— Третий эскадрон, спешиться! Сдать назад!
Клюквинцы послушно выполнили команду, почти прижавшись спинами к стволам «Беспощадного».
Видя, что все идет по плану, командир полка развернул коня и рысью поскакал в сторону штаба. Комиссар и начштаба последовали за ним. Горюнов напротив — остался и подъехал ближе к месту развивающихся событий, стал рядом с Семеновым.
Чоновцы собрали сложенные на земле шашки и карабины, отнесли в тачанку, прошлись вдоль строя, обыскивая каждого арестованного. Изъятый арсенал пополнился несколькими наганами, браунингами и кинжалами.
Клюквин лежал перед людьми, которыми ещё недавно командовал, выкинув в их сторону руку с маузером — как будто хотел проявить последнюю властную волю и рявкнуть: «Что же вы, трусы, делаете?! Зачем оружие отдали?!» Но все его команды остались в прошлом.
Боец ЧОНа остановился над трупом, высвободил пистолет из не успевшей окостенеть кисти, перевернул ногой на спину, принялся обыскивать. Часы, портсигар, набитый какой-то мелочёвкой бархатный мешочек — всё полетело на землю. Из-за голенища хромового сапога вылезла инкрустированная финка, чоновец передал ее и маузер подошедшему командиру.
— Куда его, товарищ Петров?
— Пусть полежит пока, не убежит…
Горюнов нагнулся к Семенову.
— Пойдём, посмотрим поближе. Полезно бывает…
Спешившись, они неторопливо шли вдоль утратившего бравый вид строя клюквинцев, внимательно всматриваясь в их лица. Лица были разные. Были испуганные, растерянные, но были и злые. Некоторые смотрели с вызовом, с типичной уркаганской бравадой — то ли красовались друг перед другом, то ли просто выказывали звериное нутро.
— Герои? Ну-ну! — зловеще процедил сквозь зубы Горюнов. — Ничего, я еще увижу, как вы в штаны наложите!
Почти в конце строя, низко опустив голову, стоял комиссар Дементьев. У чекиста заиграли жевлаки.
— В глаза смотри, иуда! — сказал он со злостью. — Довёл эскадрон до ручки, а теперь сироту казанскую изображаешь?
Дементьев молчал. Горюнов сорвал с комиссара фуражку, резкими движениями, с мясом выкорчевал звездочку.
— Где ты был? Куда смотрел? Отвечай! Весь эскадрон в анархистов и бандитов превратился, а ты молча за этим наблюдал?! Бандитским комиссаром стал?! Ну, и ответишь вместе с ними!
Криво нахлобучив фуражку на комиссарскую голову, Горюнов двинулся дальше.
С самого начала операции Семенов высматривал среди конников третьего эскадрона Веселого и Кота, но так и не увидел. Сейчас, шагая за чекистом вдоль строя, убедился: лихой парочки здесь нет.
— Где Кот с Весёлым? — спросил он, выбрав ссутулившегося седого конника, с понуро опущенной головой.
Но тот лишь молча покачал головой — не знаю, дескать.
Услышав вопрос, Горюнов обернулся и стал внимательно наблюдать за дальнейшим ходом дознания.
— Где Веселый и Кот?
— Веселый и Кот где?
Продвигаясь вперед, Семенов спрашивал теперь каждого. В ответ — молчание, опасливое и недоверчивое. Некоторые, похоже, действительно не знали. Но большинство отвечать боялось: чем обернется их разоружение и грядущий трибунал, пока не понятно, а чего ждать от Веселого с Котом — и от тех, кто связан с ними общими преступлениями, все знали очень хорошо.
— Языки проглотили, контра?! — не выдержав, крикнул Горюнов. — Да я вас сейчас под пулемёты!
Он показал на застывшие с флангов тачанки.
— Положу прямо здесь, без всякого трибунала!
Но третий эскадрон молчал.
— Ладно, сейчас нам иуда все расскажет! — Горюнов вынул маузер, вернулся назад и, схватив Дементьева за ворот гимнастёрки, выдернул из строя, толкнул к насыпи, взвел курок.
— Ну, бандитский комиссар, где твои лучшие бойцы?! Где Кот и Веселый?
Дементьев разлепил ссохшиеся губы, откашлялся, будто проверяя, сможет ли говорить.
— Кот раненый, на хуторе отлеживается, — ответил он еле слышно, сверля глазами землю. — Веселый с ним.
— На каком хуторе? Где?
— Хутор Волчий, — уже бывший комиссар говорил сипло, еле слышно и чем дальше он говорил, тем отчётливей в голосе чувствовалось предчувствие близкой смерти.
— В версте от Ореховки, там… за леском… — закончил он, как будто прислушиваясь к самому себе и не понимая — зачем он произносит эти слова, которые ничего уже не изменят.
— Кто с ними? Сколько человек? — наседал Горюнов, больно тыча маузером в комиссарскую грудь.
— Восемь… — продолжил Дементьев. — Не наши… То есть, наши, но не из списочного состава…
— Какие же это «наши», если они не входят в эскадрон?! Ты что, совсем партийную совесть потерял?! Какие они тебе «наши»?!
В ярости Горюнов повернулся к Семенову.
— Видишь, комэск, какие дела? Доходила до меня такая информация, только я не мог поверить! Этот гад Клюквин среди красного эскадрона свой собственный бандитский отряд создал! Который не командованию, а ему подчинялся, только его приказы выполнял! А он им за это привилегированное положение: и новенькая одежда, и лучшее оружие, и еда сытнее, и дисциплина слабей! А наш комиссар, стало быть, с ними политико-воспитательную работу проводил!
Он снова повернулся к Дементьеву.
— Ну, спасибо, иуда!
Горюнов резко вскинул руку и выстрелил. Пуля опрокинула Дементьева на спину, прошла навылет и, отрикошетировав от насыпи, с визгом ушла в небо.
Стоящие на путях чоновцы, матерясь, шарахнулись в стороны.
— Ты что, обалдел?! Своих побьешь!
