки в колеса. И все ради того, чтобы доказать — кто главней…
— Мы тут с комиссаром посовещались и решили вечером устроить праздник по случаю наших побед над белой гидрой по всему фронту, — объявил комэск на утреннем построении.
— А также в честь храбрости, верности делу революции, соблюдения строгой воинской дисциплины и высокой сознательности бойцов «Беспощадного», — торжественно добавил Буцанов. — А сейчас — банный день!
— Ура-а-а-а! — раскатисто прокричал строй.
— А праздник с самогонкой? — звонко выкрикнул кто-то. Семенову показалось, что это Васька Сергеев — известный бузотер из третьего взвода.
Вопрос был справедливый: какой же праздник «насухую»?
Комэск и комиссар переглянулись. Буцанов кивнул: дескать, не возражаю.
— Раз комиссар согласен, то и я не против, — сказал Семенов.
По рядам пронёсся одобрительный гул.
— Но чтоб себя блюли и меру знали! — добавил он строго. — Под ответственность взводных командиров!
— За малейший проступок вводится сухой закон, — подытожил Буцанов.
— Правильно, комиссар, — кивнул Семенов. — Так что, гулять — гуляйте, а за порядком присматривайте!
— Товарищ командир! — раздалось из строя. — Разрешите обратиться?
— Разрешаю.
Строй расступился, вышел невысокий скуластый боец в стареньком, но чистом и отутюженном кителе.
— Мы тут с мужиками покумекали, — сказал боец. — Сейчас дичи в лесу много. Дозвольте… то есть, разрешите охоту снарядить.
Семенов улыбнулся.
— Сам с утра подумывал… да потом патронов жалко стало… Ну, так и быть, — махнул он рукой совсем уж по-свойски, будто с приятелями договаривался. Бойцам это нравится.
— Только не из винтовок шмаляйте, а то людей постреляете. Ружья возьмите, выберите самых метких: от взвода по два человека, не больше. И рыбалку заодно организуйте. Ушицы поедим.
Бань в Сосновке — чуть не в каждом дворе. Выбрали получше да почище, на каждый взвод, отрядили бойцов на заготовку дров и веников. Через пару часов над трубами курился дым, бойцы по очереди заходили в маленькие избушки, откуда выскакивали красные, распаренные, исхлестанные вениками, с криками обливались холодной водой из колодца и, одевшись, садились в тенек, расслабленно курили, травили байки и громко хохотали.
Охотники разошлись по окрестным перелескам бить фазанов и зайцев, рыбаки рассыпались по берегу удить рыбу. Трое самых заядлых, пользуясь всеобщим благостным настроем, отпросились на озеро в полутора верстах к северу, под самой линией фронта: местные раззадорили их байками про водящихся в озере гигантских сомов. Те, кто с купеческой жилкой, предались радостям свободного обмена: меняли у сосновцев гуталин на сало, муку на соль и чай, по курсу два к одному — сэкономленную перловку на выманенную из крестьянских запасов гречку.
Иван позвал к себе Сидора — посидеть, побалакать за жизнь. Поддавшись общей благодушной атмосфере отдыха, братья устроились возле штаба, под развесистой шелковицей, за столом с горячим самоваром и кусочками колотого сахара в расписной плошке. Душевно почаевничали и уже собирались идти париться, когда быстрым шагом во двор вошел Буцанов — в расстёгнутом кителе, хмурый и злой.
— Что случилось? — Семенов сразу догадался: комиссар пришёл с плохой вестью. — Докладывай!
Комиссар присел на колченогую табуретку, оглянулся — не слышит ли кто, повернулся к столу.
— Только что сообщили: в бане увидели у Федунова на шее золотую цепочку с крестиком, — сказал Буцанов. — Он ее сразу снял, но Петрищев заметил и сигнализировал. И знаешь, у него ведь всегда физиономия кислая, а тут прямо просиял весь!
— Так-так-так, — Семенов вздохнул, потёр ладонью лицо. — Не о Петрищеве речь… Это какой Федунов? Такой невзрачный, вроде как пришибленный? Молчит всегда?
— Ну да. Ты ещё ему сапоги с френчем отдал. Себе не взял, а этому…
— Точно… я и забыл… Так откуда у него золото, комиссар? Он же крестьянин, из бедноты, золото не то, что в руках не держал — даже не видел!
— Вот то-то и оно, — Буцанов посмотрел исподлобья на комэска. — Боюсь, дело тут нечистое…
Семенов отодвинул от себя недопитую кружку.
