Наташа (дает ему пощечину). Ты у меня в доме.
Пауза.
Жак. Извини… я просто устал. Устал ковыряться на этой чертовой крыше. Каждое утро. Каждое утро мы чистим крышу, чтобы этот чертов снег ее не обрушил. Бред! Проклятье! Я стер себе руки в кровь… У меня кровавые мозоли! Вот!
Ян (подсмеиваясь). А я не могу разогнуться. Я никогда в жизни не сбрасывал снег с крыш. Да еще в течение двадцати двух дней! Какой-то сибирский лагерь…
Петер. Архипелаг ГУЛАГ пришел в Европу. В молодости в экспедициях я много копал. Любил это занятие. Монголия, Египет. Песчаная почва. Я вам сто раз рассказывал про божественную окаменевшую Meganeura с размахом крыльев в полметра. Песок сохранил все! Песок – почти что снег, только горячий… (Ободряюще.) Все хорошо! Экспедиция продолжается, дамы и господа! Ян. Теперь будет легче, легче сбрасывать. Снег будет сам съезжать. Мы только слегка подтолкнем его, и он поедет вниз, вниз, вниз. Завтра попробуем добраться до остальных снегозадержателей.
Сильвия (обнимает Яна). Что вы видели?
Ян. К сожалению, ничего, кроме снега.
Наташа. Снег идет?
Ян. Снег идет.
Сильвия. Снег идет?
Петер. Снег идет.
Жак. Куда он, fucking, денется… (Устало смеется.) О, моя прекрасная нога… (Осматривает свою ногу.) Надеюсь, что ты дождешься окончания этой экологической катастрофы. Правда? (Целует свою ногу.) Молчит… Ну, молчи, молчи. Только не ной. (Растирает, массирует ногу.)
Петер. Сегодня хлопья крупнее. Значительно.
Наташа. Почему?
Петер. Мороз спал. Всего минус шесть градусов. Чем холоднее, тем мельче хлопья. И наоборот – чем теплее, тем хлопья крупнее.
Жак. Жрать страшно хочется. Дамы, вы нас накормите?
Сильвия. Конечно! Самки ждали вас у очага. Хранили его тепло!
Ян. Хлебом как пахнет… А у меня от этой работы и аппетит пропал…
Жак. Счастливый. Жрать! Жрать! Жрать!
Наташа. Чай закипел. Садитесь.
Все садятся за стол.
Сильвия. А может, все-таки в мансарде?
Наташа. Опять! Сильвия, мы же все решили: завтракаем только здесь.
Сильвия. Я не могу видеть утром эту лампу. Здесь… как в бункере. Как в тюрьме!
Ян. Сильвия, дорогая моя, в мансарде еще холодно. Она прогревается медленно.
Сильвия. Зато там светло. (Истерично.) Зато там светло!
Наташа. У меня нет сил с тобою спорить. Хочешь – иди наверх.
Сильвия. Ян, пошли наверх.
Ян. Хорошо, хорошо. Только не нервничай.
Наташа отрезает им хлеба, наливает чая, насыпает сахара в ладонь Сильвии.
Сильвия. Можно сахара побольше?
Наташа. Нет. Его осталось совсем мало.
Сильвия резко, с неудовольствием отворачивается, поднимаются в мансарду. За ней следует Ян.
В мансарде одно большое окно. За окном идет снег. Свет пасмурного утра освещает мансарду. Ян и Сильвия садятся напротив окна, кутаются в одеяла, пьют чай и едят хлеб. Внизу продолжается чаепитие.
Жак. Сильвия так любит сахар. Сладкоежка!
Петер. Сахар – белая смерть.
Жак. Так говорят про кокаин.
Наташа. Белая смерть – это снег.
Петер. Следовательно, снег может заменить сахар? Или кокаин?
Смеются.
Жак. Снег, сахар и кокаин похожи. А Сильвия – эгоистичная сука.
Наташа. Не наезжай на мою подругу.
Петер (Жаку). Ты просто голоден.
Жак. О да! (Ест с жадностью.) Что у нас сегодня на обед?
Наташа. Еще не придумали.
Жак. Опять суп из риса и собачьего корма?
Наташа. Риса уже нет.
Жак. Свинство! А что осталось?
Наташа. Немного манной крупы.
Петер. Ничего! Будем экспериментировать вместе. И приготовим вкусный обед.
Жак. Жаль, что спагетти уже давно кончились.
Наташа. Зато у нас полно оливкового масла и немного кокосового. Оливковое масло хорошо горит. (Трогает лампу.)
