Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Андрей Константинов, Александр Новиков



Изменник

ПРЕДИСЛОВИЕ

Каждый прожитый день становится достоянием истории. Но мы не задумываемся об этом… Мы не задумываемся и о том, что каждый наш поступок оставляет след. И за каждый — худой или добрый — воздается. Воздается либо при жизни, либо после нее.

Именно об этом наш роман.

… В марте этого года в кабинет директора Агентства журналистских расследований вошел человек. Человека зовут Владимир Викторович Мукусев и его лицо знакомо всему взрослому населению бывшего СССР — кто из нас не смотрел в конце восьмидесятых — начале девяностых программу «Взгляд»?

Владимир Мукусев принес папку с документами, которые относятся именно к тому времени. С этой папки и начался роман «Изменник». В основе сюжета — факты, история исчезновения в воюющей Югославии двух журналистов ЦТ — Виктора Ногина и Геннадия Куринного…

Роман о войне и предательстве. Предательстве, совершенном государством по отношению к семьям погибших ребят.

Владимир Мукусев инициировал в Верховном Совете РФ, депутатом которого он был, расследование этой трагической истории. Нет смысла пересказывать в коротком авторском предисловии, как развивались события — вы все прочитаете сами. Но… но когда Мукусев добрался до истины и обнародовал ее… Его ошельмовали, обвинили в желании «восстановить уходящую популярность». Травля — с подачи некоторых чиновников от телевидения (мы не называем их имен) — продолжалась почти десять лет. Фактически он столкнулся с уродливой (в российском варианте) практикой запрета на профессию, профессию журналиста. Сегодня стало понятно, что Мукусев был прав. И вот, спустя десять (!) лет после тех событий Академия проблем безопасности обороны и правопорядка наградила Владимира Мукусева дипломом и медалью за проведенное в 93-м году расследование. Журналист Владимир Мукусев стал лауреатом премии имени Ю. В. Андропова. Но на телевидении шельмование не кончается до сих пор.

А тела Виктора Ногина и Геннадия Куринного по-прежнему лежат в Сербской земле… Предательство продолжается.

«Изменник» — художественный роман. Мы позволили себе некоторые отступления от фактов. Но, кажется, сумели передать эмоциональный накал тех событий.

Однако, хотя все наши герои имеют реальные прототипы, не следует ставить знак равенства между реальным человеком и его литературным воплощением.

Мы благодарны людям, которые помогали нам работать над этой книгой — среди них дипломаты, сотрудники СВР и ГРУ, политики. Мы не перечисляем их поименно потому, что многие из них не хотели бы «светиться». Но без помощи этих людей «Изменник» был бы беднее. Спасибо всем, спасибо.

Эту книгу мы посвящаем памяти журналистов, погибших при исполнении своего долга.

Вечна спомен, братушки… Вечна спомен.

Андрей Константинов, Александр Новиков.

ПРОЛОГ

В советский гарнизон под Алихелем их забросили вертушкой. Их было пятеро: двое офицеров, военный врач, возвращающийся из отпуска, и два журналиста — съемочная группа ЦТ. Оператор остался в Кабуле.

Пока летели от Кабула, военврач — веселый и разговорчивый дядька — рассказывал:

— Там, мужики, скучно не бывает. Там уже до Пакистана рукой подать. Караваны идут с оружием, с наркотиками. Только успевай поворачиваться. Ну сам подумай — ежели караван с патронами накрыли здесь, то значит там (врач ткнул рукой куда-то назад, за спину) духи этих самых патронов не получат… Значит, будет меньше «двухсотых», да и нам, хирургам, работы меньше.

Внизу летела рыжая пустыня с беспорядочно рассыпанными камнями, растительности почти совсем не было, и вообще не было никаких признаков жизни — ни поселков, ни дорог. Висело на западе красноватое солнце, ветер гнал над землей длинные пылевые хвосты. Железное нутро вертолета вибрировало, гудело, и военврач почти кричал, перекрывая этот гул:

— А все караваны один хрен не перехватишь. Тут рельеф местности — караул! Горы, ущелья, пустыня. Караван за караваном идет. На верблюдах, как муравьи, шастают… туда-сюда, туда-сюда. Ребята неделями из рейдов не вылезают. В общем, будет вам материал на три фильма. Только ведь ваше ЦТ один хрен правду не покажет.

Мукусеев и Ножкин переглянулись — военврач был прав. И телевидение и пресса кормили зрителя и читателя сиропчиком про «интернациональный долг» и «ограниченный контингент». По репортажам выходило, что в Афганистане советские солдаты и офицеры только то и делают, что помогают местному населению — разминируют поля, ремонтируют школы, раздают гуманитарку и играют в футбол с местными пацанами… А счастливое местное население учит русский язык и дрожащей от волнения рукой выводит мелом на доске: Ленин, коммунизм, Москва…

Вся страна знала, что в Афгане мы воюем, что «черные тюльпаны» везут и везут груз «двести», что в госпиталях лежат тысячи безруких, безногих, слепых… Но каждый вечер в 21.00 программа «Время» выдавала зрителю очередную порцию лжи.

«Ми-8», подняв желтую волну пыли, сел.

— Приехали, — сказал военврач. — Через два часа прошу ко мне на чашку чая… отметим прибытие. Если, конечно, вас Фаридов обратно не отправит.

Полковник Фаридов действительно едва не отправил тележурналистов обратно в Кабул. Полковник, высушенный пустыней до хруста, стоял у вертолета и смотрел, как бойцы разгружают борт. Офицерам он пожал руку, с доктором обнялся, а на Мукусеева с Ножкиным даже не посмотрел… Вообще-то это было обидно — в восемьдесят шестом ТВ еще вызывало интерес.

