Жаль, конечно, что все так вышло…
СТРОКОВ
(показывает на станки)
IX
Вы что делаете? Какие… продукты?
В тот день Андрей пришел домой пораньше. Репетиция с оркестром получилась трудная. Он, как дирижер, явно не мог собрать всех музыкантов в кучу, в результате – сплошной разброд и шатания. И концерт Прокофьева – не самая легкая музыка. Выступать в таком произведении в двух ипостасях – и солиста, и дирижера – казалось задачей неподъемной. Он понимал, что замахнулся на нечто невыполнимое: те, кто хотел за роялем еще и управлять оркестром, обычно выбирали либо Гайдна, либо Моцарта. А тут…
АНТОНОВ
Слишком сложная фактура… И какая драма! Столько трудных мест, и их придется контролировать особенно тщательно вплоть до выступления и на нем самом. Надо научиться подстраиваться под оркестрантов, а иногда отвлекаться даже от самого важного, что есть в этом материале, – от смысла. Хотя… кто под кого должен подстраиваться? Но разве не обидно, когда во второй части, в вариациях, где все так четко и прозрачно, между музыкантами нет слаженности? Неужели они не понимают, что это все слышат? Стыдно же… На piano опять выпячивается эта виолончелистка, Элла, как же ее фамилия, не то Зайцева, не то Волкова. А на fortissimo от нее звука не дождешься, как и от остальных виолончелей. Сделаешь замечание – в ответ только фырканье. А как работать без замечаний и двигаться дальше? И пусть сколько угодно возмущается. Она, видите ли, заявила что-то там про неуважение и низкую зарплату. Пусть заявляет. Через две недели первое выступление оркестра с новой программой в этом сезоне. Они обязаны показать все, на что способны. А я обязан тем более…
Продукты?
Сколько бы ни пришлось зубрить отдельные цифры с неподдающимися тактами – тридцать раз, пятьдесят, сто, – столько он и будет работать. У Прокофьева не схалтурить, не спрятаться, не скрыться за другого оркестранта – все на виду. И какая самоотдача должна быть у всех: шквал в третьей части, как это можно играть вполсилы? Если бы он был с такой партитурой только дирижером, он быстрее бы добился своего и никто бы не расходился на три трамвайных остановки. Но он сидит за роялем, и это все усложняет…
НАЙМАН
Проходя через гостиную в свою комнату, он заметил на подоконнике скомканный носовой платок. Эти вещи чужого человека в его доме раздражали, и он иногда сам себя не узнавал. Отчего он так остро на все реагирует? Что с ним не так? Взять хотя бы этот платок – мать никогда бы не позволила себе оставить подобную вещь на всеобщее обозрение. А тут… И опять этот поросячий розовый цвет. Какая безвкусица. Вот почему в некоторых женщинах и девушках буквально все выдает, что она дура? Непонятно одно: отчего мать к ней так привязалась, что там у них происходит.
Какие детали? Кто вам говорит, что делать?
Он почему-то вспомнил Диану, ее девичье лицо, юную кожу, хрупкую фигурку и то, как завораживал его этот полудетский образ. Ему нравилось в ней все: одежда, прическа, поворот головы, походка, манера держать чашку. В этой же провинциалке все бесило. А особенно выводило из себя то, как с ней носится мать. Машенька то, Машенька се… Ну да, он эгоист, а кто не эгоист? Наверное, следует просто раскрыть матери глаза, поговорить начистоту, и он сделает это в ближайшее время.
АНТОНОВ
Андрей скрылся в свой комнате и погрузился в очередной фолиант. Сегодня ему передали ноты первого концерта Метнера, и он собирался его изучить внимательнее. Можно ли в будущем, несмотря на то что так трудно продвигается Прокофьев, мечтать о Метнере? Или вообще не стоит эти мысли даже в голову брать?
Сами знаем.
Вдруг он услышал из-за двери, как кто-то неуклюже трогает клавиши. Матери дома не было, он точно знал: она пошла в аптеку и прогуляться. Андрей морщился, но не хотел показывать своего присутствия. Рояль как будто просил это прекратить, умолял прийти ему на помощь. Но Андрей держался. После нескольких попыток начать и сыграть что-то целиком, продраться сквозь ошибки, он услышал Чайковского – октябрь из «Времен года». Это была последняя капля.
КЛЯЙНБЕРГ
А мы не знаем. И хотим знать.
Что за чудовищные фразировки? Кто ее учил? Как она посмела играть на моем инструменте? Нет, ну это просто какое-то издевательство.
Пауза.
