Однако от этого запрета случился большой убыток, и кабаки вернули обратно. В целом по стране «пьяная торговля» приносила 1,2–1,3 миллиона рублей в год, а косвенные убытки от алкоголизма никто не подсчитывал.
Другая поощряемая сверху вредная привычка, табакокурение, пока не оправдывала надежд, которые возлагал на этот новый источник дохода Петр Первый. Русские потихоньку обзаводились трубками, и за 1750-е годы стоимость табачного откупа (монополия продавалась частным лицам) выросла почти вдвое, но это все еще были мизерные деньги – 70 тысяч за год.
Несравненно важнее был стабильный доход от казенной соли, приносивший миллиона три.
Но и он уступал по важности главной статье бюджетного наполнения – подушному налогу. В хозяйственном смысле Россия того времени фактически была моноэкономикой: ее основным финансовым ресурсом являлись крестьяне. Потому-то Петр Шувалов и прочие государственные мужи так заботились о приросте населения. Сколько душ, столько и денег.
В этом отношении народ охотно помогал правительству: плодился и размножался, чему способствовали улучшившиеся условия жизни. В царствование Елизаветы проводилось две переписи («ревизии»), поэтому демографическая динамика хорошо известна.
В 1743 году Сенат известил царицу, что за предыдущее царствование податное население сократилось на миллион человек, что привело к серьезному падению доходов. Мужских душ, с которых брали налоги, насчитали 6 миллионов 643 тысячи. С них собиралось пять миллионов триста тысяч рублей.
Перед самым концом царствования, в 1761 году, опять прошла ревизия, и оказалось, что теперь в стране 7 363 348 податных душ, что вызвало соответственное пополнение ежегодного бюджета на одиннадцать процентов. То есть ключевой сектор экономики – живые люди – благополучно расширялся.
Общее население России с учетом женского пола, инородцев и неподатных сословий в это время составляло что-то около двадцати трех миллионов (по сравнению примерно с пятнадцатью миллионами на исходе петровского времени).
Высшее сословие, дворянство, насчитывало около полумиллиона человек, духовенство – тысяч триста, чиновников разного звания было тысяч двести, солдат и матросов перед началом Семилетней войны – под двести тысяч (по спискам; на самом деле значительно меньше). Стало быть, все неподатные сословия суммарно составляли пять процентов от общего числа россиян.
Курс на расширение прав дворянства за счет других классов сохранялся и при Елизавете. В 1746 году вышел новый указ, окончательно запретивший всем прочим сословиям покупать «души» как с землей, так и без земли. Процесс превращения дворян из государственных слуг, обремененных множеством обязанностей, в прослойку, обладающую особенными привилегиями, продолжался. Крестьяне же попадали во все большую полную зависимость от помещиков. Важной вехой стал указ 1760 года, давший право барину по собственной воле ссылать неугодных крепостных в Сибирь, то есть фактически наделивший его судебными полномочиями.
Невский проспект. Я. Васильев
– Что же она?.. Упасть ведь может… – пробормотал я растерянно.
Смягчение нравов
– Это правда, может. Она каску и носит. Это ей врач один умный прописал, вылечить не смог, а каску вот прописал в целях техники безопасности. Не ходить по карнизам не может, так хоть технику безопасности пусть соблюдает. Верно? А ты не бойся. Она так каждую ночь… Неужто не замечал никогда?
Я опустился на диван, мне было дурно: кружилась голова, подташнивало.
Самым отрадным, да, пожалуй, и самым исторически значимым результатом елизаветинского времени был не рост населения и даже не некоторое облегчение народных тягот (к тому же закончившееся в 1757 году с началом большой войны), а довольно заметная гуманизация общества и некоторые успехи просвещения. До этой государыни Россия была страной очень жестокой, человеческая жизнь здесь стоила дешево, казни и изуверские истязания считались чем-то обыденным. И вот за двадцать лет не было исполнено ни одного смертного приговора! Лишение жизни как высшая мера наказания в законе сохранялось, но императрица неизменно миловала осужденных. Само прекращение публичных казней, доселе зрелища вполне обычного, было на пользу нравственному здоровью народной массы.
– Бабуля тоже пострадала сильно. Ну да не в этом дело. Помощник мне нужен – покойников оживлять.
