— Жди, скажут. Жди не отходи.

И ушла, растворилась в толпе цыганок.

Ее соплеменницы, заинтересованные золотым перстнем, все еще толпились вокруг Ланочки.

Но, разглядев ее пакет от кефира, полкочана капусты и брошюры, а также весь нищенский наряд вкупе с дырявой шалью, довольно ветхой, которая повисла поперек растерзанной Ланочкиной куртки, табор начал линять.

— Шапочкин кай ёв исы парару? — возопила Ланочка и стала вытягивать из-за плеча шаль, намереваясь ею отплатить за дальнейшую информацию, но цыганки потеряли к клиентке всякий интерес и растворились в толпе.

Гениальная цыганка Саша забрала все деньги.

А отвечать на этот прямой вопрос без оплаты никто из них не желал.

— Парару, кай ёв исы? — громко произнесла Ланочка, готовясь к отходу.

Да и табора уже не было.

Руководимая одной мыслью, она кинулась домой за деньгами, сбегала, купила в продуктовом что нашла (а в магазинах тогда было представлено на полках что: необыкновенно вонючие консервы «Завтрак туриста», хлеб черный помятый (только по утрам) и трехлитровые банки с маринованными кабачками всегда, а алкоголь если и был, то в виде знаменитого рвотного «Солнцедара», но по домам бабы варили брагу из чего попало, а мужики самогонку).

Ланочка хапнула в магазине последние две буханки черного, а также выпросила у знакомой продавщицы пачку маргарина.

Но с прошлого года у Ланы, слава тебе Господи, имелись свои солености, еще не все они были подарены друзьям: самодельное, взамен исчезнувшего болгарского, лечо, баклажанная и свекольная икра, а также закатанные банки с грибами, помидорами, огурчиками, да и варенье черносмородиновое, клубничное, яблочное и облепиховое. Сахаром люди (и мужики тоже) запасались всю зиму.

Когда его вдруг «выкидывали», выстраивались огромные очереди.

И засушенные яблоки имелись на крайний случай (тот год был урожай).

Ланочка была готова держать оборону при своей квартире и при телефоне, а именно так она поняла слова «не отходи».

42. Ланочка ждет послания от Графа

Граф ведь не знал ее адреса, и ни письма, ни посланца ожидать не приходилось.

Но Граф знал номер ее телефона.

В любой деревне, в любой дыре найдутся московские дачницы с детьми, а куда еще девать подрастающее поколение, пионерские лагеря отменились, а на курорты ни у кого денег не было.

Поэтому ехали матери-бабушки в деревню, где лес с грибами и ягодами, где речка или ручей с запрудой и где местные бабки еще держат козу и десяток куриц, и можно купить яйца, молоко, тем более козье, да и смородину с малиной, а ничего лучше для прокорма детей и варки варенья не придумано.

Сахаром к лету запасались.

Старые женщины — основа жизни народа, так сказала себе старая женщина Ланочка и не выходила из дому две недели.

Даже в ванную она носила с собой телефон, как болонку на поводке.

Посторонние звонки подруг Ланочка отсекала. Всем было все объяснено. Да и звонили ей редко — только по поводу болезней и кто помер. Все же сидели на дачных участках.

На исходе этого срока разразился громкий звонок, межгород.

— Москва! — Упирая на «о», прокричала далекая телефонистка. — О-один шесть один четыре шесть четыре один? С Меленками говорить будете?

— Да, да! — завопила Ланочка. — Да, буду!

И чей-то женский голос сказал:

— Это Лана? Это от Евграфа Николаевича к вам. Он передает вам привет, вот адрес, запишите: деревня Дубцы Меленковского района Владимирской области. Пишете?

— Сейчас! — закричала Ланочка. — Вот ручку беру!

— Взяли?

— Сейчас… Вот да! Пишу!

Как всегда, в последний момент ничего не оказывается под рукой.

И, поскольку Ланочка эти две недели коротала время, рисуя акварелью свои балконные цветочки, она стала записывать адрес кисточкой в альбоме.

А что делать? Человек звонит оттуда и платит даже за минуту!