Кажется, именно в эту минуту он понял, почему его так покорила Диана и почему он не выносит Машеньку. У последней начисто отсутствовала музыкальность – музыкальная интуиция и музыкальный интеллект.
Он выскочил из комнаты, чем явно напугал эту дуру.
АНТОНОВ поворачивается, идет обратно к станку.
– Вон отсюда! Не смей прикасаться к моему роялю.
– Вы дома? Я не думала, что вы…
НАЙМАН
– Убирайся, я говорю. И не смей больше использовать мою мать.
(кричит)
У Машеньки задрожали губы, по щекам покатились слезы. Андрей буквально завыл от неистовства – только этого не хватало. Машенька скрылась в своей комнате и вскоре выкатила свой розовый чемодан, всхлипывая на ходу.
Мы хотим поговорить с главным! С самым главным!
– Ничего, справишься, найдешь еще кого-нибудь, чтобы водить вокруг пальца.
АНТОНОВ
Машенька замешкалась в прихожей, пытаясь застегнуть босоножки, но они не слушались. Андрей видел, как дрожат ее руки, и не испытывал никакой жалости. В конце концов дурища взяла босоножки в одну руку и, вцепившись другой в чемодан, босая вышла за дверь.
На хуй вам главный? Да еще самый?
Андрей метался по квартире. Некоторые вещи девица второпях с собой не забрала, и он в бешенстве кидал их в пакет – тапочки, книжку с подоконника на кухне, даже злосчастный носовой платок сгреб. Полотенце из ванной, розовую зубную щетку… Ему казалось, этому не будет конца. Он открыл входную дверь и, почему-то думая, что дурища еще там, бросил пакет на лестницу:
– И это забери!
Включает станок, возвращается к работе.
Но увидел поднимающуюся по ступенькам мать.
ПОКРОВСКИЙ
Теряем время. Они здесь все в сговоре. Нужно постараться убедить Воронина открыть нам ворота. И дать машину. Он же наверняка бывший мент: предложим много денег – согласится.
– Пока нет, – возразил Цукер. – А денег, прости, не дам. Уж ты парень очень ценный, расстегнулся, как бажбан.
– Что же делать-то мне?
Пауза.
– Что-что. Слушай ухом.
И сказал несколько слов…
КЛЯЙНБЕРГ
Ты что же, простишь ему, как он тебя…
Медсестра Мила Леонова летела на вокзал как на крыльях. Скоро все в родном поселке увидят, какая она стала городская: легкий красивый дождевичок, невесомая косыночка, тонкие каблучки и в ослепительной сумочке, по случаю очень выгодно купленной с рук, – премиальные и отпускные. Ведь впереди – долгожданный отдых.
ПОКРОВСКИЙ
Можно было бы дождаться трамвая, но времени до поезда еще много, а на радостях Миле не стоялось. Потому она отправилась напрямую, от больницы через проходные дворы. В подворотнях уже давно не страшно, к тому же начал накрапывать дождь, перешедший в ливень, под арками многолюдно и весело. Красавица Мила сначала лишь улыбалась на предложения сходить куда-нибудь на что-то интересное, но ловеласов в арках становилось все больше, и, как ни жалко было плаща и туфелек, со всеми ей не стоялось. Короткими перебежками она приближалась к вокзалу от двора к двору.
Антон, я никому, ничего и никогда не прощаю. Все в свое время. Сейчас мы должны отсюда выбраться. Это приоритет. И Воронин – наш билет отсюда.
Осталось всего ничего, и тут, как на грех, каблук провалился в трещину в тротуаре, незаметную под лужей. Мила впопыхах резко дернула ногой и тотчас ужаснулась: похоже, отошла набойка. Ужас! Так и есть. Это же катастрофа. Пока доедет до дома, каблук одной из единственных красивых туфелек убьется, а все ремонтные мастерские уже закрыты. Мила, чуть не плача и балансируя на одной ножке, пыталась разглядеть масштабы постигшей ее беды одновременно соображала, что делать. Не скинуть ли чулки, не побежать ли босиком, а одеться-обуться в поезде можно.
Пауза.
Вдруг, заскрежетав, открылась дверь, невидимая доселе в стене арки, нечто ледяное ткнулось сзади в затылок, и мужской голос сказал вкрадчиво и вежливо:
– Добрый вечер, мадамочка. Сумочку позвольте.
НАЙМАН
Мила замерла, руки на весу. Все внутри так и обдало холодом, повеяло могильной жутью, как на пороге морга.
Можно попробовать. Мы разделимся: я и Максим останемся, походим по территории, а вы втроем ищите Воронина и с ним поговорите. Сбор через час у беседки.