Но Горюнов не обратил на крики ни малейшего внимания. Он смотрел, как подергивались ноги бывшего комиссара, как руки, не чувствуя боли, судорожно хватали острую щебенку насыпи.
— Что, гад, не сладко? Надо было свой партийный долг выполнять! Тогда бы и сам жил, и эскадрон сохранили! — чекист подошел вплотную и выстрелил ещё два раза. Дементьев затих.
Горюнов спрятал маузер в кобуру, одернул кожаную куртку и обратился к окаменевшему строю:
— Собаке — собачья смерть! Так будет с каждым, кто изменил присяге и предал советскую власть! Кто хочет жить — подумайте, как будете искупать свою вину, что расскажете нам о тайных заговорах и предательских планах!
Потом повернулся к командиру чоновцев.
— Разоруженные предатели передаются под вашу ответственность! Отведите пока в депо, к вечеру придет состав, доставите в штаб фронта!
Вечером была гроза, арестованных грузили в подогнанные к станции теплушки под проливным дождём, под надсадные удары грома.
О дальнейшей их судьбе Семенов не узнал. Знал только, что к нему, на перевоспитание и для искупления вины кровью, никого не направили. Скорей всего, возобладала первоначальная позиция чекиста, и трибунал посчитал, что все заслуживают расстрела.
В «Беспощадном» поговаривали, что избежавших «вышки» клюквинцев могли направить в другой полк. Семенов этих слухов не оспаривал. Хотя сам был уверен, что всех проштрафившихся пустили в расход. Но это было справедливо, ибо революцию можно делать только чистыми руками!
* * *
Когда вернулись в расположение и не очень сытно поужинали, уже смеркалось. Люди устали — сказывалось нервное напряжение: все-таки своих разоружили и ЧОНовцам сдали… Сейчас бы разрешить по стакану самогонки для расслабления, да объявить отдых до утра. Но откладывать операцию было никак нельзя. Не исключено, что бандиты ждут гонца от Клюквина, или сами собираются утром присоединиться к эскадрону — любое нарушение плана могло вызвать подозрение — тогда ищи-свищи их в степях да перелесках…
Семенов дал два часа на отдых, затем первый взвод и комендантское отделение — ударная сила эскадрона «Беспощадный» — выдвинулись к цели. На месте, рассчитал комэск, если не торопиться и соблюдать тишину, должны быть аккурат после полуночи. Внезапный налёт лучше проводить перед рассветом — и сон крепче, и бдительность часовых ослаблена… Авось обойдется без перестрелки!
В лесу, за которым, судя по карте, их ждал хутор Волчий, сделали привал. Послали вперед наблюдателей, обмотали копыта коней мешковиной, чтобы легче отличать своих, повязали на левую руку белые тканевые лоскуты. Выждали, пока ночь стала сереть, и медленно двинулись вперед. Отборные кавалерийские кони умнее иного человека: перестали фыркать и трясти гривами и как будто даже поступь их сделалась мягче. Узкий месяц едва светил в вышине, растворяясь в лучах еще невидимого на земле солнца.
— Все тихо! — доложили наблюдатели. — Никакого движения, часовые если и выставлены, то скорей всего дрыхнут…
Осмотрелись. Вот он, Волчий! Всего четыре домика — рассыпались по склону сразу за опушкой леса. Ниже, к излучине реки — огороды. Выше — пасека.
Все приказы были отданы ещё в штабе, роли распределены. Каждый знал, как действовать.
Спешившись и привязав коней к деревьям, группа Ангела Смерти вошла в хутор. Рассыпались по двое на каждый дом. Пшенкин, Петрищев и остальные бойцы верхом двинулись следом, забирая по краю, охватывая Волчий живым кольцом, словно на облавной охоте.
Собака залаяла и тут же, надсадно кашлянув, умолкла, будто подавилась собственным лаем. Или костью поперхнулась. Комэск отправил Сидора к дальнему дому, сам с двумя бойцами остался на месте.
Звуки, доносившиеся из темноты, непривычное ухо вряд ли связало бы с боевой операцией: тяжкий вздох, скрип двери, стукнула створка окна, чьи-то подошвы грузно приземлились на землю, кто-то поскуливает — возможно, приснилось страшное. Но Семенов, удобно устроившись в седле и вслушиваясь в погожий июльский рассвет, отмечал: сняли часового, вошли в первый дом, во второй, взяли кого-то, выволокли с кляпом во двор… Но вот со стороны ближайшего к лесу дома грянули, почти сливаясь в один, два выстрела. Гулко прокатилось вдоль реки эхо, испортив вроде бы тихое деревенское утро.
Комэск, держа маузер наготове, пустил Чалого на выстрелы, зорко всматриваясь в заметно редеющие серые сумерки, чтобы не пропустить фигуру без белой повязки. Но навстречу ему, убирая оружие в кобуру, со двора неторопливо вышел Ангел Смерти.
— Задание выполнено, товарищ командир, — сказал он. — Тут двое дёрнулись, пришлось успокоить.
— Остальные что?
— Взяли чисто. В тёпленьких постельках…
— Кот и Весёлый задержаны?
— А то. Лично вязал, — он развёл руками. — Ну, и приложился слегка. Для революционного воспитания!
Комэск только крякнул, но ничего не сказал. Коломиец свое дело туго знает, его учить — только портить!
Ангел Смерти залихватски свистнул, и подлинная картина происходящего в тот же миг проявилась: хутор мгновенно ожил, от соседних домов в его сторону двинулись бойцы, подталкивая перед собой захваченных в плен клюквинцев — босых, в исподнем, руки связаны за спиной, во рту кляпы. Восемь человек. У некоторых разбиты лица, у одного на месте глаза пунцовый пузырь. Веселый то и дело оглядывался, вертел головой, стараясь разглядеть — какие силы у семеновцев, да как расположены: видно, прикидывал, как уйти. Блатные никогда не оставляют надежды на побег. Кот ковылял рядом, кособочась и прихрамывая, грудь его была перевязана бинтом.