Неоднократно проводились амнистии, по которым заключенных выпускали на волю, а сосланных возвращали из дальних мест. Допросы с пристрастием не вовсе исчезли, но теперь пытка применялась гораздо реже. Сначала, в 1742 году, запретили пытать несовершеннолетних – большой прорыв для эпохи, когда малолетним преступникам не делали никакого снисхождения даже и в Европе. Затем пошли еще дальше. В указе 1751 года было вообще высказано сомнение в целесообразности пыток как способа выяснения истины, и рекомендовалось от них воздерживаться, «чтобы, не стерпя пыток, не могли на кого и напрасно говорить, и те б, на кого станут говорить, и невинные не могли подпасть напрасному истязанию». Нет, вовсе этот метод дознания не запретили, но на практике стали применять лишь в особо серьезных случаях.
– Господи! Опять покойников. Опять вы о покойниках! Да как это возможно?! – воскликнул я.
– Как возможно?! – Он оперся локтем о пианино. – А вот слушай…
Ты суд и милость сопрягаешь,Повинных с кротостью караешь,Без гневу злобных исправляешь,Ты осужденных кровь щадишь.
И стал Эсстерлис рассказывать мне вещи чудные, в которые поверить было невозможно. Но я верил. Рассказывал он о разбойниках \"посвященных\". Все это я уже оказывается знал сам и даже описал в своем романе. И я уже верил, что никакая это не придумка, а чистая правда. И об убийцах лютых, и о книгах Фильки Чернухи, кострами разбойничьими пожранных, и о смертях многочисленных, с нею связанных…
Такими словами славил Ломоносов царицу в день ее тридцатисемилетия.
Столь милосердных времен Русь никогда не видела, но более существенно другое. Впервые – пока еще очень слабо, едва-едва – стало проступать доселе неведомое явление, которое С. Соловьев замечательно определяет следующим образом: «К человеку начинают относиться с бóльшим уважением». Для России это было чем-то невиданным.
***
На то имелись, конечно, и объективные причины. В Европе наступил Век Просвещения, его благотворный отсвет доходил до всех окраин континента, от Испании до России. Но все же первая заслуга несомненно принадлежала самой монархине. При всей своей поверхностности, безалаберности, комичности Елизавета Петровна безусловно была человеком милосердным и, как тогда говорили, добросклонным.
И хотя хранилась тайна отключения жизни \"посвященными\" пуще ока, но была еще одна тайна, о которой не ведали даже они. Тайна сия имела хождение среди люда беззлобного. Получал тайну особый человеколюб – тот, кто зарекомендовал себя делами добрыми. Хаживал он с посохом да с сумой по Руси и ничего не имел. Но в каждом доме ему, как родному радовались – и накормят, и спать уложат… А он и не даст ничего взамен, слово Божье скажет да перекрестит; иному руку больную погладит – и легче руке, а скоро и совсем выздоровеет. Или отвар травяной испить расслабленному даст, заодно надавит в места только ему ведомые, и встанет, глядишь, через день расслабленный и уж в пляс рвется…
В сущности, от верховной власти зависит не столь уж многое. Даже если она безраздельна, пространство ее маневра всегда ограничено, а если правитель не понимает пределов возможного, наступает расплата. (Главный урок русского восемнадцатого века именно в этом, о чем пойдет речь в разделах, посвященных Екатерине Второй и Павлу Первому). Но верховная власть может задавать тон и подавать пример, создавать общественную атмосферу, поощрять один стиль поведения и порицать другой. Если она груба и жестока, такими же становятся и нравы; если великодушна и сострадательна, добреет и общество.
В тайне содержалось знание мест включения жизни, в такой глубокой, что разбойничий люд, упиваясь чувством могущества своего, даже и не подозревал об этом. Иначе поистребили бы всех лекарей да знахарей, и памяти о них на земле русской не осталось бы. Ан, не могло статься того, чтоб зло на земле преспокойно гуляло и за преступлением наказание не последовало.
И вот в 1753 году уже не царица просит свой Сенат, а наоборот, Сенат просит царицу смягчить суровость законов – заменить калечащее наказание (отсечение руки у воров) клеймением. Елизавета охотно соглашается, а кроме того проявляет заботу о семьях осужденных, оставляя женам и детям часть имущества для пропитания.
Покойника, по обычаю православному, три дня в землю не зарывали, а в последний день в церковь несли – отпевать. На службу всякий люд собирался, бывали и знахари. Хаживали они по церквам, к усопшим приглядывались. По Божьей ли воле человек сей помер или по чьему злому умыслу? Твердо знали, что ежели \"посвященный\" жизнь в человеке остановит, то с виду он будто Богом к себе призванный, а на самом деле… Только знахарь и мог отличить. И шла эта тайная война на земле русской веками, и добра чаша перевешивать стала… Да, видно, неустойчив со злом сосуд был. Упал он, разлилось зло по земле русской, и пошла резня, плач и скрежет зубовный. Из ручьев кровавых реки выросли… и моря растеклись…
Революция – баба кровавая! Жуть на всех наводя, серпом животы вспарывала, молотом черепа крушила!.. Шла по Руси, грабила, жгла дома Божьи… Воля лихому люду… Гуляй, рванина!