Выдвинулся из-за плеча какой-то тип в нахлобученной кепке, с черной тряпкой, навязанной на морду. И с пистолетом. Второй продолжал тыкать дулом в ее затылок, как соображала Мила, закрывал и путь к бегству, и ее саму, на случай, если вдруг появится какой прохожий. Не было никакого смысла звать на помощь. Первый отобрал и открыл сумочку, восхитился:
ПОКРОВСКИЙ
– Да вы настоящий ударник труда.
Как мы будем знать, что прошел час?
– Это отпускные, висельники! – чуть не простонала Мила, понимая, что из-за грубости может постигнуть беда куда страшнее, чем набойка, но так уж жаль денег, ведь мама, бабуля и сестра на них рассчитывают!
(показывает пустое запястье)
Тут постигла первая нежданная радость: вышел из-за плеча второй, доселе невидимый бандит, отобрал у первого сумку и, забрав всего-то три купюры, остальные оставил в кошельке нетронутыми.
НАЙМАН
– Чего так? – не удержалась, спросила Мила, принимая сумочку.
Сердце подскажет.
– Нам не надо лишнего, – объяснил он. – А чего это вы, позвольте узнать, стоите как памятник самой себе?
– Не ваше дело!
СЦЕНА 65
Но он, нагнувшись, уже ухватил ее за щиколотку, присвистнул:
АППАРАТНАЯ. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ
– Тю, трагедия! Коллега, подержи золушку.
И, снявши туфельку с ее ноги, совершил второе чудо: примостившись чуть ближе к свету, тут же, орудуя рукоятью пистолета, быстро и умело присобачил набойку на место, что-то там еще подправил, с шиком обмахнул платком.
Монитор с цифрой 18: ПОКРОВСКИЙ Нужно постараться убедить Воронина открыть нам ворота. И дать машину. Стоп-кадр.
– Так-то. Не сбивайте больше чем на две трети, запишите на своем нетронутом мыслями и потому милом лобике, – сказал он, пристраивая туфельку на надлежащее место. – А теперь адье, бегите, куда чапали.
ЛОГГЕР 4
Спустя пятнадцать минут Мила, нервничая и поглядывая на часы, излагала все, что видела, и дежурный записывал, повторяя по привычке услышанное во избежание разночтений.
Ангелина, ты видела на 18-м?
– Двое с пистолетами, кепки, темные платки на лицах, – не поднимая глаз, заметил: – Негусто, сказать по правде. Может, какие-то особые приметы запомнили?
АНГЕЛИНА
– Да. У одного на рукаве повязка красная, с белыми буквами «Дружинник», – она хотела добавить, что этот, с повязкой, ловко обувь чинит, но постеснялась. Во-первых, без дураков, хорошо починил, и спасибо большое, во-вторых, к делу это касательства не имеет.
Что там?
2
Настал великий день. Колька, как и ожидал не без тихой гордости, получил-таки аттестат с отличием. Первый раз в жизни ему аплодировали – это раз. А два – теперь можно с чистой совестью среди бела дня прийти домой и завалиться спать – лафа! Пусть и ненадолго. А ненадолго потому, что – и это три – вечером приедет батя и почти наверняка обрадует, что получится оформить на работу его, молодого специалиста с третьим разрядом.
ЛОГГЕР 4
Как много впереди хлопот, и все приятные. Большая редкость.
Найди на 18-м… 8:16 утра, сегодня. Только что.
Ах, да. Надо еще к Ольге заскочить, не просто для того, чтобы похвалиться и полюбезничать, а посовещаться насчет подходящего момента. Надо же подкатить к Вячеславовне с окончательным запросом: как она посмотрит на положение тещеньки.
АНГЕЛИНА впечатывает данные, на одном из мониторов перед ней возникает та же запись с ПОКРОВСКИМ. Просматривает.
Нет, ну конечно, сперва надо подготовиться, матери помочь, она ж после смены, уставшая. Наверняка надо прибраться, сгонять в магазин, купить что на стол. По дороге выловить Наташку. Повадилась она после уроков застревать в школьном дворе – ей все забавы, а нет чтобы сначала зайти отметиться: жива, здорова. Переживает же мама!
АНГЕЛИНА
Новая жизнь начинается, и новые мысли зарождаются в голове, такие взрослые, правильные, дисциплинированные. Расстилаются впереди светлые дали…
Этого еще не было. Ни разу. Они меняют свои обычные стратегии: переходят от конфликта к компромиссу. К кооперации.