— Евграф Николаевич вам привет передает и свой адрес, деревня Дубцы Меленковского района Владимирской области, это надо ехать до Мурома, оттуда до города Меленки. Там автобус до Панова, слышите? Ну а там пешком полтора километра до Дубцов. Приезжайте, он плохой тут. Я сама с Волгограда, — добавила женщина, — спросить в Дубцах Нину Ивановну. Там знают. Я с Волгограда!

Связь прервалась, и уже на следующий день в шесть часов утра, сойдя с поезда, Лана ждала автобуса на привокзальной площади старинного города Мурома, а затем ждала автобуса на Меленки на городской автостанции, купив билет в кассе, но не попав в число пассажиров первого рейса.

Ланочка мужественно восприняла эту беду, она ошиблась — народ пошел на автостанцию в обход, кругаля, а она рванула напрямик, коротким путем, туда, где стоял автобус, и напоролась на дорожные работы, простиравшиеся вправо-влево глубоким рвом.

Народ все знает лучше, терпит и знает пути, а интеллигенция прет напролом.

Ланочка, таким образом, осталась куковать еще на полтора часа, в наказание за неверие в смекалку местных.

Она не представляла, что еще ее ожидает — так она потом рассказывала по телефону подружке Стручку, тоже безработной художнице, ветерану комбината, которая имела кличку «Танцуют все», поскольку мастерски рисовала групповые пляски народов СССР и танцы животных — особенно медведей.

Стручок была уже бабушкой со стажем, старший сын у нее выучился на адвоката и защищал бедных, а она все еще занималась танцами по системе Айседоры Дункан, разработанной в конце двадцатых годов знаменитой Алексеевой, где в этой студии до недавних пор танцевала босиком, в тунике, и Ланочка. Благодаря чему сохранившая подвижность, стройность и стремление принимать античные позы. (Древнегреческие туники в студии изображали отбеленные в каустической соде простыни, а под ними студийки носили треники.)

В другой системе координат носатенькая Стручок была родом из князей и время от времени заседала в недавно созданном дворянском собрании, а там проводил время и еще один человек из худкомбината, про которого по комбинату шла молва, что он Романов по прапрапрадеду, а прапрапрабабушка была дворцовая горничная.

Судя по его лицу, она была уборщица, так считали коллеги по комбинату. Ну да император Павел имел такую же внешность.

Прозвище у него было Потомок, и он отличался общественным темпераментом и все время подписывал обращения.

Подпись у Потомка была «Н. Романов», точная копия царской (художники все умеют), а звали его действительно на букву «Н», но Никита. Оба эти человека нам не по сюжету, но это были друзья Ланы и Графа.

43. ХХ век. Ланочка и Граф

А Ланочку ожидал долгий путь на автобусе, двухчасовое сидение за тарелкой щей и древней, чрезвычайно жилистой куриной ножкой с темными макаронами в ресторане города Меленки, в ожидании автобуса на Ляхи, а оттуда автобуса до Паново, затем путь по лесам и полям от Панова до Дубцов, переход через речку Черничку босиком и закатав брюки — и прямая дорога вверх на деревню.

Судя по глубоким вмятинам на обоих бережках Чернички, тут недавно лежало бревно, но его унесли. В России ничто полезное не должно просто так валяться.

И тут сердце художника забилось — окрестные холмы в тумане, силуэты сосен, чистый Хокусаи!

Брать акварель и плакать.

Но плакать не пришлось, не тот человек была Ланочка, однако же вскоре захотелось, причем по другому поводу.

Избу Графа найти оказалось легко, первая же Ланочкина ровесница, стоящая на улице в ряду других деревенских бабок, показала его дом.

— Ждем стадо, — объяснила она, упирая на букву «о», — я бы вас отвела, а отойти нельзя, кривой Лёнька-пастух опять нажрался и где-нито спит, а стадо-то идет!

Лана, дойдя до места, увидела справную избу, крашенную в голубой цвет, увидела немытые, тусклые окна в красивых наличниках, крылечко и дверь.

Ну ничего, сказала себе Ланочка, сойдет. Окошки помоем.