— Ох, сдается мне, я знаю, чья это пуля тебя достала, — холодно проговорил комэск. — Ты не из тех, похоже, кто привык дела до конца доводить! А меня батя покойный учил: недоделанное дело бедой обернется. Потому я на коне, а ты стреноженный! Так-то…
— Да это всё наш умник белогвардейский, Челюсть, — отозвался Кот. — Хрен бы его взял! Я и не знал, куда он гранаты бросает… Потом только… Ну, он свое получил, да и мне ни за что досталось! А ведь я даже пистоля не вынул! Но ты молодец! Ничего не скажу — ты лучше меня стреляешь, сдаюсь…
— Это ты про что рассказываешь? — недобро скривил губы Семенов. — Про соревнования наши? Или про то, как меня чуть на куски не разорвали?! Если б живот не схватило, я бы так в кровати и остался!
— Сироту казанскую разыгрывает, сука! — зло сказал Петрищев.
— Так говорю же, братцы, ошибка вышла! Короче, дело житейское… Пошумели, постреляли. Война кругом. А на войне и не такое случается! Все живые, вот и нас зацапали! Вы еще в выигрыше!
— А ребят наших закололи, это ничего?! — бойцы «Беспощадного» зароптали, кто-то щелкнул затвором. Кот огляделся, пожал плечами вроде как обиженно, сплюнул. — Ну, банкуйте, ваша сила! Я все честно обсказал, как было.
— Значит, ты и ни при чем? А Челюсть-то кто такой? И как он с тобой в Сосновке оказался? — спросил Семенов.
— Да хрен его знает! Клюквин его маэстро называл. У него, говорил, диверсий было больше, чем у тебя баб. Слушайте, говорил, его как мамку в детстве не слушали… Ну, и вот оно как обернулось, — Кот широко улыбнулся, словно предлагая комэску разделить его шутливый настрой.
— Да, смешно, — кивнул Семенов. — Только он не знал, где я живу. А ты знал!
— Не только я… Вон и Веселый знал. Правильно говорю, Веселый? Ты ж там был… на стрёме стоял.
— Гнида ты, Кот! — зло отозвался Веселый. — Решил под нового хозяина заползти? Клюквину угождал, теперь к Семенову прислоняешься?
— А как ты думал? — вызывающе подмигнул Кот. — Мне фартит! Кто смерти не боится, тот завсегда спасается!
— Ладно, с этими все ясно! — закончил разговор комэск. — А там кто стоит?
— Местные жительницы, — Пшенкин подтолкнул вперед двух молодых женщин — испуганных и бледных, в цветастых, неуместного городского покроя, сарафанах. Уже рассвело, и было видно, что они напудрены и размалеваны помадой. К ним жались две девочки, каждой на вид лет тринадцать-четырнадцать.
— Вот, командир, все, кто остался, — сказал Пшенкин — Живых больше нет. Мужиков они поубивали… Там, за огородами, могилки… А женщин и детей…
Кубанский казак осекся, закончил скомкано.
— Ну, в общем… их по очереди…
— Вот гады! — сказал комэск и повернулся к Коту. — Не надейся на фарт, бандит! Не спасет он тебя на этот раз! Да и дружков твоих тоже…
Он слез с коня, подошел к женщинам. При его приближении они напряглись, невольно отворачиваясь. Та, у которой губы были неумело накрашены помадой, разрыдалась, упав спиной на забор, сползла вдоль него, охватила голову руками.
— Господи! Да когда это закончится!
Семенов присел рядом с ней, собирался что-то сказать и не смог. Неловко погладил по голове, поднялся.
— Командир!
Два бойца тащили увесистый лакированный ларь. Выставили перед комэском, откинули крышку. Первые лучи солнца заиграли на золоте и серебре. Ларь был набит под завязку украшениями, ложками, часами и портсигарами. Наклонившись, Семенов прихватил в щепотку несколько украшений, поднес поближе. На некоторых сережках следы крови: вырывали прямо из ушей. Он брезгливо бросил их обратно.
— Стало быть, вы и есть та самая банда, которая грабила и убивала целые семьи в окрестностях, — процедил Семенов и внимательно оглядел пленных. У Веселого и Кота всё, что называется, на лбу написано: прожженные уркаганы, таких не исправишь! Но у остальных-то обычные лица, такие же, как у конвоировавших их бойцов «Беспощадного»! Как же так?!
«Куда потяни, туда и склонятся, — подумал Семенов. — Но этих не успели на свою сторону перетянуть. И шансов для них никаких не осталось. Были да все вышли. Теперь только ответ держать».
— За измену трудовому народу, бандитизм и насилие над мирным населением всех расстрелять! — громко сказал он. — А Веселого с Котом — в сторону! К ним у Пшенкина счеты имеются…
Один из клюквинцев замычал, пытаясь вытолкнуть кляп, задёргался в цепких руках Петрищева. Ангел Смерти не замахиваясь, ткнул его кулаком в живот. Тот утробно ёкнул и затих.
— Уведите-ка их в дом, — сказал комэск тихо Сидору, указав глазами на женщин и девочек, жмущихся к забору.
Когда дверь за ними плотно закрылась, бандитов выстроили на опушке и расстреляли — буднично, без драматизма и обвинительных речей, как будто выползших из разворошённого гнезда гадюк передавили.
— Теперь очередь твоих должников! — кивнул Семенов Пшенкину. — Они на невиновных людях хотели шашки пробовать… Вот пусть на себе почувствуют!
Кубанец подошел поближе, стал, расставив ноги, глянул исподлобья. Кот смотрел прямо в глаза, Веселый опустил голову и рассматривал землю под ногами.
Раз! Гурда вылетела из ножен и взлетела вверх, да там и осталась, будто Пшенкин выполнил команду «Шашки — вон!» или замер, салютуя своей присяге о беспощадности к контрреволюции. Солнце уже освещало происходящее, только выкованная лет сто назад сталь не блестела в ярких лучах: на взлете гурда пересекла шею Коту — вошла ниже кадыка и вышла под затылком, поэтому темные потеки выкрасили треть клинка и стекали на остальную его часть. Кот бревном опрокинулся на спину, голова откатилась в сторону. Бойцы попятились, чтобы сапоги не забрызгать.