Во многих указах царицы звучит искреннее печалование о неправдах и желание их исправить. Эти порывы отдают маниловщиной, и все же они прекрасны. «С каким мы прискорбием по нашей к подданным любви должны видеть, что уставленные многие законы для блаженства и благосостояния государства своего исполнения не имеют от внутренних общих неприятелей, – обращается Елизавета к Сенату в 1760 году. – …В таком достойном сожаления состоянии находятся многие дела в государстве и бедные, утесненные неправосудием люди, о чем мы чувствительно соболезнуем, как и о том, что наша кротость и умеренность в наказании преступников такое нам от неблагодарности приносят воздаяние. Повелеваем сим нашему Сенату как истинным детям отечества, …все свои силы и старания употребить к восстановлению желанного народного благосостояния; хотя нет челобитен и доносов, но по самым обстоятельствам, Сенату известным, зло прекращать и искоренять. Всякий сенатор по своей чистой совести должен представить о происходящем вреде в государстве и о беззаконниках, ему известных, без всякого пристрастия, дабы тем злым пощады, а невинным напрасной беды не принесть».
В ту пору много знахарей поистребили, иные, в живых оставшиеся, затаились до времени. Да и знания свои \"посвященные\" применять перестали. В закон душегубство вошло. За советскую власть из маузера проще, или шашкой – поперек туловища с оттягом – йе-е-ех!!
Внешние перемены были незначительны, поскольку в стране вообще мало что происходило, и сосредоточивались главным образом в новой столице, где находился двор. Там возводили пышные дворцы в стиле высокого барокко, строили каменные мосты, разбивали парки и сады, соседствовавшие с еще не осушенными болотами. Жизнь Санкт-Петербурга почти целиком зависела от того, где находится императрица. Когда она отсутствовала (Елизавета надолго, иногда на полгода уезжала в Москву), с нею отправлялся весь двор, и странный город будто замирал. Екатерина II в своих записках рассказывает: «В отсутствие двора петербургския улицы зарастали травой, потому что в городе почти не было карет».
После войны уже отечественной объявились \"посвященные\". Поначалу тропки, а потом и дороги из трупов потянулись за ними. Тогда-то и пригодилось знание. Снова заходили знахари по Руси, да труднее убитых стало выявлять: дома-то Божьи иные порушили, иным внутренности заменили, а в тех, которые от террора красного убереглись, отцы святые – служители Божьи – из страха тайну исповеди нарушали, донося на прихожан, и уж не Богу служили, а Социализму – мужику пьяному да ленивому.
А дальше самые тяжкие времена для знахарей настали. Не били их больше, не стреляли, а изолировали и лечили до выздоровления, и часто излечивали… Так что стало хиреть и забываться знахарство на Руси. А \"посвященные\", хоть и мало их осталось, пока знахарей в психиатрических лечебницах вылечивали, дело свое знали, и общий уровень смертности повышали старательно.
Пренебрегая государственными делами, Елизавета очень заботилась о том, как выглядит ее столица. Я уже рассказывал, что царица пыталась придать «знатным улицам» приличный вид, изгнав оттуда питейные заведения, и чем это закончилось. Государыня вообще придавала большое значение благопристойности, что было очень невредно для общественных нравов после разгула и похабств предыдущих царствований, от Петра с его всепьянейшими празднествами до Анны Иоанновны с ее скабрезной шутовской свадьбой в Ледяном Доме. Вместо кабаков в Петербурге учредили «герберги» (от немецкого Herberge, «постоялый двор»), устроенные по европейскому образцу: с кофеем, виноградными винами и бильярдом. Запретили старинный обычай, шокировавший иностранцев, – чтобы мужчины и женщины вместе мылись в бане. В городе все чаще появлялись с гастролями иностранные театральные труппы.
Рассказал Казимир Платоныч также, что передал ему тайну эту сосед по квартире, в этой самой комнате, наподобие гроба, проживавший. Научил и покойников отличать, и давить им куда показал. Поведал Эсстерлис, что терпит от этого знания множество невзгод и лишений, бросить бы рад, да не может, на всю это жизнь с ним теперь безотвязно.