Она вошла в сени, рванула на себя дверь, обитую рваной холстиной, все чин-чинарем, и вступила под небеса.

Крыши не было.

То есть еще имелись кое-какие стропила.

Остатки крыши декорировали избу, но только со стороны улицы.

В уголку, под каким-то оставшимся карнизом, сидел на кривой табуретке Граф.

Он опирался на единственный костыль.

Рядом находилась облезлая печка, бывшая белая, и лежало два куска фанеры, видимо, на растопку.

За печкой находилось лежбище, про которое и говорить нам неудобно.

Пол был мокрый и грязный — недавно прошел дождь.

Граф сидел ровно такой же мокрый и грязный, заросший большой седой бородой. И очень худенький.

— А, Ланка, приехала, — сказал он, закашлявшись.

Поздоровались, поцеловались в щечку.

Ланочка смахнула слезу.

На полке, криво прибитой к стене, лежало пропитание: две вареные прошлогодние картофелины, соленый огурец и половина буханки, уже ощипанная.

Явно дары крестьянок.

И стояла старая жестяная банка с поднятой кривой крышкой из-под зеленого горошка венгерского производства — видимо, для питья.

Граф гордо и независимо смотрел на Ланочку, но щеки у него были мокрые.

Лана не обратила на эту деталь никакого внимания, шустро выбежала, вернулась с Ниной Ивановной и охапкой поленьев, Нина Ивановна запалила огонь в печке.

Изо всех щелей повалил густой дым.

Граф, кашляя, сказал:

— Я бы замазал, но за глиной идти, костыль один, как раз навернешься. Спасибо, она меня сюда зимой не завезла. Я бы на следующее утро уже был бы готов. А телефона тут нет, алкаш один, Олень, все провода телефонные в лесу на продажу срезал, тут пункт приема цветных металлов в Ляхах. Электрические только оставил. Нина Ивановна вот тебе позвонила поехала в Меленки, спасибо ей.

— Так, идемте к нам, — сказала Нина Ивановна, тут же переименованная в Ниночку Ивановну.

Все трое они кашляли, пока шли по улице.

Оказалось, что она звала Графа к себе жить, но он решил, видимо, тут и помереть. Назло кому-то.

Кое-как перебрались.

У Нины Ивановны в доме за столом сидела старушка постарше, без зубов.

— Это сестра моя, — успела выговорить Ниночка, — не обращайте на нее.

И тут же, даже не ответив на «здравствуйте» Ланочки, эта сестра сказала Нине:

— Опять любовника привела? Не стыдно в дом их водить, где твои внуки спят? Проститутка ты. Паблидушка.

Ланочка быстро посадила Графа на первую попавшуюся табуретку и сказала:

— Да нет, это я, это я за ним приехала, уезжаем мы.

— Куда это? — с насмешкой спросила сестра. — Скатертью дорога.

— Мань, уймись, — встряла Ниночка.

— Да мы в США, — отвечал пришедший в себя Граф. — В Соединенные Штаты мы Америки.

— Евреи? — спросила сестра со смехом. — Вот-то жиды на нас напали. Давно вас не видели. Здрасьте пожалуйста. Деньги есть?

— Да, — отвечал Граф. — Еще бы! Ноль целых, хрен десятых.

— Русского хлеба нажрались, — сказала Маня. — Теперь бегут.

— Да, — согласилась Ланочка. — Что вам оттуда прислать? Теплую кофточку? Или лекарство? Вы ведь серьезно больны?

Маня открыла рот, чтобы ответить как бы с насмешкой, но Нина вмешалась:

— Да, она серьезно больна, это моя сестра, познакомьтесь. Маня.

— Очень приятно, Лана Александровна. А это Евграф Николаевич. Мы скоро уедем. Какой у вас диагноз?

Маня ответила:

— Это у нее диагноз, а у меня никакого. У нее диагноз шизофрения, она посуду не моет, за детьми не смотрит, они вон на улице с утра бегают, она только любовников себе заводит. Варенье сварила смородину, а клубничное не варит, любовникам ягоду раздает. Мне только пастилу в больницу носила и печенье.

— Колбасу там не принимают, на героев Шипки, — успела сказать Нина Ивановна.