Однако стоило зайти в столовую, где было накрыто угощение, как тотчас все в голове смешалось и потускнело. Глаза по привычке искали Тамару, а ее не было и никогда уже не будет.
Остались плоды ее трудов, заботливого, доброго сердца, всегда болевшего за все: свежий ремонт и побелка, скатерти, салфетки, картины на стенах, контрольные весы. Никуда не делись и ребята, которые благодаря трудам Царицы входили в тело, питались так сытно, правильно и разнообразно, как никогда не смогли бы обеспечить бедные мамы дома. Просто рук не хватало.
ЛОГГЕР 4
Он, Колька, ее любимчик, старательно и очень деликатно откармливаемый, – тоже есть и будет еще очень долго. А вот Тамары нет. И никогда не будет.
Я тегую?
«Сорокин, гадюка, так и не появился, хотя обещался. Что же такое, а? И этот спекся…» – думал Колька, свирепо жуя бутерброды. (Пирогов не ожидалось, недавно назначенная новая заведующая пока заботилась лишь о том, чтобы соблюсти нормы и прочий граммаж, ей было не до перевыполнения планов.)
АНГЕЛИНА
Парень ждал, что появится старший товарищ, знающий, что и как делать – уж таков был Сорокин, приучил всех к тому, что он как бы шутя способен разрешить любое затруднение, но вдруг куда-то пропал. А тут выяснялось, что у него, как и у простых смертных, имеется сердце, способное барахлить, лет ему немало, он порядком устал и опустил руки – то есть открылось, что железный капитан, оказывается, тоже человек.
Шутишь? Это важнейший момент. Такого еще не было. Ни разу. За все эти десять лет.
ЛОГГЕР 4
Однако, чтобы перестать гневаться и осознать масштаб этого «открытия», надо бы прожить хотя бы четверть века, лучше половину. Колька же пока такового жизненного багажа не имел, потому просто ждал, когда появится капитан. Сначала с минуты на минуту, потому поостыл, утешая себя лицемерно солидными мыслями: «Что ж, его тоже понять можно… старый больной человек. Сердце ведь не шутка, хочешь не хочешь, а надо избегать тревог и волнений».
Тегую.
Потом не сдержался и обозлился: сколько можно уж? Время идет! И убийца – если таковой есть (а он есть!) – наверняка уже со спокойным сердцем подчищает следы… «Ну, там, улики… что эти злодеи обычно делают тогда, когда менты-лентяи гоняют лодыря?»
Провозгласили тост за наставников, Колька опомнился, поднял со всеми стакан с компотом – вполне порядочным, но с Тамариным не сравнится. Что-то она в него такое добавляла, что он становился куда вкуснее, чем все, которые Пожарский пробовал.
АНГЕЛИНА нажимает кнопку интеркома. Гудки, никто не отвечает. Ждет.
Снова его мысли унеслись от происходящего. Он опять открывал эту проклятую дверь в комнату Сорокина, видел, как сквозь туман, висящее, неестественно вытянутое, будто бескостное тело. Снова бросался перекусывать шнур, пытался сделать искусственное дыхание и, осознав, что бесполезно, оседал на пол, тупо таращился, вертел в руках обрезанную, причудливо увязанную петлю…
Хорошо, что отвлекли: грохнул дружный гогот, и Колька очнулся. Оказывается, Семен Ильич, ударившийся в воспоминания, рассказывал про первые шаги одного из своих выкормышей:
ЛОГГЕР 1
– …вижу: совсем плохи дела, ничегошеньки он не учил. Говорю: узлы хотя бы, как вязать, знаешь? Этот шкет даже с обидой: а как же, как это – я да не знаю! Я ему: так показывай, чего молчишь? И он эдак хватает шнур и ну вертеть-навязывать кренделя, и так увлеченно, и поясняет: это вот ткацкий, это брамшкот, булинь, стремя…
Чего ты ему звонишь? Он же в КАФЕ, с Арзуманяном.
Колька расплылся в улыбке. Это про Петьку Муравьева, сына погибшего моряка-балтийца, который осилил лишь год учебы, потом, плюнув на все, сбежал на флот юнгой. Невероятный был мастер вязать узлы, знал их уйму и охотно учил всех желающих и нежелающих, рассказывая, какой для чего.
СЦЕНА 66
КАФЕ. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ
Разговор уже перешел на другое, Колька жевал бутерброды, хлебал компот – темы бесед были ему неинтересны, и он вновь вспомнил про Муравьева. Они приятельствовали, парень он был хотя и непоседливый, но серьезный, терпеливый, доброжелательный, никогда ни над кем даже не подтрунивал.