Два! Шашка упала вниз, обрушив мощный, почти беззвучно рассекающий кости удар, в основание шеи Веселого. Правда, разрубить его наискось, как когда-то обещал Пшенкин — от плеча до противоположного бедра, не получилось: такие удары удаются только с вздыбленного коня, чей вес добавляет мощь руке всадника, да и не каждому они под силу. Семеновцы все это прекрасно понимали.
— Молодец, Пшенкин, хороший рубака! — сказал Семенов, и бойцы одобрительно загудели.
— А это, трофеи, куда денем? — поинтересовался Петрищев, указывая на ларь с награбленным. — Может, возьмем по малости?
— Я тебе возьму! — комэск показал кулак. — Это не трофеи, это доказательства бандитизма! В полк отвезем. Да женщин с девочками туда же отправим. Здесь-то они пропадут, а там найдется работа — или на кухне, или в госпитале, или в прачечной. Давайте, по коням!
И отряд двинулся в расположение эскадрона.
Глава 4
За Светлое Будущее
Теряя бойцов, принимая в свои ряды новых, эскадрон «Беспощадный» продвигался по кровавому лабиринту Гражданской войны. Люди гибли, теряли веру в человеческое, но одновременно другие, проходившие с ними плечом к плечу через те же испытания, исполнялись веры — в нового, идейного и сознательного человека, в новую — счастливую и справедливую жизнь.
Одни ломались — кто на чувстве страха, кто на голоде и недосыпе, кто-то, поддавшись минутной слабости, внезапному помутнению разума. Другие преображались на глазах, из затурканных, неуверенных мастеровых и сельских лапотников превращаясь в матёрых вояк, в несгибаемых героев, живущих тем, что значимей жизни и смерти — тем, что они называли Мировой Революцией. И кто окажется по ту или иную сторону: кто преодолеет себя и станет крепче стали, кто уступит собственным слабостям и соблазнам войны, готовой списать всё и оправдать любое преступление, — угадать было невозможно. В огненном горниле закалялась сталь, но прогорало и разрушалось все остальное, даже железо.
Комэск Семенов, стоя вплотную к огню, как опытный кузнец, отбирал нужные заготовки и отбрасывал выбраковку. Несмотря на бешеную круговерть красного колеса, смену времён, мест, побед и поражений, людей, — одно оставалось неизменным: он стальной рукой поддерживал в эскадроне дисциплину.
Слухи о «Беспощадном», порядки в котором — строже не придумаешь, но командир о подчинённых печётся, что твоя квочка о выводке, прокатились по всему Южному фронту. Из занимаемых эскадроном деревень многие мужики, не желавшие попасть под начало к Семенову, уходили — кто к белым, кто шататься по разорённым, бесхозным пока городам и весям, кто отсиживаться по лесам и подполам. Но появились и такие, которые сами приходили в эскадрон. Просились. Произносили чаще всего неумелые, безграмотные, но пламенные речи. Пулеметные ураганы, сабельные рубки и голод, — всё, что мог предложить им Семенов. Но с каждым месяцем, с каждой новой победой, одержимых среди новобранцев становилось всё больше. Семенов принимал их в строй спокойно, не выказывая радости, но сердце комэска ликовало: не зря, всё не зря… Наступит, обязательно наступит ожидающее впереди Светлое Будущее!
Очередное испытание свалилось, откуда не ждал.
Выбив белых из Пятихаток, гнались за отступающим противником по пятам, не давая закрепиться. Сопротивление в селе оказали ожесточенное, потери были серьёзные. Своих раненных беляки не бросили и даже некоторых убитых вывезли, перекинув поперек седел — всё говорило о том, что на этот раз эскадрону противостоит крепкое боевое подразделение, гвардия генерала Шкуро. Семенов рассчитывал, не давая белоказакам опомниться, добить их и прогнать остатки соединения как можно дальше, продавить линию фронта вглубь, подзадорив тем самым фланги: пусть поднажмут. Не хотелось увязать здесь: край был голодный, штаб помочь провизией не обещал — не ладилось в последнее время с поставками продовольствия, несмотря на то, что тыловиков начали расстреливать за саботаж.
По пути отступления белых — поля верст на десять, гнать лошадей, вторую неделю нормально не кормленных, немалый риск — не загнать бы насмерть — но боевой азарт, вперемешку с расчетом, взяли верх.
Семенов вырвался на Чалом вперёд и, оглядев через плечо строй, скомандовал четвертому взводу, чтобы немного придержали коней. Когда строй выровнялся, он выхватил шашку и, свистнув, покрутил над головой, подавая сигнал всем взводам: «Рысью, вперёд!»
Кони у белых были получше, они бы, наверное, смогли уйти. Но те, которые тащили на себе по два седока, отстали — и вражеский командир, развернув сотню, ринулся в контратаку. Этого Семенов и ждал: гвардия — она и есть гвардия. Только теперь сотню заманили в ловушку, и придется ей расплатиться по всем счетам. Настало время коронного Семеновского манёвра.
— Эскадрон, назад! — хрипло крикнул Семенов. — Тачанки к бою!
Державшийся рядом сигнальщик протрубил условную мелодию. Этот манёвр был многократно и тщательно отработан: два взвода развернулись налево, два — направо, на освободившееся место вынеслись четыре тачанки. Взметая клубы пыли, они развернулись на месте, ставя пулемёты на прямую наводку, чтобы те получили возможность собрать свою смертельную жатву.
— Огонь!
Тра-та-та! Тра-та-та! Свинцовые струи с двухсот метров обрушились на атакующую сотню. Осаживать коней было уже поздно — на такой дистанции, да в неминуемой толчее сломавшегося строя пулеметчики перемололи бы их всех. И белые пришпорили коней, несясь навстречу тысячам пуль, чтобы скорей проскочить смертоносную полосу, смять красные тачанки, откупиться от них малой кровью. Но кинжальный огонь — серьёзная вещь! Летели наземь убитые люди, ржали и хрипели раненые кони, истошно орали командиры. И все-таки дистанция сокращалась, медлить было нельзя.