— Сама ты на героев Шипки, — засмеялась сестра. — Ты на героев Шипки три раза лежала. А я ни разу. В психушке, да.

Граф прохрипел:

— Надо ехать нам срочно в США. В самолете нас с нетерпением ждут. Машину найти.

Нина Ивановна тем временем наделала бутербродов с чем-то подозрительно коричневым, сказав: «Это икра кабачковая, заморская, сама в прошлом году делала», налила кипятку в чашки, положила листиков («это мята, тут растет, под крыльцом») и выпалила уже на бегу:

— Ешьте пока, я схожу к соседям, у них есть машина.

— Это моя икра, — вмешалась Маня. — Платите деньги.

Нина Ивановна остановилась в дверях:

— Ну хватит, ей-богу. Что людей пугать. Не бойтесь, она хорошая.

— Только у меня пока что долларов-то нету, — ответил Граф и поклонился Мане.

Маня закричала:

— Что ж ты любовника такого привела, сама ты, Нинка, нищета голожопая, клубнику не может сварить, и он такого же семени. Ладно, берем.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, нам до Америки только доехать, это недалеко, — ответила Лана.

— Два часа целых, — сказала Маня. — Знаю, там есть город Кишинев.

Нина Ивановна, кивнув, выскочила вон, а Маня продолжала:

— В Кишиневе кишки. Одни кишки. Меня похоронили за старой черной стеной.

— Да что вы, — отвечала Ланочка, подавая Графу чай и бутерброд.

— Я с пятью стажами, — похвасталась Маня. — Я старый большевик по матери.

Через полчаса Ланочка повезла сытого Графа (бутерброд и две чашки мятного чаю) на соседском «Москвиче» в Муром, на вокзал.

Ехать пришлось через лес, по колдобинам и оврагам, по размытым и глубоким колеям.

Граф и Ланочка, оба худые, доехали до Мурома в буквальном смысле слова потрясенные.

Но билетов на Москву в кассе не было, поезд пришел, однако же все проводницы стояли в дверях как вратари, готовые не пропустить гол.

Ланочка напрасно кричала им снизу, что это инвалид войны, пыталась найти бригадира поезда, но все напрасно.

Одна только проводница отвлеклась, стояла в профиль, глядя в коридор, с кем-то там хохотала, и Ланочка живо подсадила Графа с костылем на нижнюю ступеньку, он прыгнул еще выше, потом взгромоздился на площадку, а Ланочка, брякнув сумку на пол, встала за ним вплотную, держась за поручни.

Как стена.

— Куда! — вызверилась проводница, поворачиваясь и тесня могучим корпусом старика. — Нельзя! Нет мест, сказано!

— Это инвалид войны, — закричала Ланочка, — я тебя под суд отдам, уволю! Ты враг народа! Я корреспондент, журналист! Он едет в Кремль, выступать! С ума сошла, идиотка, толкать героя! У него с сердцем плохо! Немедленно бригадира сюда!

А поезд уже тронулся. Проводница, матерясь, еще некоторое время стояла горой в проходе, но потом пропустила Графа и Лану в коридор, с грохотом убрала ступеньки, закрыла наружную вагонную дверь, заперла ее, плюнула с досады и ушла к себе.

Ланочка открыла дверь в первое купе. Оно было совершенно пустое.

Она посадила Графа у окна и из любопытства прогулялась по вагону. Ни единого человека.

Поезд в Москву шел без пассажиров.

Но билеты на него в Муроме не продавались.

Лана пошла скандалить к проводнице, хотела купить билеты, требовала вызвать бригадира.

Грозилась в Москве написать жалобу в министерство, и вас всех тут поснимают.

У толстой проводницы в купе сидела еще одна толстая проводница, которая явно сочувствовала Ланочке, кивала, моргала и в ответ на крик Ланы, кто тут за все ответственный и на кого писать жалобу в министерство, показывала большим пальцем на хозяйку.

В ответ присмиревшая тетка принесла им с Графом по стакану чая с сахаром, парочку сушек и даже таблетки на блюдечке:

— Вам от сердца, помогает.