Виктор Ножкин подошел и представился. Полковник повернулся к нему, несколько секунд молча смотрел черными глазами, потом спросил:

— Ну и на хрен вы сюда прилетели, товарищи журналисты? — Виктор опешил, а Фаридов бросил:

— Снимать вам тут нечего. Завтра утром в Кабул. — И отвернулся. Мукусеев и Ножкин отлично знали, что попали не в обычную мотострелковую часть, а в отдельный отряд специального назначения, сформированный на базе 16-й «чучковской» бригады ГРУ. Бригада, с центром в Лошкаргахе, имела зону ответственности более тысячи километров по фронту и двести пятьдесят километров в глубину. А отряд Фаридова стоял на самом острие… Именно поэтому они и стремились попасть, к Фаридову.

Солнце село, темно стало — хоть глаз выколи. На небе высыпали звезды. Их было невероятно много… Журналистов устроили в палатке, где стояло шесть коек, но обитатель был только один — угрюмый мужик лет тридцати. У него было странное — полуевропейское, полуазиатское лицо. Он лежал на койке, читал книгу на английском и курил. Виктор посмотрел на название, перевел: «Дон Миллер. Выживание по методам САС».

Доктор на правах хозяина представил журналистов. Мужик сел на койке, опустил босые ноги на пол и положил книжку.

— А это, — сказал доктор, — капитан Фролов. Можно — Олег.

Олег Фролов встал, сунул журналистам руку, буркнул:

— Олег, — и снова лег. Доктор немножко помялся, потом сказал:

— Слушай, Джинн, мне ребята уже сказали…

— Не надо, — произнес Фролов, не отрывая взгляда от книги. — Не надо, док… не говори ничего.

— Н-ну извини.

Доктор еще помялся, сказал:

— В общем, через два часа жду. Джинн знает, где мой вигвам. — Он сказал и ушел. Капитан Фролов продолжал лежать на койке, читать свое «выживание». Он много курил, на вопросы практически не отвечал. Вскоре Мукусеев заметал, что и книгу-то он не читает, а просто держит в руках.

В двадцать один тридцать Фролов рывком сел на койке, сунул ноги в разношенные кроссовки и накинул на плечи натовскую куртку цвета хаки:

— Пошли, — сказал он, — док ждет.

Солнце село и темно стало — хоть глаз коли. Все небо было в звездах. Фролов шел очень быстро и неслышно. Оба московских журналиста едва поспевали за ним.

В «вигваме» доктора ярко горели две электрические лампы. Они питались от огромного танкового аккумулятора. За столами сидели полтора десятка мужиков в полевой форме. На столах стояла разномастная посуда, консервы, хлеб и апельсиновый сок «Греко» в идиотских жестяных баночках граммов сто пятьдесят… Когда вошел Фролов, а за ним Мукусеев и Ножкин, все замолчали.

Снова состоялась процедура представления. Скорее, дежурная, потому что все в отряде и так уже узнали, что прилетели два тележурналиста, но Батя велел отправить их обратно.

— Ну-с, прошу садиться, — бодро произнес доктор. Офицеры потеснились. Фролов, Мукусеев и Ножкин сели к столу.

— А теперь, — сказал доктор и внимательно всех осмотрел. — А теперь, господа офицеры, сурпрыз…

Жестом фокусника он извлек из чемоданчика бутылку «столичной». Все загудели… потом док извлек вторую, потом третью. Появление каждой бутылки сопровождалось гулом. Только один Фролов молчал.

— На что особо прошу обратить внимание… — сказал доктор и взял в руки одну бутылку. — На что я прошу обратить внимание, господа офицеры?

— А на что, док? — спросил кто-то.

— Холодная, — торжественно произнес док. — Водка-то холодная!

Все стали трогать бутылки, цокать, качать головой и спрашивать: а как тебе это удалось, Гена? А Гена отвечал: секрет фирмы. Запатентую — разбогатею.

Мукусеев и Ножкин вместе со всеми улыбались. Они пробыли в Афгане почти месяц и отлично понимали, что глоток холодной «столичной» в Москве и этот же глоток в афганской пустыне не одно и то же.

— А теперь, — торжественно сказал док, — главное. — Все замолчали, все замерли в ожидании. А доктор запустил руку в свой чемодан и извлек из него… стеклянную банку с маринованными грибами. По палатке прокатился вздох.

Рыжики! Маринованные рыжики на юго-востоке Афгана… это почти фантастика. Этого вообще не может быть. Но стеклянная литровая банка с желтой жестяной крышкой стояла посреди стола и сверкала в ярком свете двух лампочек. На нее смотрели как на чудо… Маринованные рыжики!

— Может, на Новый год оставим? — неуверенно спросил кто-то.

— До Нового года еще дожить надо, — глухо сказал капитан Фролов… и стало очень тихо. Выстрелила и погасла одна из лампочек. Фролов взял бутылку, сорвал золотистую крышечку. — Давайте… помянем Сашку.

Он налил себе водки в алюминиевый колпачок от фляги, выпил, встал и вышел из палатки.

— Джинн, — окликнул его доктор, но Фролов уже исчез, и только брезентовый полог качнулся…

«Столичная» кончилась враз — что такое три бутылки на двадцать мужиков? «Столичная» кончилась, но появился спирт. Пили аккуратно, сдержанно, но все равно захмелели. Доктор рассказывал про свой отпуск, про то, что в Союзе теперь борьба с пьянством и в его родном Брянске уже огромные очереди за водкой. Про то, что сын у него уже вовсю начал говорить и говорит очень смешно. Про то, что новый генсек Горбачев мужик, кажется, стоящий, решительный, не в пример старым пердунам-губошлепам.

— Гена, — сказал Мукусеев, когда уже подзапьянели и общий разговор разбился на отдельные компании. — Гена, а вот Олег… капитан Фролов… почему он Джинн?