Семенов оглушительно гикнул, поднимая Чалого на дыбы, трубач сыграл сигнал «Атака!» — и нахлёстывая, подгоняя криками измотанных коней, эскадрон ударил белых с флангов. Впились в разгоряченную человеческую плоть клинки, захлопали револьверные выстрелы. Повисли на сёдлах, упали под копыта коней убитые.
Внезапно, в мешанине боя, сквозь рваную пелену пыли, размывающую силуэты насмерть бьющихся людей, комэск заметил, как комиссар Буцанов резко остановил коня и спешился. Что он делает?! Это же самоубийство! Но засматриваться некогда — на Семенова, готовый проткнуть спрятанной за конскую шею шашкой, летел краснолицый казак с выпученными глазами и разорванным в крике ртом. Вскинув левую руку с маузером, комэск выстрелил почти в упор. Казак, раскинув руки, опрокинулся навзничь, шашка, сверкая на солнце, кувыркнулась в воздухе.
Семенов пригнулся и пустил Чалого по дуге, пробиваясь к тому месту, где видел комиссара. По дороге он несколько раз схватывался с белыми конниками, отметив, что те умело перестроились и сражаются так, как будто свежими силами только вступили в бой. Впервые подумал, что профессиональная гвардия может оказаться не по зубам плохо обученным красноармейцам — в основном, вчерашним рабочим и крестьянам. Но эту мысль тут же вытеснило поразительное зрелище: среди бурлящего месива из коней, людей, выстрелов, мелькания клинков, комиссар на коленях стоял над распростертым на земле белогвардейцем… Стоял неподвижно, словно не замечая смертельных шестеренок сабельного боя, которые крутились вокруг и могли в любой момент затянуть его в гибельную мясорубку…
«Да что это с ним?! Убьют ведь! — успел подумать Семенов, пробиваясь поближе. — Может, ранен? Или контужен? Да вроде нет…»
— Что, комиссар?! — крикнул он. — Цел? Хватай Чалого за хвост — выведу!
Это был испытанный казачий приём, единственный способ спасти бойца, оставшегося пешим в центре жестокой сечи. Но Буцанов оставался неподвижным, может, просто не слышал командира в шуме боя. Тогда, осадив рвущегося вперед, возбужденного боем Чалого, Семенов спрыгнул на мягко подавшуюся под сапогами землю. Уже летела на него, гулко меся копытами чернозем, взмыленная гнедая, уже падала на голову белогвардейская шашка. Семенов успел присесть, шашка просвистела мимо и унеслась ни с чем — дальше, в поисках следующей цели. Не выпрямляясь, двумя выстрелами, комэск сбил другого беляка, поднявшего коня на дыбы и взметнувшего шашку над головой Буцанова. Но рубануть не успел — вылетел из седла и рухнул плашмя невдалеке от комиссара. Тот даже не оглянулся.
— Что ты?! Что случилось, комиссар?! — закричал Семенов, дёргая Буцанова за плечо и про себя машинально повторяя: «Четыре, четыре, четыре», — число патронов, оставшихся в магазине.
Бойцы заметили, что комэск с комиссаром спешились посреди поля боя. «Ангел Смерти» уже мчался прикрыть командиров, пронзительным свистом созывая свою группу. Лихорадочно затараторил пулемет ближней тачанки, освобождая от врагов прилегающее пространство. Через минуту вокруг закрутилась спасительная карусель из бойцов комендантского взвода, Семенов опустил маузер, переводя дух, осмотрелся.
Буцанов стоял над зарубленным под правое ухо белогвардейцем. Стараясь оставаться начеку, то и дело вскидывая взгляд, комэск всмотрелся в немолодое лицо с рыжей, испачканной кровью бородой, широкими скулами и светлыми, соломенными волосами.
— Отец, — выдавил из себя Буцанов. — Вот как вышло…
Конники комендантского отделения подлетели вовремя: заметив спешившихся краскомов и хищно нацелившись на лёгкую добычу, в их сторону уже мчались несколько белогвардейцев. Ангел Смерти срезал ближайшего, остальные, видя, что расклад сил изменился не в их пользу, ускакали в сторону. Бой продолжался, но перелом уже произошёл: «Беспощадный» снова обратил противника в бегство.
Семенов молча положил руку комиссару на плечо.
— Крепись, — только и нашёлся сказать Семенов. — Это бой. Не ты его, значит, он тебя!
Комэск успокаивал Буцанова и одновременно следил за боем. Было ясно, что обе стороны выдохлись. Белые уходили. Их раненые уже были далеко. Тачанки «Беспощадного» ударили вслед отступающим, выхватив из нестройных рядов последние жертвы, и стихли, чтобы не попасть по своим, пустившимся вдогонку. Белогвардейских кителей по полю было рассыпано немало.
— Пусть проводят до речки и возвращаются, — бросил Семенов остановившемуся неподалеку Ангелу Смерти, и тот ускакал — передать командирский приказ.
Семенов повернулся к комиссару.
— Я ведь, когда рубил, уже узнал его, — сказал тот. — Понимаешь, командир? Увидел, что это отец… и рубанул… мог остановиться… не остановился… — голос Буцанова дрожал. — И он меня узнал. Смотрел прямо в глаза… Мне даже кажется — сдержал руку… А я рубанул. Даже как будто покрепче постарался, чтобы наверняка, чтобы поскорее этот взгляд… чтобы…
Комиссар плакал, слёзы катились по его впалым юношеским щекам. Как ни трудно, а нужно что-то сказать, и комэск сказал:
— Я, Петя, очень тебя понимаю.
Бойцы комендантского отделения, молча переглянувшись, отвели коней подальше, чтобы не мешать сложному разговору.
— Страшно это… своей рукой… отца… Но, послушай меня, комиссар… то, ради чего мы кровью землю свою поливаем, ради чего убиваем и гибнем — оно меньшей ценой не добудется. Не вытащить нам мировой революции, если не отречемся ради неё от всего, что связывает нас с прошлым миром… Не выдюжим… На таких только жертвах и построим новый мир. Иначе никак. Белых нужно убивать. Согласен?