И быстро ушла.

Граф посмотрел на таблетки и сказал:

— Это клофелин. Валит часов на семь.

Ланочка, знающая все страшные истории города Москвы, возразила:

— Это если примешь с алкоголем.

Слава Богу, больше к ним никто не приставал, Ланочка все-таки везла героя войны в Москву, в Кремль, но почему поезда ходят пустые, она так и не выяснила.

Может быть, это был повсеместный, на всю страну, заговор проводников, никого не принимать на станциях, с пассажирами одни хлопоты, грязь и пьянство, туалет закрываем один, но второй-то все равно убирать за ними, а доходов никаких.

Одна зарплата, которая не будет у тебя ни больше ни меньше, полный вагон везешь или пустой.

Или же кто-то снял целый поезд на свое мероприятие, мало ли, юбилей или свадьба дочери.

Странные времена настали в стране, ничего никто никому так и не объяснил, что происходит.

44. Граф в Москве

Ланочка привезла свое сокровище в Москву, они доковыляли до огромной очереди на такси, но и тут с криком «Пропустите инвалида войны» Лана провела его мимо длинного хвоста ожидающих пассажиров (Граф на одном костыле буквально скакал, иначе не получалось) — и поставила впереди разношерстной колонны.

Дело в том, что когда Граф громоздился на ступеньки вагона, а Ланочка его снизу подпихивала, она сквозь его тощий бок наткнулась на какие-то острые железяки в правом кармане.

И перед Москвой заставила Графа накрутить эти ордена на его поредевший на локтях и в районе обшлагов сероватый пиджак.

Про лацканы и говорить было нечего, они давно пребывали в скрученном состоянии.

Люди не вякнули ни полслова.

Нищий герой, да на одном костылике, вызвал у очереди единение, солидарность и благодушие (в отличие от тех беременных девок и мамаш с семью детьми, которые составляли постоянный авангард и источник раздражения очереди с требованием «через одного!»).

(Таксопарки в те годы позакрывались, а частный извоз на площадь Трех вокзалов не совался, менты караулили и драли с водил по-черному, якобы штрафы. Да и тот убитый и с довольно вонючими салонами транспорт, который сновал по улицам Москвы под управлением мигрантов, останавливаясь на поднятую руку, так ошарашивал клиентуру, что она махала той же рукой, показывая «мимо!» — таковой транспорт вскоре был заменен «Жигулями» почище, а лучше всего шли «Тойоты».)

А на вокзале, куда приехали Ланочка с Графом, эти передние очередницы, многодетные и беременные, тоже, правда, промолчали, когда появилось долгожданное такси и Ланочка, не глядя ни на кого, но извинившись, усадила своего подопечного на заднее сиденье.

Кстати, кроме орденов, Граф сохранил еще и паспорт, неработающую зажигалку в виде пистолета и ключи от квартиры.

Которые ему оказались ни к чему: Граф с Ланочкой приехали, поднялись, но ключи не сработали, дверь в жилое помещение не открылась. Была как забетонирована.

Даже не тряслась при дергании за ручку.

Хотя внутри происходило какое-то шевеление и кто-то тяжело прошел мимо стоящих по другую сторону дверей Ланочки и Графа.

Лана повела своего героя в милицию, узнавши адрес у бабушек на лавочке (Граф сказал «Народный контроль в действии»), посадила его там в коридоре на стул, написала заявление (Граф подмахнул), положила бумагу на стол дежурному, заставила его зарегистрировать этот важный документ, затем поднялась к начальнику отделения, майору Клопову (это имя значилось на двери).

Секретарши почему-то не было, и Ланочка ворвалась в кабинет с криком: «Героя войны, инвалида, в его собственную квартиру не пускают какие-то (тут Лана помедлила) иногородние пенсионерки! Лимита! Заняли жилплощадь! Кричат, что он на них женился! А прописки у них нет!»

Лана специально выбрала такой невероятный сюжет, чтобы Клопов понял — там не с кем воевать, пенсионерки народ хоть и скандальный, но против милиции не пойдут. И как это — женат на пенсионерках?

Многоженство?