Просторное офисное кафе. Столики с пластиковым покрытием. Лотки с горячей едой. В конце лотков на прилавке большая кофе-машина для общепита – Simonelli.
Если кто-то, начав и потеряв терпение, пытался бросить узловую науку, Петька готов был одно и то же объяснять по многу раз, орудуя чужими пальцами, как своими, точно приучая малышей завязывать шнурки. Раз попав в его лапы, отделаться было невозможно: хочешь не хочешь, а научит. Если кто-то смеяться начинал – как правило, криворукие, – Петька никак не реагировал, гнул свое.
Вылавливая Кольку, который норовил сбежать, поскольку утомился вязать узел «штык», пояснял:
АЛАН
– Не торопись. Не получается так, может, получится чуть иначе. Свое придумаешь, улучшишь то, что есть.
Жаль, не Magimix.
– Да что есть бы освоить, – скрипел зубами Николай, сражаясь одновременно и с веревками, и с собственными руками.
– Освоишь, – пообещал Петька, деликатно, но твердо направляя его пляшущие пальцы, – и будет у тебя твой собственный узел имени Пожарского! А что, красиво…
И быстро, ловко исправлял напутанное Колькой.
Подходит к лоткам с едой. За лотками спиной к нему стоит мужчина в красной рубашке. Он чем-то занят.
– На сто первый раз получится, и будешь только так вязать. Ты знаешь, например, что любой моряк, пожарный, рыбак – каждый по-своему узлы вяжет? Даже, скажем, порвавшийся шнурок на ботинке или шпагат на ящике.
– Глеб…
Вот оно. Узел. Странный.
АЛАН
Доброе утро.
Катя замолкает.
Колька даже вздрогнул: перед глазами, как наяву, возник узел на том электрическом шнуре, снятом с крюка. Тогда, понятно, не до того было, и внимания на него не обратил. Память, как выяснилось, заботливо сохранила образ этого узла, которым была образована петля, до мельчайших подробностей. Возможно, потому что Колька такого узла не знал, а Петька его не показывал. Вспомнил Пожарский и то, что машинально, неясно зачем, попытался развязать его, но под нагрузкой он сильно затянулся.
– Да? – Смотрю на нее поверх газеты. – Я всё слышу, Катюша.
Мужчина оборачивается: это СЛОНИМСКИЙ.
«Зачем женщине, да еще в возрасте, да еще в расстроенных чувствах вязать кружева? К тому же Тамара как раз не моряк, не рыбак и не пожарный».
– 31-го исполнится тридцать лет со дня нашего знакомства.
И снова каруселили в голове все те детали и детальки, которые не давали покоя: оборванные телефонные провода, пропавшая ковровая дорожка, нетронутые стоящие табуретки, стол под девственно-чистой скатертью, бутылка с цветами, записка, то есть кусок от заявления Тамары об уходе…
Откладываю газету и наблюдаю за Катей. Она разворачивается на винтовом стуле.
СЛОНИМСКИЙ
Колька вспомнил, что Анюта Мохова рассказывала: в самый день гибели Тамару видели в магазине. Тогда было прохладно, и потому Тамара была именно в своем вечном темненьком пальто, хотя на шее был повязан цветастый платок. Немного расстроенная, но в настроении вполне боевом, шутила о том, что пусть эти ревизорские крысы ее пирогами подавятся.
– Глеб, дорогой, мы должны отметить этот день в Питере.
(с деланым кавказским акцентом)
«Любимый в госпитале, и если это настоящая Тамара, то она должна была тотчас, собрав шмотки, яблоки и прочее, нестись с передачкой, а не лезть в петлю».
А-арзумчик, да! Эта кито к нам прыехал? Вах-вах-вах!
– Abgemacht!
[45] Я теперь свободный человек.
Колька даже головой покачал: нет-нет. Царица, если она уверена, что кому-то необходима, что кто-то в ней нуждается – она не подведет, придет на помощь. Не вяжется узелок. И много еще чего не вяжется.
Катя подходит ко мне. Погружаю лицо в ее свитер.
Пауза.
Как раз закончилась неофициальная часть торжества. Семен Ильич, пожимая всем своим ученикам руки, Колькину задержал, подмигнул:
– Теперь ты действительно свободный человек. Видишь, мы можем ездить куда захотим. И когда захотим.
– На вот тебе гостинчик, – и втихаря, чтобы никто не видел, вложил в ладонь сверток.
– Вопрос только, как долго. Сегодня утром у меня дрожала правая нога – это, знаешь, плохой признак.
СЛОНИМСКИЙ
– Мохаммед Али заболел Паркинсоном, когда ему было около сорока, – сейчас ему за семьдесят.