— Олежек-то? Дак ведь он переводчик… на пушту и на дари шпарит как мы с тобой по-русски. Золотой мужик! К «Знамени» представляли его, да что-то там не заладилось.

— Переводчика — к ордену Красного Знамени? — удивился Ножкин.

Доктор усмехнулся:

— Разные, Витя, бывают переводчики. Есть, которые в штабах сидят, а есть, которые караваны берут… Джинн с напарником своим, Сашкой Сейфуллиным, в банды вдвоем ходили. Понял?

— Нет, не понял.

— Ну, все тебе сказать-то я не скажу. Только пойми простую вещь: воевать по-разному можно. Можно — автоматом, а можно головой. Джинн с Сашкой чудеса творили… Но для этого нужно не только язык и обычаи знать. Для этого нужно знать, как зовут вождей местных. Всю их родню. Кто за кого дочку замуж выдал. Кто с кем враждует, у кого какие пристрастия, слабости, увлечения. И вот тогда…

— Док, — сказал один из офицеров негромко. — Док, ты закусывай, закусывай.

Доктор запнулся, замолчал, потом произнес:

— В общем, убили Сашку два дня назад… тоскует Джинн…

Когда московские журналисты вернулись в «свою» палатку, капитан Фролов по кличке Джинн спал. На полу стояла полупустая бутылка виски.

Утром они ожидали «депортации» в Кабул. Еще вчера, слушая разговоры офицеров, Мукусеев и Ножкин поняли, что попали в очень непростую часть… Но аббревиатура ГРУ еще не была известна широкой публике. В 1984-м в Лондоне вышла книжка предателя Резуна «Советская военная разведка», но в Союзе ее знали только те, кто и так был осведомлен о существовании и работе Главного разведывательного управления ГШ ВС СССР.

За измену Родине подонка Резуна заочно судила Военная коллегия Верховного Суда. Приговор — смертная казнь. Подонок, однако, живет и процветает в Лондоне, а книжки его клеветнические бродят по всему свету.

Итак, они поняли, что попали в какую-то особенную часть. А еще поняли, что Фаридов снимать им не даст и «депортирует» в Кабул. Но вышло все по-другому — с утра в гарнизоне наметилось вдруг оживление, суета. Забегали бойцы и офицеры, началось авральное «наведение порядка».

Виктор Ножкин почесал в затылке и сказал:

— По-моему, Владимир Викторович, здесь ожидается появление верховного начальства. Портки с лампасами летят… Или я ничего не понимаю в традициях Советской Армии.

Он оказался прав — в гарнизон прилетели проверяющие из министерства обороны. Лампасами, правда, не сверкали — все были в полевой форме, но все равно видно — генералы пожаловали.

…Личный состав построили на плацу. Палило солнце, раскаленный воздух над пустыней дрожал. Генерал-майор Лощенков, перебравший вчера коньяку, покрывался противным липким потом. Он был раздражен. Он вообще не хотел лететь в этот сраный Афган, но тесть — замминистра обороны — сказал: надо авторитет зарабатывать, Костик. Ты туда сгоняй на недельку — зачтется… С тестем спорить бессмысленно, и Лощенков полетел «зарабатывать авторитет». А теперь мучился от жары, похмелья и вялотекущего расстройства желудка… Интернациональный долг, мать его в дышло!

— Здравжлам, товарщгенералйор, — прокатилось над плацем.

— Вольно, — скомандовал Лощенков и… увидел Джинна. И полковник Фаридов увидел Джинна. И вся свита генерала увидела Джинна.

Джинн шел за «спиной» строя. Он был в камуфляжной куртке и штанах, кроссовках, с трофейным «маузером» в деревянной колодке. В левой руке он нес пустую бутылку из-под виски — Джинн шел к доктору попросить спирту.

— Это что за чудо, полковник? — спросил Лощенков у Фаридова. Фаридов молчал… а что тут скажешь?

— Это что еще за анархист? — спросил Лощенков громко, и весь строй невольно обернулся и посмотрел туда, куда смотрели генерал и его свита… А Джинн шел не замечая ничего. Он был пьян.

— Я вам все объясню, товарищ генерал-майор, — негромко сказал Фаридов и скомандовал замполиту:

— Уберите капитана Фролова.

— Отставить, — скомандовал Лощенков. — Пригласите товарища капитана сюда, товарищ майор.

Замполит посмотрел на Фаридова. Фаридов отвернулся. Замполит побежал к Джинну. Все молчали, и тишина была очень нехорошей… Джинн подошел строевым шагом. Деревянным шагом пьяного, который хочет скрыть опьянение.

В двух метрах от генерала он остановился, попытался было отдать честь, но сообразил, что без головного убора. Вид у Джинна был, конечно, карикатурный и определение «анархист», которое дал ему Лощенков, подходило как нельзя кстати. Бутылку замполит у Джинна отобрал, но «маузер» времен гражданской войны висел на ремне через плечо.

Джинн, глядя стеклянными глазами, представился, и Лощенков, ухмыльнувшись, весело спросил:

— Ты откуда такой вылез, капитан?

И все вздохнули с облегчением — стало ясно, что барин не гневается, что облик «анархиста» его позабавил и дело, скорее всего, кончится очередной армейской байкой, которую генерал будет рассказывать за пивом в подмосковной баньке «для белых людей»

Генеральская свита заулыбалась, и даже Фаридов выдавил из себя кривую улыбку. В строю кто-то хохотнул.

— Мы с вами, генерал, на брудершафт не пили, — отчетливо выговаривая слова, произнес Джинн. — И тыкать мне не надо. — Улыбка сползла с лица генерал-майора.

К Ножкину подошел замполит Приходько, хмуро сообщил:

— Сегодня мы не сможем вас отправить, товарищи журналисты. Начальство полетит, а вам придется до завтра подождать.