Петер. Покойный Алекс любил оливковое масло. Наташа. Да. Он был помешан на оливковом масле, вы же помните. Мы готовили только на нем. И все им поливали. Иногда даже самих себя. Однажды на Родосе. А потом занимались любовью.
Пьют чай, едят хлеб.
Наверху Сильвия, согревшись чаем, берет альт и играет пьесу Энеску.
Жак. Каждое утро она играет одно и то же.
Наташа. Я люблю эту пьесу.
Петер. Эта пьеса про весну. Сильвия хочет весны.
Наташа. Она и раньше ее часто играла, когда гостила у нас. Жаль одного: Алекс был равнодушен к классической музыке.
Петер. Он обожал Боба Марли и джаз. (Напевает.)
Жак. Весна. До нее еще… полмесяца. По нормальному календарю. Черт… Да и вообще – будет ли она? Петер, ты ученый, скажи правду: будет весна?
Петер. Видишь ли, дорогой Жак. Нынешняя зимняя аномалия уникальна. Европа ничего подобного не видела. Когда в машине еще работало радио, две недели назад, сообщили о трех метрах снежных осадков. Сейчас их, думаю, уже больше четырех. Ты говоришь: весна. Вы все ждете весну. Не забывайте: когда она наступит, снег растает. Поплывет вся Европа. И мы вместе с ней. И вот это уже будет настоящей катастрофой.
Жак. По-твоему, нам не надо ждать весны?
Петер. Не надо. Весна – это катастрофа.
Наташа. Чего же нам ждать?
Петер. Людей. Спасателей. Нас должны эвакуировать войска.
Наташа. Вся Европа под снегом. Куда нас эвакуировать? В Африку?
Жак (с усмешкой). В Сомали! Евросоюз перемещается туда.
Петер. Войска, войска. Они должны прилететь. Дороги завалены. Машины стоят. Но вертолеты летают.
Наташа. Войска заняты городами, поселками. Наш дом никому не заметен сверху. Он одинокий. Вокруг лес и поля. Вы каждое утро чистите крышу. Вы слышали хоть раз вертолет?
Петер. Слышал.
Жак. Он врет.
Петер. Я слышал! Я не вру. Нам надо набраться терпения и ждать. Ждать. Ждать. Нас должны заметить по дыму из трубы. Надо жечь в камине пластик, чтобы дым был черный. Тогда нас точно заметят. Черный дым! Это спасение.
Наташа. У Алекса большая виниловая фонотека.
Петер. Слава Богу!
Жак. Винил отлично дымит. (Напевает что-то классическое.)
Эпизод второй
Зимний день на исходе. Жак, Наташа, Сильвия и Петер спят, укутавшись. Сильвия просыпается, встает, с зажигалкой в руке осторожно спускается в подвал дома. Помимо склада всякой всячины, здесь обустроен винный погреб. Сильвия находит початую бутылку виски, отпивает из бутылки. В это время Ян с масляной лампой сидит в полностью заваленном снегом гараже, заводит машину, включает радио, пытаясь что-то поймать. Радио хрипит, слышатся обрывки человеческих голосов: “все продолжающаяся катастрофа”, “чрезвычайное положение”, “погребенные под снегом города”, “обледенелый Париж”. Послушав, Ян гасит двигатель, задыхаясь от выхлопных газов, лезет с лампой по прокопанному в снегу ходу назад, к подвальному окошку дома. Просовывает голову в окошко, кашляет. Сильвия гасит зажигалку, замирает. Ян ставит лампу, влезает в окошко. Видит Сильвию, неподвижно стоящую с бутылкой.
Ян. Сильвия. Мы же с тобой договорились.
Сильвия зажигает зажигалку, бросается наверх с бутылкой в руке.
Сильвия. Оставь меня!
Ян. О, черт! (Спешит за ней.)
Пробежав по лестнице, Сильвия вбегает в мансарду, кидается к окну, за которым идет снег, прижимается к нему и жадно пьет из бутылки.
Ян (подбегает, вырывает у нее бутылку). Прекрати! Сильвия. Отстань!
Они борются, Ян вырывает у нее бутылку. Сильвия падает на пол.
Ян. Ты хочешь стать алкоголичкой?
Сильвия (сидя на полу). Оставь меня…
Ян. Мы договорились: пить только во время ужина. И только вино. Никаких крепких напитков.
Сильвия. Сегодня я хочу напиться.
Ян. Вчера ты тоже этого хотела. И позавчера. (Садится рядом, обнимает ее.)