Возник наконец и русский театр, первоначально созданный в Ярославле купеческим сыном Федором Волковым, а затем по особому постановлению Сената переведенный в Петербург. Появились и первые авторы, писавшие комедии и трагедии для русской сцены.
Казимир Платоныч закончил свой рассказ и сел рядом со мной на диван, положив палку на колени.
– И что, многих оживлять удается? – спросил я.
Основоположником отечественной драматургии считается Александр Сумароков. Первая его пьеса «Хорев», согласно тогдашней моде на патриотизм, была посвящена древней русской истории – высоким придворным страстям времен легендарных киевских князей. У персонажей были звучные, никогда не бывавшие имена – Оснельда, Астрада, Завлох. Между собой они разговаривали примерно таким языком:
Молчи, не представляй мне браков,Несчастной мне к тому ни малых нет признáков.Довольно! Я хочу из сих противных мест.О жалостна страна! О горестный отъезд!Непривычной к новому зрелищу публике эти представления нравились, национальный театр прижился, а имя первого собственного драматурга заняло почетное место в истории русской литературы. Правда только имя. С. Соловьев с почтительной витиеватостью пишет: «Так как Сумароков не обладал сильным талантом в изображении природы человеческой и не мог успешно бороться с языком, не вышедшим еще из хаотического состояния, то и не предохранил своих произведений от забвения».
– Не каждый раз, конечно. Бывает покойник застарелый или по ошибке. Таких отработанных обратно в морг. А вообще бывает когда как.
Скромное начало русской драматургии
В дверь постучали.
– Кто там? – спросил я, вставая.
Театральные изыски облагораживали жизнь весьма небольшого круга столичных жителей, но шире был слой, затронутый развитием учености.
– Открывай, открывай, половой гигант.
– Это ты, Леночка?! – обрадовался я, открыв дверь. На пороге стояла она в своей супер-мини-юбчонке… Увидев ее, я тут же пожалел, что пустил Эсстерлиса и слушаю всякую белиберду про покойников, когда такая женщина сама приходит…
К началу Елизаветинской эпохи в военной империи на более или менее достойный уровень было поставлено лишь военное образование. Существовали Шляхетский кадетский корпус (выпускавший и некоторое количество гражданских чиновников), две морские академии (по одной в обеих столицах), артиллерийская и инженерная школы.
– У меня тут Казимир Платоныч, но ты проходи, он не надолго…
Из «мирных» учебных заведений имелись только старинная Славяно-греко-латинская академия, где преподавали монахи, и петровская Десиянс-Академия, официальная оценка деятельности которой в указе 1747 года звучит довольно безжалостно: «По сие время Академия Наук и Художеств плодов и пользы совершенно не произвела».
– У тебя, гигант, материальная импотенция, а мне наоборот нужно, – она не заходя заглянула через порог в комнату. – Все, Казимир Платоныч, отработала. И учтите, это в последний раз. Меня ваши заморочки замонали уже. Я сегодня ночь из-за вас потеряла…
В сороковые и пятидесятые годы, в значительной степени стараниями Ивана Шувалова, состояние российского просвещения значительно улучшилось.
– Спасибо, Лена! – откликнулся Казимир Платоныч. – Ты меня очень выручила.
– Ну пока, Ссусик, – сказала Леночка, ухмыльнувшись и слегка толкнув меня коленкой в пах.
Пагубное положение флота, обнаружившееся во время шведской войны, побудило правительство заняться не только ремонтом и постройкой кораблей, но и кадрами. Вместо прежних академий, влачивших довольно жалкое существование, была создана новая, хорошо устроенная, – Морской академический шляхетский корпус на Васильевском острове. Там обучались 500 гардемаринов.
– Кто? Как ты меня назвала?!
Обновилась и Славяно-греко-латинская академия, в которой кроме богословских дисциплин теперь стали преподавать физику, метеорологию и даже основы психологии.
– Ссусик. Я всех самцов так зову.
Очень повысился статус Академии наук. Ее возглавил большой вельможа – Кирилл Разумовский. Мы видели, что в качестве украинского гетмана он ничем выдающимся себя не проявил – но от символического правителя символической автономии инициативы и не требовалось. Зато в качесте президента Десиянс-Академии, пускай тоже номинального, юный Кирилл Григорьевич сделал немало полезного.
Она повернулась и, качая бедрами, ушла в темноту.