Колька аж захлебнулся от умиления: надо же, шарики от подшипников, богатство! Неужели те самые? Не положено было выносить их, о чем неоднократно напоминал сам старик-мастер, все годы обучения вытряхивая их из карманов Кольки.
(обычным голосом, показывая на лотки с едой)
– Да, Мохаммед Али, мне говорили. Знамя всех паркинсонников. – Осторожно отстраняю Катю и встаю. – Гонка, Катюш, закончилась. Теперь уже не очень ясно, ради чего она вообще велась.
– Прячь, прячь, все твои, – заговорщицки поторопил Ильич. – Ушастиков
[10] наделаешь с чистой совестью.
А что кашку рисовую не берешь? На цельном молоке варим.
– Гонка – да. А движение продолжается.
Итак, все простились, как будто в последний раз, и разошлись.
– Движение куда?
Колька отправился домой, решив, что к Оле можно чуть позже, когда все до конца додумает.
Смотрю, как за окном пролетают крупные мокрые снежинки. В окне дома напротив горят рождественские свечи.
Однако в родных стенах поджидал сюрприз, который снова помешал спокойному размышлению: у семейного круглого стола гонял чаи с Антониной Михайловной долгожданный и проклятый Сорокин.
– Глеб… А почему бы тебе не попробовать петь?
Мама, стесняясь хорошо знакомого и все-таки постороннего человека, официально, то есть суховато, поздравила дорогого сына с успешным окончанием ремесленного училища и получением квалификации. Хотя глаза у нее были и на мокром месте, но счастливые.
– Лучше уж танцевать, а? Левая нога у меня еще очень ничего.
Пауза.
– И я тебя поздравляю, Николай Игоревич, – присоединился к словам матери Сорокин. – Большое дело начинаешь, впереди столько интересной работы. Я так понимаю, к вечеру отец приедет?
АЛАН
– Приедет, – подтвердила Антонина Михайловна.
– Ты меня не услышал, Глеб, я сказала: петь.
У меня лактозная непереносимость.
– Тогда, если не возражаете, я у вас виновника торжества ненадолго похищаю. Чтобы как раз к отцовскому приезду вернуть.
Геральдина вносит чай. Я пою:
СЦЕНА 67
Мама немедленно заволновалась:
– Геральдина, Геральдина, ой-ой-ой, вам посылка из Пекина, ой-ой-ой!
ШКОЛА. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ
– Надолго ли?
– Какая красивая песня! – Геральдина пытается напеть мелодию. – Жаль только, что я не понимаю слов.
– Что вы, как можно, – успокоил Сорокин. – Просто очень нужен совет разумного парня, к тому же еще и отличника. А то переедет в центр – и ищи его свищи, с нами и слова не скажет, с людьми совершенно другого уровня будет общаться.
Наклоняюсь к ее уху:
Класс с детьми разного возраста, среди них знакомые нам РОМА и КОСТЯ, ДЕВОЧКИ-БЛИЗНЯШКИ. Дверь приоткрывается, заглядывает НАЙМАН. За его спиной СТРОКОВ. Учительница у доски поворачивается: это НИКОЛАЕВА, продавщица из магазина. Она в строгом темном костюме и белой блузке, высокий пучок заколотых волос, квадратные очки. Словно другая женщина.
– Ладно вам, – буркнул Колька, – пойдемте уж.
– Простая русская девочка Геральдина получает посылку за посылкой. В конце песни ей предъявляется обвинение в распространении наркотиков.
На улице Пожарский брякнул:
Геральдина сдержанно улыбается. Быстрыми движениями гладит меня по плечу. Я целую ей руку. Из комнаты Геральдина выходит одухотворенной.
– Почему не ехали так долго?
– Видишь, Геральдине нравится. – Катя прижимается ко мне.
НИКОЛАЕВА
Сорокин, совершенно не обидевшись, ответил:
– Вот-вот, буду петь для Геральдины. Пока не исчезнет голос: болезнь включает и это. А дальше ей будет петь садовник.
(интеллигентным голосом)
– Незачем было, тезка. Думал я. А теперь просьба у меня к тебе такого рода: Оля нужна.
Под окном проходит садовник. В руках его спиленные ветки виргинского снежноцвета.
Марк Наумович? Какая неожиданность!
Колька удивился, конечно. Гладкова – человек по-своему незаменимый, но все-таки зачем она именно сейчас и именно Сорокину? Но и вопросов решил не задавать. Длительный опыт общения с капитаном показывал, что и так все скоро прояснится.