— Не страшно, товарищ майор, — ответил Виктор. — Вопрос можно?

— Слушаю.

— Скажите, а с Джинном… с капитаном Фроловым что будет?

Приходько внимательно посмотрел на Ножкина, подергал себя зачем-то за мочку уха и сказал:

— Джинн тоже полетит… в Союз… только другим бортом. Понятно?

Конечно, им все стало понятно.

«Лампасы» стояли возле вертолетов. Лощенков что-то строго выговаривал Фаридову. Полковник кивал. Со стороны казалось, что он вовсе не слушает, что говорит ему генерал-майор.

— Ну что, Володя, пошли? — спросил Ножкин.

— Пошли, — согласился Мукусеев, и вдвоем они двинулись к группе генералов и полковников. Они — двое в штатском — выглядели странновато среди людей в форме… Они приблизились, и на них обратили внимание. Лощенков громко спросил:

— А это, полковник, что у тебя за туристы? — Фаридов ответить не успел.

— Гостелерадио СССР, — бодро сказал Виктор. — Спецкоры Виктор Ножкин и Владимир Мукусеев.

Виктор протянул генералу солидное удостоверение, но Лощенков его проигнорировал.

— Ишь ты, — сказал он. — Еще джинны из кувшина. — Кто-то из свиты хохотнул, Виктор тоже улыбнулся:

— В точку, товарищ генерал-майор… почти что джинны из волшебной лампы Аладдина… Можно вас на два слова?

— Меня? На два слова?

— Так точно, Альберт Ильич. Тет-а-тет.

— Ну попробуй, джинн-аладдин.

Генерал вместе с журналистами отошел в сторону, под бессильно провисшие лопасти вертушки.

— Что у тебя, спецкор? — спросил генерал.

— Деликатный вопрос, Альберт Ильич… Мы, к сожалению, в курсе того неприятного инцидента. Я имею в виду безобразное поведение капитана Фролова.

— И что? — с интересом спросил генерал.

— Видите ли, в чем дело… Мы здесь работаем по поручению товарища Лигачева, — сказал Виктор. Генерал посмотрел на него внимательно. Виктор ответил ему долгим пристальным взглядом. — Пишем, так сказать, летопись… в свете нового мышления гласности… Вы согласны, что пришло время перестройки и обновления?

Генерал сверкнул глазами, секунду помолчал и сказал:

— Согласен, товарищ спецкор, согласен. А какая связь между перестройкой и пьянством капитана Фролова?

— Видите ли, в чем дело, Альберт Ильич… Мы с коллегами сняли ха-а-роший сюжет о капитане Фролове. Неделю назад сюжет ушел в Москву, а вчера нам передали мнение Егора Кузьмича — Виктор умолк, посмотрел на Мукусеева. Владимир солидно кивнул. — Товарищ Лигачев, — продолжил Виктор, — наш материал одобрил.

— Вот так? — произнес генерал.

— Так точно… Скорее всего капитан Фролов будет представлен к награде, — сказал Ножкин.

— К высокой правительственной награде, — сказал Мукусеев. Лощенков вытащил из нагрудного кармана черную сигару. Из другого — ручную сигарную гильотину… щелкнул… на землю полетели обрезки дорогого кубинского табака. Виктор поднес зажигалку. Генерал-майор втянул дым, выдохнул и спросил:

— А что же Фаридов мне ничего не…

— А он сам еще этого не знает, — быстро ответил Ножкин. Несколько секунд Лощенков рассматривал сигару. Потом сказал:

— Пусть служит ваш Джинн… новое мышленье, бля! Разп…яйство!

Повернулся и пошел к свите. За ним тянулся ароматный дым сигары.

***

Улетали они на следующий день. Вместе с ними летел Джинн и два офицера-таджика… сосредоточенные, молчаливые.

— Аферюги вы все-таки, мужики, — сказал, прощаясь, Фаридов. — А если этот гусь в лампасах Лигачеву позвонит?

— Не позвонит. Уровень не тот. Гусь свинье не товарищ.

— Аферюги вы все-таки… Но спасибо! Выручили. — Фаридов пожал им руки, вручил мешок с почтой. Вертолетные лопасти крутились все чаще и чаще, гнали песок… Вертолет оторвался от земли, завис и плавно пополз вверх. В чреве сидели два журналиста и три офицера ГРУ.

Минут через десять полета вертушка снизилась, зависла в метре от земли, и трое выпрыгнули на камни. Последним машину покинул Джинн.

— Спасибо, мужики, — крикнул он напоследок. — Спасибо… может, еще увидимся.

Вертолет взмыл вверх. В иллюминаторы Ножкин и Мукусеев видели, как три фигурки с рюкзаками и автоматами гуськом идут к горам. Солнце висело еще совсем низко, и тени были длинные-длинные…

Здесь не получают отделы,

Здесь берут караваны,

Мужчины — не по стечению хромосомных обстоятельств.

Стихи Бориса Охтинского

***

В Москве валил мокрый снег, и совершенно не верилось, что где-то над пустыней дрожит раскаленный воздух. Под снегом мокли кумачовые полотнища, по огромному портрету Генерального секретаря ЦК КПСС текли «слезы». Москва готовилась к встрече шестьдесят девятой годовщины…

Они вернулись и привезли километры отснятой пленки. Хватило бы на два фильма. Или на три. Три фильма правды. Они точно знали, что будет один… а правды в нем останется на донышке. Они спасали то, что можно спасти. Хитрили, пили водку с редакторами, ругались. Они монтировали и перемонтировали десять раз. Им напоминали про партбилеты. В результате получился часовой «Самолет из Кабула» — легальный, но все равно угодивший на полку, где и пролежал целый год. И пятиминутный «Черный тюльпан». Нелегальный. Озвученный фонограммой боя и песней про танкистов. Рассеченный трассерами ДШК, наполненный дымом горящего бэтээра… Вот за этот фильм, или, как нынче говорят, клип, можно было реально лишиться партбилета и работы… Ну и х… с ним!