— Лукин!
Ординарец, поправляя на ходу ремень, подбежал к столу.
— Иди к Коломийцу, скажи, чтобы задержал Федунова из второго взвода.
— Понял, — кивнул Лукин. — И что с ним делать?
— Пусть дознается, откуда у него золотая цепочка с крестиком.
— Есть! — ординарец исчез.
* * *
Когда-то в эскадроне был свой особо уполномоченный ЧК, но потом его убили, а нового не прислали. С тех пор командир комендантского отделения Фёдор Коломиец выполнял его функции: и агентурную работу вел, и дознание, и приговоры в исполнении приводил, полностью оправдывая прозвище «Ангел Смерти».
Он, не раздеваясь, валялся после баньки на неразобранной кровати, мрачно глядя в потолок — то ли дремал с открытыми глазами, то ли думал какую-то невеселую думу. Впрочем, других дум у него и не бывало.
Выслушав принесённый Лукиным приказ, Коломиец поднялся, потянулся, вытащил из-под подушки наган, сунул в лежащую рядом на табуретке кобуру, перепоясался. Кивнул на сапоги, покрытые расправленными портянками, так делается на случай возможной тревоги: сунул ноги — и уже обут.
— Как знал, — хмуро сказал он. — Слишком всё было хорошо. Так не бывает.
Федунова, прямо из бани, краснолицего, с налипшим на лоб ошмётком берёзового листка, привели в дальний заброшенный сарай, который Коломиец давно уже присмотрел для таких случаев.
Один из «ангелят» подошёл к командиру, протянул улику, зажатую между большим пальцем и мизинцем. Остальные пальцы были отсечены, судя по тому, как выглядел срез — умелой хорошо наточенной шашкой. «Ангел Смерти» взглядом показал на перевёрнутую бочку: сюда клади. Крестик глухо стукнулся о дубовое днище, сверху золотой змейкой упала цепочка.
Второй конвойный, веснушчатый малый с перекинутой через плечо пулемётной лентой, подтолкнул застывшего у входа арестованного:
— Что встал, иди!
Федунов вышел на свет, падавший в расселину прохудившейся крыши. Всё такой же вялый, будто не осознающий до конца — во что вляпался.
— Рассказывай, — велел Коломиец.
Маленький, щуплый, невзрачный человечек поежился, подождал, не будет ли уточнений. Не дождался, но переспрашивать не стал. Пожал плечами, помолчал. Наконец, разжал слипшиеся губы.
— Бабкина цепочка, — сказал сиплым голосом и закашлялся.
Коломиец железной ладонью похлопал его по костлявой спине.
— Бабки Прасковьи, — продолжил Федунов. — Она из купеческих была. Мне завещала.
Конвойный с покалеченной рукой усмехнулся и вернулся к двери, стал рядом с товарищем. Тот тоже недобро улыбался.
Обойдя вокруг Федунова, «Ангел Смерти» остановился, смерил его бесстрастным, усталым взглядом с головы до ног.
— Померла, значит, бабка?
— Померла. Ещё в шестнадцатом годе.
— И ты, значит, хочешь мне втюхать, что ты в своей Нищебродовке не продал бабкино золото, не обменял на мешок муки… а хранишь в память о любимой бабке? И никто до сих пор этого золота на тебе не видел. Так?
Федунов кивнул.
Коломиец расстегнул кобуру, достал наган, спросил:
— Значит, ты голубых кровей? Из кровососов-эксплуататоров трудового народа? Может, ты дворянин?
«Ангелята» рассмеялись.
— Да нет, нет! — испуганно открестился Федунов. Он не знал, в чем лучше признаваться, но прекрасно понимал: если его отнесут к классовым врагам, то конец наступит быстрей и печальней, чем в любом другом случае.
— Знаешь, сколько я всякой контры допросил и в небесную канцелярию отправил? — зловеще процедил Коломиец.
— Знаю, — ответил допрашиваемый и на глазах сгорбился, уронил плечи.
— Все правду рассказали, все. Никто слова не утаил! А ты что мелешь? Ты себя-то в зеркале видел? Или меня дураком считаешь? Хочешь, чтобы я за тебя всерьез взялся?! Откуда золото, сука!
Облизав губы, Федунов попробовал ответить, но не смог произнести ни слова. Со второй попытки все-таки справился.