Этот бывший деревенский мальчишка, по прихоти Фортуны, безо всяких личных заслуг взлетевший к самому подножию трона, еще в четырнадцать лет пас коров, а в семнадцать уже был сиятельным графом и одним из образованнейших вельмож своего времени. Второе обстоятельство здесь еще удивительнее первого. Объяснялось оно тем, что перед тем, как быть выпущенным в большой свет, брат фаворита прошел курс учения в Европе, куда его сопровождал личный ментор, академический адъюнкт Григорий Теплов. Юноша поучился в Германии, Италии и Франции, набрался европейских привычек и по возвращении в Санкт-Петербург, всего восемнадцати лет от роду, возглавил главное (собственно, единственное) научное учреждение империи.
– Ну теперь пора за работу, – сказал Эсстерлис, поднимаясь с дивана.
– В каком смысле? – не понял я.
Польза, которую граф приносил Академии наук, состояла не в мудрых наставлениях и великих открытиях, а просто в том, что своим именем он прибавлял статуса этому пока непривычному институту, ну и, конечно, делился со своей нестандартной «вотчиной» частью несметных личных богатств.
– У меня жмурик в комнате лежит. Пойду оживлять.
Эсстерлис направился к двери.
Первое здание Московского университета (на месте нынешнего Исторического музея)
– Как, прямо сейчас?
– Ну, а когда же. Если не оживет, завтра нужно обратно в морг тащить – там покойники на счет.
Академия стала процветать: получила новый регламент и щедрое финансирование, обрела стройную и осмысленную структуру. Очень поднялся престиж членов Академии, каковых могло быть не более двадцати – десять действительных, то есть присутствующих, и десять почетных, иностранных. Вскоре лучшие умы Европы стали добиваться этого звания, поскольку к нему прилагалось еще и солидное денежное вознаграждение.
– Можно я с вами, посмотреть хотя бы, – попросил я зачем-то, надеясь все-таки, что он откажет.
Академия пока сохраняла дополнительную функцию учебного заведения, при ней существовала гимназия на двадцать студентов (тех, кто оказывался невосприимчив к знаниям, сплавляли в Академию художеств, что по-своему тоже демонстрировало новое уважительное отношение к наукам).
– А как же. Зачем же я к тебе пришел. Пошли, конечно, поможешь. Одному все труднее справляться. Иногда жирный боров попадется, все жилы себе вытянешь, пока оживишь…
Однако самое примечательное событие произошло не в Петербурге, а в Москве. В 1755 году, по предложению академического профессора Михайлы Ломоносова, поддержанному Иваном Шуваловым, там открылся университет. Самой старой высшей школой империи мог бы считаться Дерптский университет, основанный еще в 1632 году, но при завоевании Прибалтики царю Петру было не до педагогики, поэтому профессора со студентами разбежались кто куда, и университет закрылся. Таким образом детище Ломоносова и Шувалова стало первенцем российского высшего образования.
Перед уходом я заглянул в окно, где стояла старуха, но там никого не было.
Правда, сначала в Московском университете было всего три факультета (юридический, медицинский, философский) и только десять профессоров, а также две гимназии – для «благородных» и для «простых».
С трепетом я плелся за Казимиром Платонычем в его комнату. Уйма всевозможных мрачного содержания мыслей пронеслись в моей голове за то время, пока впотьмах я шел за Эсстерлисом.
Подобные успехи просвещения могут показаться скромными, но это были ростки, из которых со временем поднимутся великая наука и блистательная культура – лучший вклад России в эволюцию человечества.
– Ссусик, – из тьмы кухни зашептала Леночка. Я сразу узнал ее.
– Я сейчас, Казимир Платоныч, – сказал я и сделал шаг в темную кухню. Тут же она схватила меня за руку и оттащила от выключателя.
Великий Петр лишь изобразил из своей державы Европу: побрил, нахлобучил парик с треуголкой, научил маршировать в ногу под барабан. При невеликой дочери Петра страна начала приобретать не поверхностные, но сущностные черты европейской цивилизации, а затем приступила и к формированию своей собственной. В этом и заключается благотворность елизаветинского времени.
– Тихо, Ссусик, слушай меня внимательно, – зашептала Леночка, прижимаясь ко мне всем телом.
Дела внешние
– Да-а-а, я слушаю, – прошептал я ей на ушко, слегка прикусывая мочку и проводя кончиком языка по шейке вниз, вниз…
Желание мира
Одна моя рука сама собой забралась под футболку и шарила по спине. И, кажется, Леночке это нравилось.
– Погоди, Ссусик, это после. У меня к тебе дело…
Захватившей престол Елизавете досталась по наследству шведская война. В 1741 году стало уже ясно, что реванша у Стокгольма не получится, но и мириться шведы не собирались.