В мае 87-го вдруг позвонил военврач Чернышев. Сказал: я, мужики, в белокаменной. Как насчет покушать водки?

— Елы-палы, Генка! — закричал Мукусеев в трубку. — Ты где, док? Мы сейчас едем.

Они встретились в кафушке недалеко от Останкино. Там делали нехудые пельмени и подавали водку. Борьба с пьянством поиобрела уж совсем шизофренический характер, и водку подавали целомудренно — в бутылках из-под минералки. Впрочем, это все ерунда… это все не главное.

Главное, что они встретились. Чернышев пришел в костюме, при галстуке. Мукусеев протянул правую руку… и замер.

— Как же так? — спросил он растерянно. — Как же так, док?

— Три в носу, и все пройдет, — ответил Геннадий. Правый рукав шикарного костюма был аккуратно заправлен в карман. — Три в носу… бывает. А стакан можно и левой поднимать.

В тот день они напились вдрызг… «Так что с рукой-то. Гена?» — «Да вот… духи обстреляли гарнизон… граната влетела прямо в палатку. Ну да ерунда, стакан-то можно и левой поднимать. Верно?»

— А как там Джинн?

— Погиб, мужики, Джинн.

И рука дрогнула. И водка выплеснулась на скатерть в синих и красных квадратиках.

— Когда?

— Месяц назад. Ушел встречать караван и не вернулся.

— Так, может, жив? Может, в плену?

— Может… все может. Только он в плен бы не дался.

Здесь не получают отделы,

Здесь берут караваны,

Мужчины — не по стечению хромосомных обстоятельств.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 сентября 1991 года. Белград.

Утро было свежим, солнце ярким, а небо голубым. На улицах Белграда царило лето. Под зонтиками уличных кафе сидели по-летнему одетые люди, звучала музыка, катили потоки чистеньких автомобилей.

В 9:47 от дома АПН в центре Белграда отъехал синий «опель-омега» с дипломатическими номерами. На заднем сиденье машины лежала профессиональная видеокамера и свернутое вокруг древка белое полотенце. «Опель» катился по улицам респектабельного, европейского города на север, к выезду на магистраль «Белград — Загреб»… «Опель» ехал на войну. За рулем сидел специальный корреспондент первого канала телевидения СССР Виктор Ножкин, на правом сиденье расположился оператор — Геннадий Курнев. Звучала музыка из магнитолы, воздух втекал в приспущенные стекла, все светофоры давали «зеленый»…

Спустя двадцать минут «опель» выскочил из города. На контроле Виктор заплатил пятнадцать миллионов динаров за проезд по магистрали, и машина, стремительно набирая скорость, рванулась на север.

— Вперед, — сказал Курнев, — на баррикады!

Он закурил, вставил в «пасть» магнитолы кассету и откинулся в кресле. Из динамиков зазвучала гитара и мужской баритон запел:

На поле танки грохотали,

Танкисты шли в последний бой…

«Опель» легко обогнал две здоровенных фуры, перестроился в правый ряд.

Виктор Ножкин посмотрел на часы, на дорогу, на своего оператора и сказал:

— Песня, конечно, хорошая. Но сейчас будут новости. Давай-ка, Гена, послушаем последние сводки… что там?

Геннадий нажал клавишу, песня оборвалась, кассета выскочила наружу. Сразу зазвучал голос диктора:

— Нынешней ночью в районе Костайницы Сербской продолжался артиллерийский обстрел. Мощным артиллерийским и минометным ударом уничтожены две огневые точки хорватов и один бронетранспортер…

— Значит, — сказал Виктор, — район мы определили правильно: Костайница… Думаю, что вот-вот сербы начнут наступление.

Диктор продолжал говорить о потерях, «опель» летел на север, о лобовое стекло бились насекомые, оставляя на нем маленькие кляксы… Курнев снова утопил кассету в магнитолу:

…Четыре тру-упа возле та-анка

Украсят утренний пейзаж…

Чем дальше «опель» уходил от Белграда и приближался к Костайнице, тем реже становился поток автомобилей, тем чаще встречались следы войны. Стояли в поселках сожженные и разрушенные дома, смотрели пустыми, без стекла, окнами. На обочинах и в кюветах лежали изувеченные автомобили, подбитая бронетехника. В полях лежали тысячи невидимых мин. Снимать их было некому, поэтому многие поля стояли неубранные… Было очевидно, что урожай на них погибнет. Бессмысленная и невероятно жестокая балканская война уродовала лицо Югославии. Покрывала его воронками — чудовищной оспой воины. Народы, десятилетиями мирно жившие рядом, сросшиеся, как сиамские близнецы, казалось, обезумели. В самой благополучной из всех стран бывшего соцлагеря появились тысячи, десятки тысяч бездомных и

беженцев… стелился над Югославией смрад, росли кладбища, отпевали в сербских церквах и хорватских костелах стариков, детей, женщин… «Опель» ехал на войну.

Через два часа он был уже в прифронтовой полосе. Курнев развернул и выставил в окно флаг — над машиной упруго вытянулось белое полотнище с буквами TV.

На блокпосту у Костайницы «опель» остановили бойцы сербского ополчения. Они были неб?иты, в камуфляжных куртках, с автоматами Калашникова. В покрасневших от недосыпа глазах пряталась усталость. Старший равнодушно изучил документы, махнул рукой: проезжайте, и добавил:

— Куда вас, к черту, несет? Беды на свою задницу ищите, братушки?

— Работа у нас такая, брат, — ответил Виктор.

— Ну смотрите… хорваты простреливают дорогу вдоль и поперек. И на флаг ваш не посмотрят…

— Да ладно, не в первый раз.