— В лесочке офицер… Убитый… землёй присыпанный… ну, я и снял с него… всё одно пропадать же…
— Где?
— Что где?
— Офицер твой, — Коломиец спрятал оружие в кобуру.
Федунов немного оживился.
— А, так там… если к реке идти по-над полем и, не доходя, свернуть в лес — вот как раз там в овражке небольшом… лежит…
— Сбегай, проверь, — бросил Коломиец веснушчатому конвоиру.
В овраге, на краю перелеска, действительно нашёлся полуразложившийся труп белого офицера. Следствие было закончено. За мародёрство красноармейцу Федунову полагался расстрел.
Выслушав доклад Коломийца, комэск раздосадовано повёл головой.
— Всё-таки так, — сказал он задумчиво. — Всё-таки так…
Прошёлся по комнате.
— Сюда его, — приказал. — Остальные свободны.
Сидор и ординарец вышли один за другим, не говоря ни слова. Всё было понятно и так — лучше отмолчаться, переждать нехорошее завершение этого дня, начинавшегося с белых облачков на небе и банных радостей.
Привели Федунова. Он стоял у двери, подавленный и насквозь усталый, даже лицом схуднул. Могло показаться — не спал несколько ночей.
— Садись, — Семенов указал красноармейцу на стул.
Тот сел на краешек.
— Как же так? — спросил Семенов. — И, главное, зачем она тебе, эта цепочка?
Федунов пожал плечами.
— Знал ты, что за мародёрство положено?
Федунов кивнул.
— И всё равно позарился?
Комэск обвёл взглядом комнату, как бы ища кого-нибудь, кто поможет ему разобраться. Но в комнате не было никого, кроме него и человека, так глупо распорядившегося собственной судьбой.
— Слушай, Федунов, я же тебе одежду отдал почти новую. Сам не взял, тебе отдал. Вооружён ты нормально. Провиантом не обделен. Скажи ты мне, именем революции, какого беса сдалась тебе эта золотая цацка? На что она? Хоть убей, не понимаю!
Повисла тяжёлая непроницаемая тишина.
— Отвечай, — комэск навис над сидящим бойцом.
— Да я, командир, не иначе, из-за того и оступился, — тихо ответил Федунов.
— Так-то мне золото-серебро всегда было по барабану, — он поднял взгляд на Семенова. — А как приоделся, захотелось ещё чего-то, в прибавок. Вот и не удержался… Потом о золотых часах стал мечтать, — добавил он, помолчав.
— Что?! — переспросил комэск. — О чём мечтать?
— О часах. Золотых. На крайняк, серебряных…
— Ах ты гад! — комэск замахнулся, но в последний момент сдержал кулак.
— Значит, после победы Мировой революции и уничтожения класса кровопийц, ты бы сам в кровопийцу превратился?! На хорошей жратве да в крепкой одежонке, ты бы и часы золотые потребовал, и выезд вороных с каретой, и дом, как у моего барина?! Только для этого других бы разорять пришлось! И опять богатеи да обделенный народ?! Опять эксплуатация?! А ради чего тогда все это?!
Семенов уже кричал во весь голос, как всегда в сабельной атаке. Потом замолчал, махнул рукой, отошел к окну, постоял молча, крикнул:
— Буцанов, Коломиец!
Когда они вошли, уже обычным тоном, сказал:
— Заседание суда пройдёт здесь. Прямо сейчас. Лукин, садись протокол писать!
Протокол был коротким, как, впрочем, и приговор:
«Революционный военно-полевой суд в составе командира эскадрона „Беспощадный“ Семенова И.К., эскадронного комиссара Буцанова П.О. и командира комендантского отделения Коломийца А.Т. приговорил Федунова И.Н., опозорившего мародерством звание красноармейца, к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно».
Впрочем, подумав, Семенов решил исполнение немного отсрочить.
— Не надо ребятам праздник портить, пусть догуляют. Потом… А этого отведите под арест…
— Товарищ командир, — вдруг подал голос приговоренный. — А можно и мне поесть напоследок да самогонки выпить? Я ведь с ребятами за Сосновку хорошо дрался… Это я потом скурвился, соблазна не выдержал…
Семенов только рукой махнул. Когда Федунова увели, комэск долго сидел возле окна, глядя, как в соседнем дворе бойцы затеваются варить уху: расселись вокруг вскипающего над костром, подёрнутого паром, чугунного котла и чистят рыбу. Трое — специально приготовленными, заточенными изнутри подковами, остальные пытаются чистить шашками. Смеются, поторапливают друг друга: вода вот-вот вскипит, а рыбная куча, выросшая на расстеленной перед костром дублёной шкурой — приличная.