– Ну, конечно, дело, – бормотал я, все больше возбуждаясь и гладя ее одной рукой по груди, которую успел освободить от футболки, а второй рукой поднимался по ноге все выше и выше…
Сначала новая царица попыталась остановить конфликт без дальнейшего кровопролития и через своего друга Шетарди, посредника в сношениях с шведами, предложила неприятельскому командующему Левенгаупту заключить перемирие. Шетарди стал объяснять, что надобно компенсировать королю Фредерику затраты и потери какими-нибудь территориальными уступками – ведь, по сути дела, шведы сражались ради Елизаветы и очень ей помогли. Однако поступаться отцовскими завоеваниями императрица не желала и велела армии готовиться к сражениям.
– О-о-о!
– Погоди, Ссусик, – зашептала Леночка. – У меня к тебе дело. Если ты его сделаешь для меня, я тебе тоже сделаю много-много приятности. Ты у меня такой кайф получишь… Короче, Эсстерлиса нужно украсть. Слышишь?
Итоги шведской войны по Абоскому миру 1743 г. М. Романова
Моя рука все еще бродила по невидимой, но приятной на ощупь леночкиной груди.
– На фига он нам? – пробормотал я.
Кампания 1742 года показала, что силы не равны. Русские всюду наступали, шведы пятились. Был взят Борго (современный Порвоо), потом основные шведские силы угодили в окружение близ Гельсингфорса (Хельсинки) и подписали капитуляцию, по которой оставили победителям всю артиллерию. Затем пала и финская столица город Або (Турку).
– Японцам продадим. Ты его тресни по башке, мы его вместе из квадрата вытащим, а там японцы его заберут. Его только из квадрата вытащить…
После этих поражений шведы наконец запросили мира, который и был заключен в следующем 1743 году. Теперь уже Стокгольму пришлось компенсировать победителям их затраты, и России достался изрядный кусок шведской Финляндии «в совершенное непрекословное вечное владение».
Ее слова несколько охладили меня.
Покончив с северной проблемой, Елизавета больше ни с кем воевать не собиралась. На словах провозглашая верность заветам отца, она, в отличие от Петра, не вынашивала никаких экспансионистских планов и желала со всеми жить в мире. Это стремление на долгое время стало главным мотивом российской внешней политики.
– Да зачем он японцам-то? Пойдем лучше ко мне.
А между тем стране, которая считала себя империей, в тогдашней международной ситуации не воевать было трудно. Начиная с 1740 года на континенте все шире разворачивалась очередная, уже третья с начала столетия большая драка за передел Европы. В 1701–1714 гг. великие державы бились за испанское наследство, в 1733–1735 гг. – за польское, а ныне шел спор за наследство австрийское.
– Потом, Ссусик, – она отпихнула мою руку, зашедшую слишком далеко. – Треснешь по башке, а я тебе за это много кайфа доставлю. Ну сделай это для меня, Ссусь.
– Да нет, не могу я…
Для того чтобы понимать действия российской дипломатии, нам придется разобраться в подоплеке и развитии этого запутанного конфликта.
– Сука ты, Ссусь.
Леночка оттолкнула меня в сторону, дала легонько в пах коленкой и ушла. Хлопнула входная дверь. Я стоял в темноте в возбужденном состоянии, как последний дурак.
Изначально это было все то же противостояние двух главных континентальных лидеров – Франции и Австрии. Последняя оказалась в уязвимом положении, потому что император Карл VI умер, не оставив сына. Права его молодой дочери Марии-Терезии выглядели сомнительно и оспаривались. Впервые с 1556 года возникла вероятность, что корона Священной Римской империи уйдет из австрийских рук. Немедленно явились претенденты на те или иные габсбургские владения, разбросанные по всей Европе. Составились два лагеря, где у каждого были свои интересы.
Острее всего противостояние обозначилось на территории самой империи, то есть в германских землях. Там среди множества мелких княжеств существовали три довольно больших государства: самое близкое к Вене – Бавария, самое зажиточное – Саксония и самое военизированное – Пруссия. Баварский и саксонский курфюрсты оба возжелали занять освободившийся императорский престол и для начала объединились, но первую роль в германском альянсе взяла на себя Пруссия, где только что воцарился Фридрих II, энергичный, изворотливый, воинственный и склонный к авантюрам. В последующие десятилетия он будет главным возмутителем европейского спокойствия.
Молодому королю досталась от отца Фридриха-Вильгельма (1713–1740) большая и сильная армия, на содержание которой тратилась львиная доля бюджета. Искушение воспользоваться этим оружием для обогащения за счет ослабевшей Австрии было слишком велико.