Ты жена моя. Я хочу, чтобы ты… ты сохранила себя. Ты же музыкант. Помнишь?
Сильвия. Я хочу напиться!
Ян. Это происходит каждый вечер.
Сильвия (уже сильно пьянея от выпитого). Это мое право! У меня есть право на безумие? На иррациональность?!
Ян. Успокойся.
Сильвия. У меня есть право на безумие? Есть? Скажи! (Трясет его.) Скажи ты, гомеопат! (Смеется.)
Как гомеопатия относится к женскому алкоголизму?
Ян. Отрицательно.
Сильвия. Верни мне виски. Быстро!
Наташа, проснувшись от возни Сильвии и Яна, встает, зябко ежится, зажигает лампу, закутавшись в одеяло, поднимается в мансарду.
Сильвия (Наташе). Наташа! Ты хозяйка дома?
Наташа. Пока еще – да.
Сильвия (заплетаясь языком). Тогда скажи, скажи, скажи моему мужу, чтобы он отдал мне бутылку виски, которую, которую, ко-то-рую я взяла в подвале.
Пауза. Наташа подходит, садится рядом.
Наташа. Ян, верни Сильвии виски.
Ян нехотя возвращает бутылку Сильвии.
Сильвия. Merci, mon cher! (Отпивает из бутылки, подходит к окну.) Ой, уже вечер наступает! Быстро, быстро темнеет… Чертова зима… (Вглядывается.) А он все идет и идет. (Отпивает, смеется.) Может, в темноте падение снега замедляется? Ха-ха-ха! Законы физики, fuck you…
Наташа! Скажи м-не… честно. Раньше. Р-рань-ше зимы в вашем лесу б-были нормальными?
Наташа. Вполне. И снег выпадал всего на неделю.
Сильвия. Мы никогда, ни-ког-да не были у вас зимой! Это смешно! И только теперь, когда мы все к тебе приехали… раз! (Голосом диктора.) Невиданный снегопад обббрушился на европейский континент! В Европе объявлено чччрезвычайное положение! Наташ! Скажи, ты… ты…
Наташа!
Наташа. Что, Сильвия?
Сильвия. Зачем это все?
Пауза.
Наташа. Я не знаю.
Сильвия. За-чем все э-то?
Наташа (устало, раздраженно). Я не знаю.
Сильвия. Ян! Зачем все это?
Ян. Затем, чтобы мы стали больше ценить нормальную жизнь.
Пауза.
Сильвия. Знаете, что самое плохое? Что… нет звезд. Нет з-звезд. Вечером небо, а вместо звезд – снежные хлопья. Словно звезды стали снегом. И они падают, падают, падают на землю. Весь Млечный Путь. Весь Млечный Путь осыпается. И это бесконечно, бесконечно… Как много звезд в Млечном Пути, там их миллиарды. Представьте только! Миллиарды звезд! И вот эти миллиарды звезд падают, падают, падают. И шуршат. И шуршат. И шуршат…
С бутылкой в руке Сильвия задремывает у окна.
Наташа накрывает ее своим одеялом.
Пауза.
Наташа. Сильвия опять напилась раньше нас.
Счастливая. У нее так легко получается. А я… не могу напиться полноценно. Генетическая устойчивость к алкоголю… (С грустной усмешкой.) Звезды падают и шуршат.
Ян. Когда-то они должны кончиться.
Наташа. Весь Млечный Путь?
Ян. Весь Млечный Путь.
Ян целует Наташу. Они ложатся на пол мансарды и занимаются любовью. Сильвия спит.
Любовники приходят в себя.
Наташа. Хочу курить.
Ян. Потерпи. До ужина недолго.
Наташа (обнимает его). Терплю. Сегодня ночью мне было страшно. Я ужасно хотела прийти к тебе.
Ян. Плохой сон? Опять?
Наташа. Я видела во сне опять наш дом. Это так глупо! Будто не бывает других пространств.
Ян. А я опять видел пожары, пожары. Это от холода.
Наташа (продолжает). Будто в нашем доме есть еще один этаж. И там – все чисто, хорошо, тепло и солнечно. Но надо только подняться на этот этаж. А это – очень высоко, жутко высоко, голова кружится, как взглянешь вверх, а вместо лестницы – ступеньки вдоль стен, все уже и уже, а выше – уже ступеньки совсем узкие, не шире кирпича, а стены отвесные, как в колодце, держаться руками не за что, я поднимаюсь, поднимаюсь, жутко боюсь высоты, а мне с хохотом сверху кричат люди, похожие на вас всех, это как бы вы кричите: поднимайся, поднимайся, ну что ты медлишь, Наташа, уже утро, и мы уже открываем розовое шампанское! А я вижу снизу, из этого колодца, что наверху – чистое небо, лето, тепло. И мне страшно, я просто вся цепенею и лезу наверх по этим кирпичам.