Граф сидел на первом этаже и тихо матерился, позванивая орденами.

Ему хотелось курить, и он поскакал на своем костыле к дежурному. Тот выдал ему хорошую сигарету, с уважением поднес огонька, и Граф наконец, после месяцев воздержания, закурил.

А этажом выше майор Клопов, который был недоволен таким внедрением к нему этой старушки (секретарша, видимо, выскочила на момент, за ней это водилось, человек есть человек), этот майор смотрел то в окно, то на экранчик своего пейджера, зевал, барабанил пальцами по столу, но наконец понял, что проиграл, и тогда обозлился и велел вызвать участкового, который отвечал за тот дом (Лане пришлось подождать полтора часа около секретарши, с которой она мигом подружилась).

Участковый был отправлен вместе с Ланочкой и Графом проверить якобы занятую какими-то иногородними пенсионерками жилплощадь.

И который участковый с большой неохотой пошел выполнять приказание — Ланочке сразу стало понятно, что он в курсе дела, мало того, было похоже, что он заинтересован в этой квартире, может, уже ему платят за незаконное там проживание, а может, он хочет занять ее сам.

Потому что он же, еще в милиции и в коридоре на верхнем этаже, на выходе у лестницы, сказал Ланочке:

— А вы кто ему? У него же есть жена? Вы-то кто тут? Какое вам дело причем, даже непонятно.

— А вы откуда знаете? — возразила она. — Про эту жену? А, так вы с ней заодно? А вот вы вообще в курсе, что она его вывезла в деревню, чтобы он ей не мешал приватизировать тут его квартиру? В деревню, в избу без крыши? Якобы это теперь его дом! На который она поменяла его квартиру! Высадила у крыльца и уехала быстро с его костылем, ему только один оставила, больному старику! Чтобы он не вернулся домой! Инвалид войны, ордена у него, пойдемте к нему, он внизу сидит, сами увидите! Вы видали более наглое заявление? Что этот дом в деревне принадлежит ему? Вместо его собственной квартиры в Москве? Обмен якобы совершен? Это не его дом, причем он даже без крыши! У меня есть свидетельство соседей, они все подписали!

(Тут Ланочка вынула из своей сумки несколько посторонних, довольно уже бывалых, листочков и протянула участковому. Тот отмахнулся.)

Она напористо продолжала:

— Изба без покрышки принадлежит другим, там две сестры владельцы, одна лежит в городе Владимире, другая за ней ухаживает. Они в деревне там не живут третий год. И дом — он ихов, так все дали показания, он ничего не покупал и на этот дом не менялся!

(Ланочка употребила для подлинности местное выражение и пошуршала листочками.)

— И что, (тут на нее снизошло прозрение), эта якобы жена, она вам что, справку о его вот смерти предоставляла?

— Какую? — поскучнев, сказал участковый.

— Какую, свидетельство о смерти. Фальшивое купила. Он жив, видите! Спустимся, увидите, сидит весь в орденах. Герой причем войны!

— А вам-то что надо?

— Освободить ему эту квартиру! Пошли! Майор Клопов дал вам указание! Это квартира Шапочкина. Героя войны. Вам из совета ветеранов еще не звонили? Они готовят судебное дело. Адвокат сын Стручка. О служебном несоответствии, вашем, кстати.

Участковый скривился. Еще этого ему не хватало вдобавок ко всему.

Они сошли вниз, где тихо матерился на своем стуле Граф с костылем, он поднялся с помощью Ланочки, пришлось опять останавливать частника, а они на мента в форме не останавливались, тогда Ланочка зашла за угол и привела машину обманным путем, и мигрант-водитель с них даже денег не взял, махнул своей немытой ручонкой, хлопнул дверью и умчался.

(Ланочка правильно сделала, что одна пошла к начальству. Граф эту породу терпеть не мог и частенько прибегал к мату в беседах с любым руководством сверху донизу, с их директором чаще всего, — что оправдалось в конце концов, этот директор в результате родное их здание, комбинат художественных изделий, продал на сторону, а деньги присвоил и исчез. А тут, в милиции, за такие богатые и длинные нецензурные выражения, Ланочка опасалась, Графа могли и в КПЗ закрыть.)