— Ну смотрите, вам видней. Удачи, братушки.

— И тебе удачи, брат.

«Опель» въехал в Костайницу. Город казался мертвым, его жители прятались за стенами домов, поклеванных пулями и осколками, висел в воздухе запах гари, по тротуару бежала, поджав хвост, серая собачонка… Вдали безмятежно голубели горы.

Геннадий вытащил из футляра камеру, приготовился снимать. Виктор кивнул в сторону открытой кафушки с одиноко скучающим хозяином у дверей:

— Ну что, Гена, хлебнем кофейку или сразу за работу?

— М-м… давай за работу.

— О\'кей. С кого нынче начнем — с сербов или с хорватов? — Геннадий вытащил монету:

— Сейчас прикинем. Орел — сербы, решка — хорваты.

Щелчком большого пальца он подбросил монету. Вращаясь, бросая блики, монетка подлетела вверх… замерла и упала в ладонь Геннадия Курнева. Выпала решка.

***

Солнце садилось, и тени становились длинней. В небо уходил черный дымный след, а запах гари был совсем невыносим… «Опель» горел уже два часа, вместе с ним горели тела.

Потом, когда огонь сожрал все, что мог, и гореть стало уже нечему, дым прекратился. Черный остов автомобиля стоял на голых дисках. От него шел жар и смрад сгоревшего мяса. Остов слабо курился и силуэт гор слегка дрожал в потоке горячего воздуха над останками машины… Когда солнце почти совсем ушло за холмы, к «опелю» подогнали старый трактор «Беларусь» и тракторист с испуганным лицом прицепил машину тросом. С металлическим скрежетом убитый автомобиль потащился за трактором.

Страшный «автопоезд» уехал, а на асфальте осталось черное четырехугольное пятно. Солнце село, на Балканы опустилась ночь.

Сентябрь 1991 года. Москва.

После всенародного прослушивания в августе 91-го «Лебединого озера» Советский Союз изменился мгновенно и необратимо. Дебильно-дилетантский переворот, затеянный Янаевыми-Павловыми-Крючковыми, провалился. Ум, честь и совесть нашей эпохи, она же — КПСС, ушла в небытие. Всего несколько месяцев оставалось до развала СССР… Впрочем, в августе никто еще об этом не подозревал. Даже сами убийцы Союза.

…На броневичок вылез Ельцин. Кепки, как у Ильича или Лужка, у него не было. Зато из нагрудного кармана пиджака торчал Шурик Коржаков, сложенный в виде носового платочка. У подножия броневичка терся известный виолончелист, без виолончели, зато с АКМ. Восторженная толпа внимала… тогда мы еще не знали, что Ельцин умеет не только цицеронить, но и дирижировать. Наверно, виолончелист научил… По ящику каждый день показывали, как срывают с пьедестала Железного Феликса. Каждый день показывали лицо новой, свободной России. Оказалось, что это лицо мадам Новодворской — юное, одухотворенное и прекрасное…

— А где ты был девятнадцатого августа?

В кремлевских кабинетах пили не просыхая, рвали партбилеты, стрелялись… Стрелялись редко. В подавляющем большинстве профессиональные коммунисты вдруг осознали всю гибельность коммунистического ига и присягнули демократии. То есть совершили гражданский подвиг.

— А где ты был девятнадцатого августа?

— Пиво пил!

— О-о! Это тоже гражданский подвиг.

…Скоро, очень скоро все переменится. А пока Москва жила в состоянии послепутчевой истерии, вседозволенности, в ожидании манной каши, которая вот-вот повалит с неба… знай мешки подставляй! Вовсю шел процесс братания ментов с братвой. Собчак получил из химчистки свой клетчатый спинь-жачок, Руцкой заказал щеточку для усов. Павлов в «Матросской тишине» подумал, что не довел дело до конца: обменял только стохи и полтинники… А вот если бы поменяли еще рубли и трехи… тогда, да… тогда, конечно…

Начинался Большой Пир Мародеров.

***

Студийные часы показывали полвторого ночи, эфир подошел к концу… Каждый выход в прямой эфир — та еще нагрузка. В чумовые послепутчевые дни напряжение возросло на порядок. А может, на два порядка.

Ведущий популярной передачи «Взор» Владимир Мукусеев посмотрел на часы и произнес заключительные слова:

— Спасибо, что вы были сегодня с нами, друзья. Через неделю мы встретимся с вами снова… До свидания.

Погасли юпитеры, после их яркого света показалось, что в четвертой студии наступили сумерки. Владимир отцепил клипсу микрофона, откинулся на спинку кресла. Он ощущал сильную усталость. Болела спина — память об афганской командировке. Ассистентка Леночка принесла стакан холодного сока.

— Спасибо, Леночка.

Она улыбнулась и отошла. Сок сейчас был очень кстати. Владимир пил его, вспоминал, как однажды делал репортаж из Псковской области. Было очень жарко, они постучали в деревенский дом и попросили воды. Сухонькая, с темным лицом старушка вынесла им холодного молока… — «Пейте, ребятки, пейте, — говорила она. — Молочка-то холодненького выпьешь — как боженька босичком по горлышку пробежался»… Он пил молоко, запрокидывал голову, и солнце било в глаза.

Это было сто лет назад, в другой стране и другой жизни.

— Как боженька босиком, — негромко сказал Владимир. Снова подошла Леночка, посмотрела влюбленными глазами, произнесла:

— Владимир Викторович, вас к телефону… Какая-то женщина звонит уже второй раз. Первый раз прямо во время эфира вас требовала.

— Что за женщина?

— Не знаю, она не представилась. Говорит, что у нее что-то очень важное.