Буцанов оглядел окровавленный клинок.
— Понимаю… Только когда на политграмоте — это одно, а вот так — другое…
Семенов упрямо мотнул головой.
— Жертв принесено и будет ещё принесено немало. Понимать надо. Закончились времена, когда можно было по газетенкам да государственным думам прожекты благостные строить… Возьми себя в руки, комиссар. Бойцы смотрят.
Буцанов огляделся и, не вытирая, потянул шашку к ножнам. Семенов остановил его руку, вынул из просторного кармана галифе обрывок ветоши, протер комиссарский клинок и мягким точным толчком загнал его в ножны.
От краткосрочного отпуска Буцанов отказался, в бой не ходил. Первые дни отлеживался беззвучно: зайдёт в отведенную на расквартировку избу, спросит у хозяина, где ему постелено, упадет и лежит, отвернувшись к стене. Вдобавок начал пить — взаперти, в одиночку.
Эскадрон, раньше намеченного выдавив белых из Россоши, снова получил приказ отдыхать и набираться сил. Самогонки здесь хватало, жизнь в эскадроне бежала по накатанным рельсам, а устранившийся от работы Буцанов стремительно спивался. Разговоры не помогали, часовым, приставленным к нему с приказом не допускать до бутылки, комиссар совал под нос взведённый маузер.
Комэск терпеливо ждал, пока Буцанов придёт в себя. Но слухи о том, что в «Беспощадном» «сломался комиссар», дошли до штаба, и в эскадрон с проверкой нагрянул Мартынов.
Выслушав комэска, полковой комиссар заявил, что с Буцановым будет говорить один на один:
— Если что, и с меня спросят по всей, дорогой товарищ Семенов, строгости. Каждый по своей линии ответ будет держать. Так что дай-ка мне с ним по-своему поговорить.
Семенов в компании командиров взводов и комендантского отделения устроился на полусгнившем колодце неподалеку от избы, в которой поселился Буцанов, приготовился к долгому ожиданию. Но Мартынов управился быстро. Вышел минут через пять, зашагал размашисто прямиком по грязи к Семенову, на ходу выкладывая партийный свой вердикт:
— С сегодняшней вечерней поверки твой комиссар в строю. Гонца в штаб присылать с докладом каждый третий день — что да как. Следующий бой покажет, останется Буцанов в эскадроне или будет отозван в штаб, на более лёгкую работу.
Он оглядел семеновцев, кивнул, как бы ставя последнюю точку.
— После следующего боя, товарищ Семенов, напишешь в штаб отчет, коротко: Буцанов готов к продолжению службы… ну, или не готов. Вот так. Кандидат на его место у меня уже есть.
И ускакал в заново сформированный третий эскадрон, проверки в котором проходили ежедневно.
Следующий бой случился там же, под Россошью. Белые попытались отбить её обратно, стянули несколько сотен в кулак. Рубка была жестокая. «Беспощадный» до прихода подкрепления сдерживал натиск белой конницы, воспользовавшейся сложившимся численным преимуществом и атаковавшей на этот раз волнами, одна сотня за другой. Как ни старался Семенов прикрывать комиссара, мясорубка сабельного боя раскидала их в разные стороны. Семенова ранили в правое предплечье. Пуля прошла навылет, не задев кости. Но крови было потеряно немало…
Когда подоспевший на подмогу второй эскадрон отбросил атаковавших за реку, и бой закончился, комэск кое-как прикрыл ноющую рану многократно перестиранным бинтом и, остановив кровь, отправился искать своего комиссара.
Буцанова он нашел в лазарете, с отрубленной по локоть левой рукой.
Бледный как мел Буцанов грыз вставленный в рот ремень, чтобы не кричать от боли, но заметив комэска, набрал воздуха, выдохнул, сдерживая стон:
— Прости, командир, подвёл.
— Ты, Петя, выбирай, наконец, — ответил Семенов, придерживая намокшую кровью вату на ране. — Я всё пойму. И осуждать не стану. Только выбрать придется. Продолжается для тебя революция или закончилась.
Следить за покалеченной рукой Буцанова в полевых условиях было сложно, сохранялась опасность заражения — и медики настояли, чтобы он был отправлен в тыл, в полковой госпиталь.
После того боя состав эскадрона сменился наполовину, давно такого не было. Семенов не спал ночами, патрулируя улицы городка вместе с часовыми, опасался обычной в таких случаях беды — что новых людей, не проникшихся атмосферой эскадрона, не впустивших в себя революционную дисциплину, потянет на грабежи.
Незатянувшаяся рана болела, руку трудно было не то что поднять — держать на рукоятке шашки. Семенов давал себе некоторую поблажку, отлеживался понемногу, когда прижимало особенно сильно. Но уже через две недели комэск снял повязку: «Не хочу своим видом тоску на бойцов нагонять».
Главной проблемой, о которой комэск ломал голову и днем, и ночью, был затянувшийся голод. Бойцы недоедали уже много дней подряд. Старожилы держались бодро, но новички ходили хмурые, не раз комэск замечал, как они сбиваются в кучки и невесело о чём-то переговариваются. Ясно было, о чём. Голод не тётка.
Бои под Россошью продолжились. Слишком важен был для белых этот плацдарм — и стратегически, и для поддержания боевого духа. «Беспощадный» отбивал атаку за атакой. Каждый клочок окрестных полей, каждая балка и распадок были знакомы бойцам эскадрона как свои пять пальцев. Потери были умеренные: выручали пулеметные патроны, в изобилии пришедшие с последним штабным обозом, и набившие руку, приноровившиеся к местности пулеметчики.
Вернулся из госпиталя Буцанов.
— Я выбрал, — сказал он комэску, прихлопнув себя культей по боку. — Повоюем.
Что-то изменилось в человеке, глубоко и серьезно. В глазах застыло какое-то странное выражение — холодное, нехорошее спокойствие.