Эта живописная тройка, достойная кисти Репина — тучный участковый в форме, которая ему была маловата, затем сильно помятая и наскоро, в поездном туалете, причесанная Ланочка (уже перед Москвой, после суточного путешествия в Муром) и тощий Граф, одетый как бомж, но с орденами на пиджаке — высадилась наконец из лифта и направилась к дверям графовской квартиры.

— Милиция, открыть дверь, — скучно сказал участковый.

За дверью была гробовая тишина.

— Ушли? — забеспокоилась Ланочка.

Граф рявкнул:

— Руки вверх, сдавайтесь! Милиция! Выходить по одному!

Мент потряс головой с неодобрением. Типа «не будем опережать, тут все по плану и без вас!».

За дверью забегали. О. Подействовало.

Стали покрикивать на каком-то языке, ругаться (по-нашему).

Наконец, с той стороны с грохотом сдвинули что-то, видимо, засов.

Завизжало и дважды брякнуло об пол.

И, не ожидая приказа, на лестницу стали выходить персонажи из мультфильма «Али-Баба и сорок разбойников», одетые, правда, иначе, в тренировки и майки, сильно запятнанные.

Повеяло нечистым духом.

Авангард отряда был вооружен малярными валиками на длинных палках, ведрами из-под краски и кельмами.

На плечах остальных, однако, висели битком набитые полосатые сумки, последний писк моды из Китая. Сумки были, видимо, очень тяжелые, а последний нес еще и старый чемодан.

— Это мой! Уносят моё! — рявкнул Граф. — Руки вверх! Стоять! Проверка документов! Стрелять буду! Все пойдут по камерам!

И он мгновенно выхватил из кармана, противоположного костылю, зажигалку, имеющую вид небольшого пистолета. Всегдашнюю свою игрушку. Щелкнул якобы курком.

Свою гордость и, видимо, аргумент в спорах с собирателями бутылок.

Мент оглянулся на него с тем же выражением лица, но разбойники мигом побросали сумки и ссыпались вниз по лестнице.

Грохот еще долго гулял по лестничным клеткам.

Второй этаж, сбежать вниз не проблема.

Квартира зияла распахнутой дверью, внутри было смрадно и нечисто.

Первым вошел мент.

Увидев обстановку (обои клоками, на полу прилипшие газеты, с потолка свисает обрезанный шнур от лампочки, это в прихожей, а дальше легкий смрад и грязь, какая бывает возле помойных контейнеров, кругом набросано и пролито) — участковый сказал:

— Разбирайтесь сами.

Ланочка с Графом с опаской вступили под своды этой пещеры, а мент нажал кнопку, вызвал лифт (со второго-то этажа!), но к нему буквально подскочила какая-то девушка с ребенком на руках и с забинтованной головой.

45. Соседняя квартира

То ли девушка скрывалась выше этажом.

То ли просто незаметно сидела на ступеньках.

— Я к вам. Мне надо вскрыть квартиру. Вот эту, рядом.

— Чё? — не понял мент. — Вскрыть? Вы чё? Сговорились тут? И у меня конец работы, всё.

Девушка протянула ему паспорт, видно, приготовила его, увидев мента.

— Посмотрите! Это моя квартира!

— Что же, ваша, а не входите? Входите. Если ваша.

— Моя, вот прописка в паспорте. Посмотрите.

Мент неохотно принял паспорт.

— Фото не ваше.

— Мое. Чье же еще! Только десять лет прошло. Вы тоже на себя в паспорте не похожи.

Мент отвечал:

— Тут здесь живет пожилая с внуком.

— Вот, я ее дочь, только фамилия другая. По мужу.

— Ее дочь скончалась. Это не вы.

Тут девушка решительно забрала свой паспорт.

Мент зазевался. Он вообще давно пас данную квартиру.

Ответственная квартиросъемщица, старая бабушка, по его сведениям, была алкоголичка, притом больная, то и дело скорые, а ребенок маленький.

Родственников нет.

Если бабуля того, ребенка в детдом, квартира отходит кому? Государству.