Ян (обнимает ее). Розовое шампанское?
Наташа. Розовое шампанское. (Смеется, обнимая его, потом начинает плакать.)
Ян (обнимает ее). Милая.
Наташа (всхлипывая). Мне… как-то плохо… стало плохо. Сегодня. Я устала, Ян.
Ян. Ты устала, милая.
Наташа. Только сегодня. Это только сегодня. Я все понимаю, что мы должны ждать, что все будет хорошо. Но мне просто как-то плохо… плохо. (Пауза.) Я люблю тебя.
Ян. Я люблю тебя. Это все скоро кончится, я уверен. У меня предчувствие. Ты, наверно, заметила, что я человек чувствительный. Я хорошо чувствую, когда что-то должно разрешиться. Например, я могу сказать точно, когда беременная должна родить – завтра или послезавтра. Когда я проходил практику в клинике, я обнаружил в себе эту способность. Наташа, это все кончится. И будет… будет все просто замечательно. Все будет замечательно. Мы выйдем из этой катастрофы сильными и обновленными.
Наташа. Мне так хочется тебе верить, милый.
Ян. Верь мне. Это не навсегда.
Наташа. Это не навсегда.
Ян. Это просто… небеса сошли на землю.
Наташа. Это просто небеса сошли на землю.
Смеются.
Наташа. Ну вот, ты развеселил меня! И успокоил. Все-таки ты настоящий доктор!
Ян. Над гомеопатами модно смеяться.
Наташа (обнимает его). Ты замечательный!
Сильвия ворочается во сне.
Наташа. Когда теперь ты хочешь сказать ей?
Ян. Когда нас спасут. Сейчас это убьет ее окончательно.
Наташа. Ты ждал с лета. И вот теперь – уже зима.
Дождался!
Ян. Я не мог, ты знаешь.
Наташа. Да, ты не мог. Ты молчал. И мы играли наши роли. Да? И будем? (С усмешкой хватает его за нос.) Будем играть дальше?
Ян (обнимает ее). Я люблю тебя.
Пауза. Сильвия шевелится.
Наташа (встает). Уже стемнело. Пора будить всех и готовить ужин.
(Спускается вниз.) Боже, как хочется курить…
Пауза.
Сильвия (поднимает голову, замечает Яна). Ян!
Ян. Да.
Сильвия. А ты… уже проснулся?
Ян. Я не ложился.
Сильвия. Но сейчас еще жутко рано.
Ян. Нет, сейчас уже жутко поздно.
Сильвия. Сейчас что?
Ян. Вечер. Скоро будем ужинать.
Сильвия. Господи… (Вздыхает тяжело, садится, кутаясь в одеяло.) Согрей меня.
Ян садится рядом и согревает ее.
Эпизод третий
Гостиная. Возле горящего камина собрались все обитатели виллы. У Сильвии в руках альт, у Жака – глиняная мексиканская свистулькасувенир, у Яна – подобие самодельного бубна. Петер держит в руке масляную лампу. Наташа открывает камин, достает оттуда кастрюлю с готовой едой: запеканку из теста и собачьего корма. Сильвия начинает играть, Жак – свистеть, Ян – бить в бубен. Они совершают ежевечерний ритуал в честь приготовления пищи, придуманный ими, сопровождающийся песнопениями-импровизациями.
Петер. Слава пище, насыщающей нас!
Все. Слава пище! Слава пище!
Наташа. Слава пище, приготовленной нашими руками!
Все. Слава пище! Слава пище!
Ян. Слава огню, слава кирпичам, слава кочерге и дровам!
Все. Слава огню! Слава огню!
Жак. Слава кастрюле, вместившей в себя нашу пищу!
Все. Слава кастрюле! Слава кастрюле!
Петер. Слава дому, под крышей которого нам сподобилось приготовить пищу сию!
Все. Слава дому, слава дому!
Петер. Братья и сестры! Поднимемся же ввысь и воздадим нашими желудками пище земной, приготовленной нашими руками!