(классу)
1984
Дети, что нужно сделать, когда урок посещают взрослые гости?
3
КЛАСС
Николай зря роптал на ничегонеделанье Сорокина: капитан за эти дни не только передумал, но и переделал крайне много, иному и за год не осилить.
(хором)
Он исходил из недоказуемого, но того, что знал наверняка и он, и Колька, и Мохова: Тамара так поступить не могла. Первый шок прошел, и теперь, с холодной головой, он отметал даже малейшее сомнение в этом. Она могла обижаться на него, гневаться на его подлую и смешную нерешительность. Женщина гордая, много пережившая, с принципами, не могла же не вспылить, видя, как любимый человек квашню мнет и, слыша вопрос «Когда распишемся?», позорно прячет глаза.
Здравствуйте!
17 апреля Глеб отметил свое двадцатилетие. Празднование происходило в ленинской комнате, где гостей встречал запасной Ленин, ничем не отличавшийся от сокрушенного. Дуня, назначенный тамадой, время от времени на него оглядывался (Ленин находился прямо за его спиной), и они обменивались недружелюбными взглядами. Что бы ни говорил Дуня, его слова встречались с одинаковым критическим прищуром, выводившим тамаду из себя. Сверлящим взглядом в спину он позднее объяснил как свое быстрое опьянение, так и охвативший его внезапный сон. Сначала Дуня произносил тосты, пить за которые следовало стоя. Речь в них шла о дамах, о любви, о верности и о науке. Здесь он вспомнил о юбиляре и предложил выпить за него. После небольших колебаний призвал это сделать тоже стоя. Немного подустав, стал предоставлять слово гостям. После всякого тоста произносил: за это надо пить стоя. С каждым разом призыв звучал всё тише и в какой-то момент перестал раздаваться. Положив голову на руки, Дуня спал. Долгое время тосты шли без его сопровождения. Ближе к концу празднования прозвучал почти интимный тост. Однокурсница Глеба пожелала ему, чтобы и в 70 лет девушки любили его так же, как сейчас. При этих словах Дуня поднял голову, в глазах его плескался недосмотренный сон. За это надо пить лежа, произнес он и снова заснул. Когда наутро Глеб и Катя пришли убирать посуду, Дуня все еще спал. Как настоящий тамада, он оставался на своем посту на случай, если кто-то вернется и решит произнести тост. Этим же утром Катя с Глебом узнали, что их ждет новое жилье. Знакомые родителей, к которым Катя не пошла на Новый год, уехали на два семестра в берлинский Гумбольдтовский университет. Чете профессоров-орнитологов предстояло рассказывать немецким студентам о русских птицах. В своей квартире на Большой Пушкарской улице они предложили пожить Кате. Не веря внезапному счастью, Катя согласилась. Как у всего внезапного, у счастья обнаружилась своя предыстория. Приглашение из Берлина было организовано Катиными родителями, также профессорами-орнитологами. Именно им показалось уместным, чтобы их дочь присмотрела за профессорским гнездом в Петербурге. Зная своих родителей как людей несентиментальных, Катя подозревала, что это предложение и было целью вызова русских орнитологов в Гумбольдтовский университет. Так или иначе, сразу же после их вылета в Берлин юная пара въехала в квартиру на Пушкарской. Если быть точным, через час. Единственным, что Глеб и Катя взяли с собой при первом посещении, было постельное белье. На следующий день с помощью двух новгородцев они перенесли остальные вещи. Собственно говоря, почти всё необходимое в профессорской квартире имелось, но кое-что новые жильцы предпочли взять с собой. В конце концов, это было не так уж сложно: дом на Пушкарской находился совсем недалеко от общежития. Квартира петербургских ученых напоминала Кате квартиру ее родителей в Берлине, и переезд был для нее в каком-то смысле возвращением домой: забитые до отказа книжные полки, сталактиты книг на полу и задумчивые чучела птиц на шкафах. Птиц Катя не любила. С детства они вошли в ее жизнь воплощением неподвижности. Сначала она еще верила в полет домашних питомцев и лет в пять, случалось, подбрасывала их вверх со стремянки. Словно наметив жертву, они камнем летели на пол, где их добычей становились кубики лего, подарок западногерманских родственников. Со временем, однако, стало ясно, что взмыть вверх этим птицам не суждено. Их абсолютная неспособность не то что летать, но даже ходить, а также грязно-белая ватная начинка (девочка расковыряла-таки одно из чучел) вызывали у нее чувство подавленности. Маленькая Катарина, конечно, видела птиц, способных на полет, но это были по преимуществу воробьи да голуби, не шедшие ни в какое сравнение с тем, что хранилось дома. В отличие от Кати, Глеб в квартире орнитологов никогда не жил, и сидящие на полках птицы его удивляли. Глеб не подбрасывал их и не расковыривал, но и он не мог отказать себе в удовольствии погладить нежный пух под их крыльями. Впрочем, наибольшим удивлением в этой квартире была для него другая птица – Катя. Возможность дотронуться до ястреба или горного орла не рождала в Глебе и малой доли того счастья, которое он испытывал, касаясь нежной Катиной шеи. Она была журавлем в небе, который неожиданно спустился к Глебу в руки и не обнаруживал ни малейшего желания улетать. Просыпаясь по утрам, Глеб испытывал мгновенный страх, что счастье лишь приснилось, а его жар-птица улетела. Но Катя была рядом. Обычно она уже не спала и тихонько
Однако узнав о его болезни, она могла поступить лишь одним образом: кинуться в больницу с вещами и фруктами (и в этом оба Николая сошлись, не сговариваясь).