К сложившемуся антиавстрийскому союзу, разумеется, присоединилась и Франция.
Пока другие готовились к войне, прусский король ударил первым (так он будет всегда действовать и в дальнейшем). В октябре 1740 года скончался император Карл VI, а уже в декабре пруссаки оккупировали австрийскую Силезию.
В следующем 1741 году удары посыпались на Австрию со всех сторон. Сначала их разбил в сражении Фридрих II, оказавшийся еще и выдающимся полководцем; затем начали наступление французы и баварцы; саксонцы вошли в Богемию; осенью к альянсу присоединилась Испания, зарившаяся на итальянские владения Габсбургов. Баварский курфюрст был избран императором под именем Карла VII. Казалось, Австрия обречена, ничто не спасет ее от сокрушительного разгрома.
Но тут обнаружилось, что 24-летняя Мария-Терезия, которую никто всерьез не воспринимал, – правительница умная и сильная. Она заключила с пруссаками тайное перемирие и направила все свои силы против французов, баварцев и саксонцев, повсюду их тесня. Тогда Фридрих Прусский разорвал перемирие, снова перешел в наступление, опять разбил австрийцев и подобрался к самой Вене. Австрия во второй раз очутилась на пороге краха – и Мария-Терезия вновь вывернулась. Она заключила с Пруссией сепаратный мир, пожертвовав Силезией, но освободив себе руки для дальнейшей борьбы.
Начался новый этап войны, во время которого удача сопутствовала уже австрийцам. Они одержали несколько побед и даже захватили Мюнхен, столицу нового императора. Побеждали австрийцы и на итальянском театре, где перетянули на свою сторону сардинского короля. Перебежала в противоположный лагерь Саксония. Еще важнее было то, что к Марии-Терезии присоединилась Англия, очень встревоженная французской активностью. Боевые действия теперь велись и на севере, во Фландрии. Корабли враждующих держав бились на морях, что совершенно парализовало торговлю. Когда умер Карл VII, новым императором стал муж Марии-Терезии – Франц Первый.
– Николай! Ну где ты там? – зажегся свет, и в кухню вошел Эсстерлис. – Я тебя жду. Что ты тут делаешь?
Фридрих II прекрасно играл на флейте и пытался так же солировать в европейской политике. А. Фон Менцель
– Да так… воды зашел попить, – соврал я, улыбнувшись и засовывая руку в карман брюк.
Эсстерлис посмотрел на меня подозрительно.
Но затем события опять развернулись на сто восемьдесят градусов. Видя, что Австрия чрезвычайно усилилась и побеждает, прусский король забеспокоился, не отберут ли у него Силезию обратно. Он сызнова сыграл на опережение: без объявления войны напал на австрийцев и нанес им несколько поражений подряд. Марии-Терезии пришлось подписать мир, уже окончательно закрепивший Силезию за прусским королевством. Взамен Фридрих признал Франца императором.
В Германии после этого воевать перестали, но на остальных фронтах – во Фландрии, Италии, на морях, в заморских колониях – борьба продолжалась. Австрия, Англия, Голландия и Сардиния сражались с Францией и Испанией. Обе стороны одерживали победы и терпели поражения. Конца кровопролитию было не видно.
– Пошли.
Таким образом, шведско-русская война в Финляндии была не более чем мелким эпизодом большой европейской свары и произошла вследствие весьма эффективных усилий французской дипломатии, которой удалось оставить Австрию без помощи российского союзника. (Это занимало Версаль гораздо больше, чем волюнтаристская интрига Шетарди по устройству переворота).
Я поплелся вслед за ним. Эсстерлис открыл дверь и вошел, опасливо вошел и я.
В 1743 году Петербург наконец избавился от шведской угрозы, однако вмешиваться в европейский конфликт Россия не стала. Елизавета Петровна не хотела воевать, хотя как раз в это время Австрия брала верх и присоединиться к ней было бы небезвыгодно.
Тут же в глаз мне ударила большая муха. От неожиданности и боли я зажмурился, и только потерев слезящийся глаз, смог осмотреться кругом.
С точки зрения национального благоденствия, мирная политика была прекрасна; с точки зрения имперских интересов – не очень. Россия теряла международное влияние и вес.