Петер с лампой в руке медленно и торжественно поднимается по лестнице в мансарду. За ним следуют: Наташа с кастрюлей в руках, Ян с бубном, Жак со свистулькой и Сильвия с альтом. Они играют нечто подобное торжественному маршу. Поднявшись в мансарду, где уже накрыт стол, Петер ставит на стол лампу, Наташа – кастрюлю. Все становятся вокруг стола, продолжая наигрывать марш. Петер делает знак, музыка прекращается.
Петер. Если кто-то, как всегда, хочет кому-то помолиться или кого-то возблагодарить – пусть помолится.
Наташа (крестится трижды по-православному). Слава Богу, что у нас есть что поесть. Слава Богу, что мы живы до сих пор. Слава Богу, что мы вместе.
Жак. Как квазибуддист, я благодарю тонкие энергии добра и света, которые помогают нам.
Ян. Как католик, переставший платить дань своей церкви по идеологическим соображениям, я благодарю Наташу и Сильвию, приготовивших сей ужин, а также ангелов, помогающих им.
Петер. Как скромный протестант, я благодарю Создателя, что он послал нам все эти сногсшибательные испытания в нужном месте и в нужное время.
Сильвия. Как воинственная атеистка, я благодарю Штруппи, пса Наташи, который не перенес смерти Алекса и умер спустя месяц после смерти хозяина. Собственно, благодаря скоропостижной смерти Штруппи нам достались два мешка сухого собачьего корма. Которым мы сейчас питаемся. Штруппи, да святится имя твое!
Наташа. Руки не доходили выбросить эти мешки. Рано или поздно – выбросила бы. Милый Штруппи, спасибо тебе, что ты вовремя помер. Мы с Алексом так тебя любили.
Жак. Мда, если бы Штруппи не помер, сейчас бы нам пришлось съесть его.
Наташа. Заткнись, Жак.
Сильвия (Жаку). Рано или поздно мы съедим тебя.
Жак (с нетерпеливым смехом). Буду счастлив! Извини. Извините, дамы и господа! Просто… (Смеется почти истерически.) Просто я очень хочу жрать! А этот ритуал, придуманный нами… он нагоняет тоску. Какой-то доморощенный театральный ритуал… Давайте лучше жрать! Жрать!
Петер. Без ритуалов, дорогой Жак, человек превращается в животное.
Ян. В Штруппи.
Наташа. Штруппи никогда не начинал есть без команды. Он был мудрее многих из нас.
Петер (торжественно). Благословляю трапезу!
Все садятся за стол, женщины раскладывают запеканку по тарелкам. Мужчины разливают вино в бокалы.
Ян (ест). Вкусно.
Жак. Обалденно… наши женщины… ммм… могут всё…
Петер. Первый тост – за Алекса.
Все (чокаются). За Алекса!
Наташа. Благодаря Алексу все мы живы.
Сильвия. Все-таки это чудо, что он был таким запасливым: винный погреб, продукты, пармский окорок.
Жак. Который мы по глупости так быстро сожрали.
Петер. Алекса не хватает. Он бы с таким юмором воспринял все это… Ох, он бы высмеял всю эту снежную аномалию! Сказал бы, как он любил: “Так и надо”.
Ян. Так и надо! Его любимое выражение… Когда я попал в ту дурацкую аварию в Ницце, он позвонил в госпиталь и первые слова были: “Ян, так и надо!”
Жак. Так и надо.
Сильвия. Так и надо!
Наташа. Так и надо.
Петер. Так и надо.
Сильвия. Так нам всем и надо. Правда? Мы ведь это все заслужили? Или нет? Я пью за то, что мы все всё это заслужили. Вся Европа. Виват!
(Пьет вино залпом.)
Ян. Умоляю, не напивайся слишком быстро.
Петер. Алекс ко всему относился философски. Когда у меня умерла мама, он сказал: “Петер, подумаешь, новость, – мама померла. Экая невидаль!” И это не было цинизмом или высокомерием. Это было сказано совсем особенно. В этом была и мудрость, и сочувствие. Это было сказано… так легко и естественно! Только
Алекс мог так сказать. Вот если бы это сказал Жак, я бы сразу дал ему по морде.
Жак. К счастью, дорогой Петер, мне так сказать уже не придется.
Наташа. Когда меня кинули с бизнесом в Польше, Алекс так же сказал: “Экая невидаль – украли двести тысяч”. И я сразу перестала мучаться. Я забыла про эти двести тысяч. Навсегда. Петер. Сейчас бы Алекс сказал: “Экая невидаль – четыре метра снега! Так и надо!” Все. Так и надо!