— Ну, раз очень важное… — Владимир встал, мгновенно ощутил острую боль в позвоночнике… а, черт! Хочешь не хочешь, а идти к эскулапам все равно придется… Он стиснул зубы, чтобы не показывать, как сильно его прихватило, и подошел к телефону:

— Алло.

— Вовка! Это ты, Вовка? — произнес в трубке взволнованный женский голос. Он сразу узнал этот голос:

— Галя?… Галка! Что-то случилось, Галка?

— Виктор пропал, Вовка.

Смысл слов еще не дошел до него, но интонация, тревога в голосе Галины — жены Виктора Ножкина — уже передалась ему по невидимым, нетелефонным каналам… В нескольких метрах вяло переругивались о чем-то оператор с осветителем, смотрела с маленькой женской ревностью влюбленная Леночка. А тревога уже вошла в него, и шершавые пятки бога обожгли гортань.

— Виктор пропал, Вовка… Ты слышишь? Он пропал.

Так он узнал об исчезновении Виктора.

***

Мукусеев возвращался домой по ночной Москве. «Волга» ехала по плохо освещенным улицам с неровным асфальтом, мимо спящих домов и разномастных «кооперативных» ларьков… В них почти открыто продавали низкопробный спирт и разворованную «гуманитарную помощь». Торговлю охраняли менты и бритые гоблины в самопальном «адидасе».

Те времена, когда иностранцы восторгались безопасностью ночных прогулок по Москве, давно прошли. Ночная Москва стала опасна, смертельно опасна. За год количество убийств выросло вчетверо. Количество краж и грабежей вообще не поддавалось учету. Разборки между группировками стали огнестрельными, а Моссовет и ГУВД весь год вели войну вокруг кандидатуры начальника московской милиции… город жил в состоянии страха.

Усталый тележурналист Владимир Мукусеев ехал после эфира домой… ему тоже было страшно — он думал о звонке Галины. И о пропавшем в Югославии Викторе.

***

С Виктором он познакомился давно, в конце семидесятых, когда был еще студентом и даже предположить не мог, что будет работать на телевидении. Владимир не был профессиональным журналистом — окончил Бонча в Питере… Уже тогда чувствовал, что работа на заводе или в НИИ — не его путь.

А шла эпоха — люля-бубенчики! Портвейн с утра, очередь за «докторской» по 2 р. ЗО коп. за кэгэ, анекдоты про чукчу, Петьку с Василь Иванычем и, конечно, дорогого Леонида Ильича Брежнева лично… И даже стихи:

Если женщина красива и в постели горяча,

В этом личная заслуга Леонида Ильича.

Комсомольские собрания, Ленинские субботники, исторические решения съездов и форумов… Григорий Васильевич Романов в шляпе на трибуне перед Зимним… похмелье… Бродский, Ахматова, «Мастер и Маргарита» только в самиздате, из рук в руки, из-под полы.

Похмелье, похмелье, похмелье… тоска! Желание чего-то большего. Желание Слова, Свободы. И — отдушина в виде КВН. Легальная возможность умеренно поерничать, вслух заявить о себе. На КВНе он и познакомился с ребятами-телевизионщиками, прикоснулся к чуду ТВ. И осознал, что хочет сам — своими руками и мозгами — делать это чудо.

Впрочем, это казалось совершенно невозможным… Но в семьдесят восьмом году победил на всесоюзном студенческом конкурсе «Салют, фестиваль» и неожиданно для себя поехал с молодежной делегацией на Кубу. После этой поездки получил предложение работать на центральном телевидении. Это было почти невероятно! Невозможно!… Он долго не мог прийти в себя, а когда все-таки осознал, что произошло, сказал бессмертную фразу О. Бендера: «Сбылась мечта идиота!»

До самого переезда в Москву, до получения корочек Гостелерадио СССР, ходил окрыленный, счастливый, сам себе не верил. Казалось, что все это сон, сказка про Золушку, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим — умным и талантливым, который действительно этого достоин, а его, выпускника Бонча, пригласили по ошибке, по некоему недоразумению, но скоро это недоразумение разъяснится и ему скажут: извините, ошибочка вышла… желаем вам успехов в народном хозяйстве.

Никакой ошибки, однако, не было. Пригласивший его Виктор Ножкин (он в ту пору был уже спецкором и заместителем секретаря парткома ГосТР по идеологии) безошибочно разглядел в Мукусееве перспективного тележурналиста.

Очень скоро пришло понимание, что мир советского ТВ — мир косности и цензуры, его апофигей — «А ну-ка, девушки!», а КВН — верх свободомыслия. Но другого ТВ просто-напросто не было… и если ты хочешь делать «чудо телевиденья», то можешь делать его только здесь.

…И все-таки, все-таки, все-таки это была чудовищно интересная и захватывающая работа. И если бы в «демократическом» девяносто первом у Мукусеева спросили: а не жалеешь, Владимир, о своем выборе? -он бы ответил: нет, не жалею.

По— настоящему с Ножкиным, они подружились в Афгане. Шел 86-й, страна ждала перемен… и вела затяжную, бессмысленную войну в Афганистане. Войну называли «исполнением интернационального долга». Из Афганистана возвращались психопаты, герои, инвалиды и гробы. Страна узнала выражение «груз 200»… Владимир рвался в Афган, рвался посмотреть своими глазами, что же такое там происходит. Он несколько раз пытался пробить командировку в Афганистан, но каждый раз его заворачивали. Однажды он заговорил на эту тему с Виктором. Ножкин выслушал, ничего не ответил, но через три дня позвонил, сказал: летим в Афган. Вместе будем фильм делать… Сказал -и рассмеялся.