Семенов предполагал, что комиссар ограничится идеологической работой: политинформацией, укреплением дисциплины, — но комиссар выслушал планы Семенова на свой счет и недобро усмехнулся:
— Я сказал, повоюем, значит повоюем.
В первом же бою Буцанов продемонстрировал — что крылось под его недоброй усмешкой. Зажав повод в зубах, он бросал коня в самую гущу сражения, подпуская противника близко, чтобы стрелять наверняка, будто бросал смерти вызов — кто окажется расторопней. Расстреляв магазин, прятал маузер и доставал наган, которых было теперь при нем целых два. Смерть, как часто бывает, перед столь откровенной бесшабашностью пасовала, Буцанов выходил целехонек из самых, казалось, безнадежных ситуаций.
Глядя на комиссара, Семенов понимал, что того гложет совесть за убитого отца. Буцанов открыто искал смерти. Помешать ему в этом комэск мог только настояв на отправке в тыл — но это был неприемлемый для всех вариант.
* * *
Следующий после Россоши удар «Беспощадного» пришелся по крошечному, судя по карте, ничем не примечательному, расположившемуся вдалеке от стратегических узлов селу, в котором белых было с гулькин нос и которое даже названием своим — Худое, будто пыталось убедить обе воющие стороны в том, что можно бы его оставить в покое, незачем и силы тратить. Но приказ есть приказ.
Эскадрон был не в лучшей форме, но и соседи по флангам увязли на своих участках всерьёз, так что подкрепления просить было не у кого. Да и не тот случай. Комэск решил брать село ночным штурмом, перетасовав взвода и разбив эскадрон на два отряда: старослужащие, которые ударят первыми и быстро подавят сопротивление, и новобранцы, которым под руководством взводных предстояло идти следом, завершая работу, добивая белых в домах и снаружи.
С вечера, пока эскадрон отдыхал перед ночным боем, Семенов не сомкнул глаз. Но нервничал, как оказалось, зря. Всё прошло как по маслу.
В Худом красный эскадрон ждал приятный сюрприз. В отбитой первым взводом мельнице на окраине села найдены пятнадцать мешков муки — настоящее богатство.
Получив сообщение о трофее, Семенов оставил за старшего Ангела Смерти и поспешил на мельницу. Возле ворот лежали трое убитых красноармейцев. Убитых беляков бойцы сносили за забор и сбрасывали в канаву.
Муку вынесли во двор, сложили на въехавшую в широкие мельничные ворота тачанку.
— Слушай приказ, — сказал Семенов. — Три мешка оставляем себе. Остальное в полк.
Бойцы с явным недоумением смотрели на командира. Он помолчал и добавил негромко, объясняя своё решение:
— По фронту сейчас все голодают. Это и есть — та самая революционная сознательность. Сегодня мы поможем товарищам, завтра они нам.
— А если только мы им сегодня. А завтра они нам нет? — пробурчал стоявший возле тачанки Петрищев.
Комэск чуть тронул Чалого в его сторону.
— Контрреволюционный разговор. Прощаю на первый раз, — сказал Семенов. — Второго не будет.
Он нашел глазами Сидора, спросил, указывая глазами на притихшего бойца:
— Он всегда такой?
Сидор только пожал плечами.
Комэск многозначительно промолчал. Всё, что он имел сказать командиру взвода, было понятно без лишних слов.
— Бери отделение для охраны, вези мешки в штаб. Заодно доложишь об исходе боя.
— Есть.
— Только в штабе не ночевать, туда и обратно.
— Так точно.
— И спроси там, может, дрожжей нам подкинут на тесто?
Доставшаяся для ночлега изба была без хозяев. Соседи рассказали, что хозяйку убило шальной пулей во время прошлого боя, а хозяина пристрелил белый офицер, когда тот бросился на него с вилами.
Комэск уже умылся и развесил портянки на сапогах — сушиться, когда к нему вошел Коломиец. Для посторонних лицо Ангела Смерти — непроницаемая маска без искорки эмоции. Но командир догадался с первого взгляда: что-то случилось нехорошее. Впрочем, о хорошем Ангел Смерти никогда не докладывал.
— Говори.
— Мешок муки. Там, — Коломиец мотнул лохматой головой. — В заброшенном сарае возле мельницы. Видно, что недавно припрятан, закидан сеном по-свежему.
— Всё-таки не обошлось, — вздохнул комэск. — Кто-то да дрогнул.
Ангел Смерти молча ждал приказаний.
— Сам всё знаешь, Федя, — комэск пожал плечами. — Поставить у сарая засаду, задержать того, кто придёт за мешком. Если местный, брать без стрельбы. Если свой, особо не церемоньтесь.
Без стрельбы, однако, не обошлось. Выстрелы раздались перед самым рассветом. Сунув лежавший под подушкой маузер в кобуру, комэск спрыгнул с печки, замотал портянки, сунул ноги в сапоги и, принимая от сонного Лукина шашку, шагнул во двор.
Силуэт мельницы темнел поверх посоловевшего предутреннего неба.
Идти недалеко, комэск был на месте через несколько минут.
Горячка задержания ещё не улеглась. Двое «ангелят» в коротких кожаных куртках, тяжело дыша, заламывали задержанному руки за спину. Тот отчаянно сопротивлялся, но подчиненные Ангела Смерти знали свое дело: сбили с ног, придавили к полу и, закрутив руки, принялись связывать короткой толстой веревкой. Мародер по-звериному рычал и пытался вырваться. Мундир задрался на голову, выбитый маузер валялся на дощатом полу. Третий сидевший в засаде «ангеленок» был ранен — сидел у стены, перехватив руками низ живота и морщился от боли. Семенов поначалу решил, что ранение серьезное. Но, перехватив настороженный взгляд командира, боец успокоил:
— Ничего, товарищ комэск, в бедро. Чиркнуло только.
Семенов вспомнил этого молодого мосластого парня с тягучим вологодским выговором — вспомнил, как тот недавно хохмил, дескать, у него с пулями уговор: они его не трогают, он к ним не лезет. И вот, нарвался. Поднял маузер — сердце кольнуло: будто знакомые потертости… Да и мало у кого маузеры…
Кивнул «ангелятам»: «Поставьте на ноги!»