А государство — это мы. Милиция, паспортный стол, ЖЭК.

Девушка же, эта контуженная, продолжала выступать:

— Да нет, я, я это. Вот это мой паспорт. Меня три года не было, я работала за рубежом. Вернулась, на меня напали на такси грабители, весь багаж увезли, меня избили, хорошо, ребенок у меня на руках спал. Видите? (Она тронула забинтованную голову.) Приехала домой, звоню, никто не открывает. И (она буквально закричала) там, в квартире, заперт ребенок! Он плачет, стонет там, один! Какое-то несчастье произошло, вы понимаете? Он заперт один!

Мент не спеша подошел к двери соседней квартиры. Постоял.

— Это вам показалось, и все. С головкой точно у вас не в порядке, женщина. К врачу обратиться. А вскрывать квартиру надо только по решению суда. Завести дело, то-сё. Все не сразу. Мы же знаем, как и что было. Мы в курсе, — значительно произнес он.

И торжественно зашел в лифт и провалился в тартарары.

Алина снова села на ступеньку.

Сережа сказал:

— Ну я же есть хочу! Пить! Мам!

Однако что — дверь в квартиру Графа оставалась открытой.

И, как всегда, Ланочка оказалась в курсе событий, она только не показывалась наружу, чтобы мент не раздражался лишний раз.

— Что, мой маленький, — заговорила она, подходя к лестнице. — Иди к нам, идите к нам, девочка. Все к нам.

Через десять минут Алина сидела на садовой скамейке в кухне, рядом с Графом.

Она с ребенком уже побывала и в зловонной уборной, и они умылись с ребенком в черной ванной.

И теперь, с Сережей на руках, пила горячую воду (Ланочка помыла и обдала кипятком оставленные прежними жильцами пустые стеклянные банки.)

И они ели старую буханку хлеба, обнаруженную на полке, одну на всех.

Не просто буханку черного, а сковородку Ланочка разве не нашла в сумках? Собственную свою сковородку, подаренную Графу!

Значит, ели поджаренные на этой сковородке горячие черные сухарики (Граф размачивал в кипятке). И соль нашлась.

— Эту скамейку мне друганы принесли со сквера, на новоселье, — какой раз объяснял Граф.

— Это уж мы помним, — заметила Ланочка. — Как вас только менты не замели.

— Там, в соседней квартире, — сказала Алина, — в запертой квартире плачет ребенок.

— Идем, — сказала Ланочка. — Сережа пусть поспит тут, я ему приготовила. Моя куртка. Подушки нет, я постелила пакет.

— Ма, я с тобой, — сказал мальчик.

— Тогда идемте все.

Через пять минут они стояли и слушали у соседней двери, но ни звука оттуда не доносилось.

— Я помню, когда въехал, мне дали эту квартиру, я видел бабушку с внуком у лифта. Поздоровался. Она не ответила, мальчик ответил. Гордая такая.

Вдруг Алина заплакала.

Больше она не отходила от двери.

Все слушала, прислонившись боком к щели.

Сережа заснул у нее на руках.

Ланочка сказала:

— Граф. Ну я же помню, как ты кабинет Боярского вскрывал. Когда он ключи спьяну потерял. Вы ездили к тебе домой на такси, ты привез кучу железок. Все сказали, ну Граф, ты домушник. Как еще эти маляры не нашли твои отмычки. Это же драгоценность для грабителей.

— Надо уметь соблюдать камуфло, — отвечал озабоченный Граф.

Он постоял, послушал у двери (оттуда опять донесся какой-то писк), Алина прямо подскочила.

Граф кивнул, Лана притащила ему указанный им чемодан, а также помогла ему отпереть слегка заржавевшие замочки этого старинного фибрового сооружения.

В недрах данной сокровищницы, завернутая в газету, лежала груда ключей и каких-то крючков, все на железном кольце.

Ланочка вынесла Графу стул, но разве профессиональный домушник сядет!

Он начал свое дело бодро, опираясь на костыль, стал пробовать разные железки, но дверь не поддавалась.

Полчаса возни с замком ничего не дали.

Как вдруг с той стороны послышались тяжелые, неравномерные шаги.