…Колонна шла по реке. Рек в Афгане мало, а те, что есть — мелкие. Если вдруг встретится глубина метр — считай, омут. Колеса БТР разгоняли волну, бойцы сидели на броне, жарило солнце, в воде были видны желтые, обкатанные камни. Иногда среди камней оказывались плоские итальянские мины. Они тоже были желтого цвета и разглядеть их в потоке, среди камней, было невозможно. По речкам ездили потому, что на дорогах (вы знаете, что такое афганские «дороги»?) мин было еще больше… Палило солнце, бэтээры, похожие на огромных водяных жуков, ползли по реке. За ними тянулся черный выхлоп с запахом солярки. Владимир и Виктор сидели вместе с бойцами на броне четвертой в колонне машины.

В ста пятидесяти метрах впереди с грохотом взметнулся вверх столб воды, встал на попа головной жук. С его брони разлетались в стороны фигурки в хаки и шляпах, водяной столб сиял на солнце так, что резало глаза. Он был очень красив, в нем сверкала радуга… Все замерло — радуга, столб, БТР… время остановилось. Потом БТР медленно-медленно упал вниз, сверху на него обрушились тонны воды. Радуга погасла.

Ножкин закричал: «За мной!» — и, спрыгнув с брони, побежал к берегу. Владимир с секундной заминкой тоже спрыгнул вниз. На груди у него висел тяжеленный профессиональный магнитофон «Награ», в руке — кофр с кинопленкой… Он спрыгнул, взметнул фонтаны брызг… Прыжок с грузом, с двухметровой высоты брони, отозвался легким уколом в позвоночнике, но Владимир не обратил на это внимания, побежал к берегу.

— Куда? — закричал сзади командир взвода старший лейтенант Мотыль. — Куда, идиоты? Весь берег в минах! Подорветесь к е… матери!

Владимир остановился… А Витька уже бежал по берегу к месту трагедии с треногой для кинокамеры на плече.

— Подорветесь к черту! — надсадно кричал Мотыль. До берега было всего полтора метра. Владимир вздохнул и рванулся вперед. Он бежал и ощущал каждое свое соприкосновение с землей. Бухало сердце, а в голове тоненько пульсировал страх. Он физически ощущал вес своего тела, отягощенного магнитофоном, бобинами пленки и бронежилетом. Ему очень хотелось стать невесомым, парить над землей. Ему было стыдно за свой страх и очень противно от того, что он пытался ступать в те места, где обозначались мокрые следы Виктора… А Виктор бежал и, кажется, совсем не думал об итальянских и израильских гостинцах в афганской земле… Или все-таки думал, но гасил страх?

Они провели в Афгане больше месяца, отсняли километры пленки и сделали свой фильм. А потом пять раз переделывали его, вырезая по требованию цензора все то, что могло хотя бы полунамеком приоткрыть правду об Афганистане и «интернациональном долге». Они матерились, резали и монтировали, монтировали и резали, они пытались спасти фильм, донести до зрителя хотя бы крупицы правды… фильм все равно лег на полку.

Вот там, в Афганистане, Владимир и Виктор и стали друзьями… и оба запомнили маленькую радугу в водяном смерче, и вставший на попа БТР, и свой бег по заминированному берегу безымянной речушки…

Владимир подъехал к дому, заглушил двигатель и некоторое время сидел неподвижно. В ушах звучал Галин голос: «Виктор пропал, Вовка… Ты слышишь? Он пропал».

Владимир поднял стекло, вытащил ключи из замка зажигания и сделал движение, чтобы вылезти из машины — позвоночник прошило раскаленной иглой.

***

Первое официальное сообщение об исчезновении Виктора и Геннадия прозвучало в вечернем выпуске программы «Время». Сначала диктор рассказал о новых назначениях в правительстве СССР и руководстве Москвы — в те дни победители праздновали победу над путчистами и постоянно делили портфели. Потом про стихийный бунт в ИТК в Мордовии. Потом про не правильную политику лидера Ичкерии Джохара Дудаева… И, наконец, он сказал:

— Тревожное сообщение пришло к нам из Югославии. Двое наших товарищей — журналист Виктор Ножкин и оператор Геннадий Курнев — пропали в районе боевых действий между сербами и хорватами. Это произошло первого сентября, во время выполнения нашими коллегами редакционного задания. С тех пор никакой информации о Викторе Ножкине и Геннадии Курневе не поступало. Обстановка в районе сербско-хорватского конфликта продолжает оставаться весьма напряженной, поиски там весьма затруднены. Однако советское посольство в Югославии, наши коллеги из разных стран мира и правительство Югославии сразу же приняли все возможные меры к розыску.

На экране возникла сильно упрощенная карта бывшей Югославии, потом фотографии Виктора и Геннадия, потом кадры их последнего репортажа, снятого 28-го августа и переданного в Москву накануне их следующей «прогулки» на фронт…

Диктор лгал — никто не предпринимал никаких «мер к розыску» до тех пор, пока не забила тревогу Галина Ножкина.

Владимир смотрел кадры последнего репортажа, видел Витькино лицо, слушал его голос и думал: неужели, действительно, это последний репортаж? Верить в это не хотелось. Невозможно. Он попытался отогнать эти мысли, задавить их… Он сосредоточился на картинке, но она вдруг пропала, и на экране вновь появился диктор со скорбным лицом.

— Руководство Гостелерадио СССР со своей стороны предпримет все возможное для скорейшего розыска Виктора Ножкина и Геннадия Курнева.

Диктор сделал паузу, посветлел лицом и сказал:

— А теперь информация из северной столицы. В самые ближайшие дни город на Неве вновь вернет свое историческое название, данное ему Петром Великим.

На экране появился шпиль Петропавловки, а потом физиономия Собчака… Владимир выключил телевизор. Снова вспомнился Афган и Витькина безрассудная смелость, прыжок с брони и голос: «За мной!…» Где ты сейчас, Виктор?

***

Еще утром, когда не было никаких официальных сообщений, Владимир позвонил Галине Ножкиной:

— Галка, чем я могу помочь?

— Да, собственно, ничем…