Они выпрямили задержанного, и ледяная дрожь пробежала по спине комэска: Сидор!
Губа разбита, правый глаз заплыл.
Какое-то время братья молча смотрели друг на друга. Иван закашлялся, схватил воздух ртом — будто забыл, как дышать.
— Скажи, чтобы отпустили, — бросил угрюмо Сидор. — Совсем озверели! Я думал — разведка белых!
Семенов взглянул на одного, потом на другого «ангеленка». Показалось, что под его тяжелым взглядом они ослабили хватку. Но комэск сказал ровным, негромким голосом:
— Увести. Поместить под охрану. Утром трибунал.
— Ваня, ты что! Брось! — дернулся к нему Сидор. — Давай поговорим! Это же мелочь. Да и ошибся я, иначе б не выстрелил…
— Увести, — повторил комэск, опуская глаза.
Сидора повели к распахнутым, просевшим до земли воротам сарая. Он не сопротивлялся, затих. В глазах читалось удивление: видно, все понял, но поверить не мог.
Комэск проводил взглядом вышедшую из сарая троицу — конвойных, уводивших связанного брата — и на сердце лёг тяжелый камень.
«И это навсегда, — в тот же миг догадался Семенов. — Не отпустит. Никогда».
Тупая ватная слабость навалилась на него. Он посмотрел на тёмный потолок, на щелястые стены, скользнул взглядом по мешку муки, торчащему из-под вороха сопревшего сена.
«Не отпустит», — повторил про себя.
— Идём, — он подошел к раненому бойцу, ковылявшему к выходу. — Подсоблю.
Перехватил «ангеленка» под руку, подпер плечом.
— Осторожно, командир, — предупредил красноармеец. — Кровь там. Не вымажься.
— Что? — не понял комэск.
— Кровь, — повторил боец и его полновесное вологодское «о» выкатилось, словно колесо телеги.
— Да, — проговорил Семенов рассеянно. — Кровь. Родная…
— Что?
— Неважно. Сейчас отведу к фельдшеру…
Когда комэск вернулся от медика, на пороге избы его уже дожидался Буцанов. Молча кивнули друг другу, комиссар, придержав культей дверь, прошёл следом за Семеновым внутрь.
— Керосин закончился, — комэск указал на стоявший на столе примус.
— Это ничего. Мы и в темноте привычные.
— И то верно.
Буцанов сел на краешек лавки у стены. Семенов пристроился на приступок печки.
Разговор раскачивался тяжело. Осторожно роняли ничего не значащие реплики, как будто отгораживаясь ерундой от того важного и невыносимого, чего все равно не избежать.
— Покуришь? — предложил комиссар, вытаскивая картонную пачку из кармана гимнастерки. — У меня папиросы. Высший сорт, Асмоловские. С госпиталя еще. Храню для особых случаев.
— Давай, — Семенов протянул руку.
Комиссар зажег спичку. Закурили.
Смотрели оба по углам, тянули время.
— Я вот что пришел сказать, — решился, наконец, Буцанов. — Трибуналу, конечно, быть, но… Обсудить бы. Не наломать бы дров.
Он заметно волновался, пальцы мяли, расплющивали папиросную гильзу.
— Обратной дороги нет, комиссар, — покачал головой Семенов. — И выбора нет. Мир ломается. По живому ломается. Знаешь, может, как врачи кости ломают, которые неправильно срослись?
Комиссар выпустил струю дыма себе под ноги.
— Вот. Так и мы. Ломаем неправильный мир. По живому.
— Ты это… послушай, — Буцанов откинул на затылок фуражку, потер ладонью вспотевший лоб. — Я спорить с этим не стану. Слова твои правильные. Только и людьми раскидываться нельзя.
Он теперь торопился, спешил вывалить всё, с чем пришел.
— А Сидор, знаешь, человек заслуженный. Не мне тебе говорить. И… моё твёрдое мнение, что можно на первый раз ограничиться разжалованием в рядовые. Ну, и коллективное порицание, само собой…
— На первый… — повторил Семенов, голос его осип. — А на второй? А на третий?
— Ну, погоди, командир, не взвинчивай себя.
Буцанов поискал, куда бы деть окурок, бросил его на пол, раздавил сапогом.
— Разжаловать. Пусть заново заслужит доверие советской власти, пусть кровью искупит, в конце концов.
Комэск поднял взгляд на Буцанова.
— Нет, товарищ комиссар, — сказал тихо. — Никак нельзя.
— Но почему?
— Всё ты понимаешь, почему… Законы для всех одни. А если нет, если снова, как раньше — закон, что дышло… то и смысла никакого нет… во всём… в войне этой… в революции…
Он затоптал свой окурок, продолжил тяжело, через силу:
— Ты отца убил за революцию, а я брата отпущу? И что же мне скажут бойцы? Что скажет командование? Что скажет моя совесть, Буцанов?
Комиссар встал и молча вышел. На этом тяжелый разговор и закончился. Но дело бойца «Беспощадного» Сидора Семенова только начиналось.
* * *
На рассвете собрались в избе, занятой комендантским отделением, где в чулане, под стражей, содержался и Сидор. Попросили хозяев выйти, накрыли обеденный стол куском красного бархата, хранившегося у Лукина для торжественных собраний и военно-полевых судов. Тройка: комэск, Буцанов и Коломиец, — расселась за длинной стороной, сидящий с торца Лукин приготовился вести протокол.
— Заводите, — не своим голосом скомандовал Семенов. Горло сжималось, будто при ангине.
Из соседней комнаты, в сопровождении двух конвоиров, вошёл Сидор.
— Заседание ревтрибунала в отношении командира первого взвода Сидора Семенова, — объявил комэск, кладя крепко сжатые кулаки на красную ткань. — Украл и утаил от товарищей мешок муки. Оказал вооруженное сопротивление при задержании. Ранил красноармейца Чайкина из комендантского взвода.
Сидор молчал. Молчали Коломиец с Буцановым.