лежала, чтобы не нарушить его сон. Смотрела на Глеба. Иногда читала. Увидев, как подрагивают его веки, касалась их губами. Глеб обнимал ее, не давал уйти, Катино тело распрямлялось на его теле, натягивалось гитарной струной – живот к животу, ноги к ногам… Утро начиналось с продолжительного поцелуя. Встав, Катя шла принимать ванну, а Глеб переваливался на ее половину кровати и зарывался носом в подушку, пахнувшую Катиными волосами. Огромная чугунная ванна наполнялась медленно. Чтобы не терять времени, Катя ложилась в нее, едва ванна набиралась на треть. Ей нравилось каждой клеткой тела ощущать бурление воды, нравилось, как, покинув постель, Глеб садился на край ванны и держал Катю за руку. Однажды, как бы потеряв равновесие, плавно съехал в воду и сообщил, что выходить не собирается. Он, видите ли, убежден, что профессорская ванна для одного человека велика. Что архитекторами она задумывалась как бассейн, и в этом следует видеть проявление традиционного русского коллективизма. Катя (выражение усиленного сомнения) слегка помедлила, но, скользнув к другому краю ванны, освободила место для Глеба. В дальнейшем он делил с Катей утреннюю ванну уже без объяснений. Катя (чего не сделаешь ради традиции) активно не протестовала, но поставила условие: время в ванной они используют для изучения немецкого языка. Растворяясь в Глебе без остатка, она хотела видеть и встречное движение. Катино условие было принято с воодушевлением. Глеб очень хотел выучить немецкий, который сводился у него к трем десяткам слов и выражений, слышанных от Кати же. Да и способ изучения оказался эффективным: никогда еще слова не запоминались ему так быстро. Учебный процесс Катя построила по принципу расширения. Сначала привлекался словесный материал, предоставляемый ванной комнатой, включая названия частей человеческого тела. За ванной последовали коридор и кухня, затем столовая, спальня, библиотека (включая названия птиц) и кабинет профессора. Кабинетом профессорской жены была библиотека, что позволило еще раз повторить книжную и орнитологическую лексику. Вопрос о том, почему условия работы профессора оказались лучше, дал возможность коснуться проблемы равноправия полов. Дальнейшими темами стали дом, Большая Пушкарская улица с расположенными на ней магазинами, город и Страна Советов. Так, регулируя холодную и горячую воду (напор в трубах постоянно менялся), Глеб и Катя вышли на международный уровень. Здесь речь пошла преимущественно о русско-немецких связях, которые пара укрепляла всеми доступными средствами. Этим окончился курс устного обучения немецкому, раз и навсегда поставивший Глебу хорошее немецкое произношение. Между тем стало очевидно, что прекрасно звучавшие слова начисто отсутствовали для него в своем письменном облике. В этом курсе немецкого глаз явно проигрывал уху. Поскольку читать и писать в ванной было неудобно, грамматические упражнения Катя с Глебом перенесли на вечер и делали их за столом в библиотеке. Для утренней ванны остались лишь разговорные темы. Глебу они были по-особому дороги.
НИКОЛАЕВА
Потом Сорокин, выслушав Кольку, узнал про оборванные телефонные провода.
Правильно, дети.
Как же он ругал теперь себя, осла старого, психанувшего. Он ведь пытался поймать ее по телефону, названивал к ней в ее квартиру. Когда соседка сказала – нет ее, набрал номер своего телефона – и вновь никакого ответа. Раздухарился, идиот, разобиделся, и даже в голову не пришло: а ну как телефон просто неисправен?
(НАЙМАНУ)