— Давай, поворачивайся, кацапня! — дразнит сослуживца дончак. — Да гляди соседу потроха заодно не повыпускай.
— Да я третью дочищаю, пока ты со своим мальком возишься!
— Это твои, что ль, с жабрами плавают?
«Вот ведь устраивается новая жизнь, рано или поздно устроится, никуда от неё не деться, потому что нету другого пути, всё остальное тупик и провал, — тяжело размышлял Семенов. — Но как же сильна эта человеческая слабость, тяга урвать, прихватить, разжиться впрок… Контру-то мы порубим, а вот что с такими федуновыми делать?! Как эту алчность людскую искоренить, вытравить без жалости? Иначе ведь мы никогда не победим… Надо, конечно, личным примером воспитывать… Но я Федунову пример показал, а не подействовало…»
Как искоренить людскую алчность, он так и не придумал.
— Лукин! — позвал комэск, услышав, что ординарец вернулся в дом и копошится на кухне. — Распорядись Федунову поесть отнести! И самогонки кружку пусть нальют…
А себя мысленно успокоил: «Ничего, при коммунизме все сознательными станут, никто в три горла жрать не захочет. Особенно за счет других людей…»
Но червячок сомнения, копошащийся в душе, не успокоился.
Через три с половиной часа, на закате, когда июльское небо затопили сочные красные переливы, эскадрон был созван по тревоге и выстроен конным порядком на южной околице Сосновки.
Федунова, босого, в одном исподнем, вывели из-за угла крайней избы. Комендантское отделение в полном составе — бойцы с карабинами, Коломиец с наганом наголо — отконвоировали Федунова вдоль взволнованно загудевшего строя. Они остановились на разбитой обочине дороги, «Ангел Смерти» отвёл приговоренного в поле, на десять шагов.
Дождавшись команды «Эскадрон, смирно!», комэск в напряжённой тишине, нарушаемой лишь вечерними звуками, обычными для любого деревенского вечера: где-то запасали на утро воду из колодца, где-то подметали двор, где-то рубили дрова для печи, — выехал перед строем.
— Бойцы Красной армии! — торжественно провозгласил он, выпрямляясь в седле. — В наши ряды проникла зараза по имени мародёрство. Красноармеец Федунов был уличен в ношении чуждого нам символа — золотого крестика на цепочке, и под следствием признался, что снял его с убитого белого офицера. Красноармеец Федунов знал, что любые найденные на поле боя ценности, кроме оружия, следует сдавать по инстанции в пользу молодой Советской республики, претерпевающей жестокие муки от блокады и интервенции…
Он обвёл взглядом притихших, моментально растерявших праздничное настроение конников.
— С этой заразой я буду сражаться до последнего вздоха! А нужно будет, и с того света продолжу… За мародёрство, позорящее звание красноармейца, Игнат Федунов приговорен к расстрелу!
Он повернулся к комендантскому отделению, напротив которого понуро стоял Федунов.
— Именем революции, приговор привести в исполнение!
Федунов зажмурился и наклонил голову еще ниже, так, что подбородок упёрся в грудь.
Коломиец негромко и буднично подал команды:
— Отделение, заряжай!
Зловеще защелкали затворы, досылая в патронники желтые цилиндрики с обманчиво безобидными остроконечными конусами на концах.
— Отделение, цельсь!
Отработанным жестом винтовки были вскинуты к плечам, мушки привычно нашарили грудь приговоренного. По сложившемуся обычаю, в голову не стреляли — промахнуться легче, да и больше измажется все вокруг.
— Отделение, пли!
— Ба-бах-бах-бах! — грохнул и эхом рассыпался слаженный залп из десяти стволов. Изрешеченный и отброшенный пулями Федунов взмахнул руками и опрокинулся навзничь. Коломиец быстро подошел и произвел лишний, но необходимый по протоколу, добивающий выстрел из нагана. Все, военно-полевое правосудие свершилось!
Несколько коней, не ожидавших стрельбы посреди спокойного тихого вечера, нервно храпели, вставали на дыбы и рвались вперед.
— Тише, Леший. Стоять, Звездочка! — послышались голоса успокаивающих их конников. Семенов скомандовал, строй рассыпался и бойцы отправились к местам ночлега.