Очень просторная с двумя большими окнами комната освещалась люстрой с целенаправленным в ее центр светом. В этом ярком световом пятне на больничной каталке, обратив в мою сторону босые ступни, кто-то смирно лежал. В воздухе без дела резвились беспечные мухи. Их было множество, они ползали, где попало. На стенах висели какие-то карты, не земной коры и не звездного неба, а человеческого организма, не как положено: в виде членов и органов, а в образе шара, по которому стрелочками в разные стороны что-то указывалось. Карт висело много и указывалось на них во всевозможные стороны. На потолке тоже было что-то начертано, но потолочного рисунка я толком не разглядел. Мебели было мало. По одной стене стояло еще несколько накрытых простынями порожних каталок; в углу шкаф; по другой стене большой стеллаж с книгами; возле окна заставленный грязной посудой круглый стол.
Это противоречие станет константой всей последующей российской истории: правителям вновь и вновь придется выбирать между интересами народа и интересами империи. Всякий раз предпочтение будет отдаваться вторым. Руководитель внешнеполитического ведомства Бестужев-Рюмин убеждал царицу не мешкая поддержать Австрию, но в 1743 году Елизавета Петровна воевать не стала и затем целых полтора десятилетия воздерживалась от вооруженных конфликтов.
– Вот и Афанасий, – сказал Эсстерлис, подходя к каталке в центре комнаты. – Вот каждый раз на него смотрю и кажется – видел где-то. Не знаю, может, сосед…
Но в конце концов имперская целесообразность все же возобладала. Одолев Шетарди и Лестока, французских агентов влияния, Бестужев выстроил свою «систему» сдерживания Фридриха Прусского, который всех очень пугал непредсказуемостью и напористостью. В 1746 году Петербург и Вена подписали оборонительный договор, направленный прежде всего против Пруссии.
Мужественно подавляя в себе неприятное чувство страха перед покойником, я подошел. На каталке, повернув голову на бок и, как мне почудилось, глядя во все глаза на стеллаж с книгами, в цветастых трусах и в майке лежал Собиратель. Или покойник, как две капли воды похожий на Собирателя. Вместе с его обнаженной головой и даже… Я склонился, внимательнее всмотрелся в его лицо… и даже со стеклышком от сломанных очков в изумленном глазу. Я был поражен сходством покойника с героем моего романа. По неживому телу взад-вперед ползали летающие насекомые, потирали лапки и оплодотворялись.
Хоть Пруссия в это время уже не воевала, Австрия и ее союзники уговаривали императрицу прислать войско против французов. Англия сулила заплатить за это большие деньги российской казне, а пока подкармливала взятками-«субсидиями» канцлера Бестужева, и тот очень усердствовал.
– Ну что, Афанасий, соскучился?.. – бормотал Казимир Платоныч, любовно похлопывая его по волосатым ногам.
В конце концов императрица уступила – дала разрешение отправить к Рейну 36-тысячный экспедиционный корпус, но войны Франции так и не объявила. Отпала необходимость.
– Вы знаете… – пробормотал я, обходя каталку, с интересом оглядывая покойника со всех сторон. – Вы знаете, он на одного человека похож… Вернее, не на человека… Как вам сказать, ну, словом, на героя романа…
Изменение баланса сил побудило Францию отказаться от продолжения борьбы. В 1748 году война за австрийское наследство наконец завершилась. Единственным, кто извлек из нее пользу, оказался король Фридрих. России же в конечном итоге удалось поддержать свой международный престиж без существенных затрат. В тот раз дело ограничилось военной демонстрацией.
– Ну, это может быть. Но если честно сказать, главный мой покойник впереди. Я его сплю и вижу, – сказал Казимир Платоныч и мечтательно возвел глаза к люстре. – Но, хватит болтать! К делу!! – вдруг заорал он и сверкнул на меня страшными своими глазищами. – Бери за ноги.
Неизбежность войны
– Кого? – не понял я.
«Бестужевская система» была обоснована в главном своем тезисе: опасливом отношении к Пруссии. Король Фридрих действительно вынашивал планы превращения своего королевства в империю, которая соберет вокруг себя всю Германию и станет первой державой Европы. (Этот проект осуществится век спустя, а в ХХ столетии приведет к двум мировым войнам.)
– Ну кого-кого? Не меня же – Афанасия, конечно. Быстро!!
Но многоумный российский канцлер просчитался в стратегии. Он исходил из того, что старинная вражда Франции с Австрией непреодолима, поэтому во всем старался противодействовать Версалю. По той же логике Бестужев считал естественным союзником России извечно антифранцузскую Британию. К тому же английский король, являясь владетелем немецкого Ганновера, тоже опасался прусской агрессии. В 1750-х годах между британским и русским правительствами шла долгая торговля из-за того, сколько денег заплатят англичане Петербургу за содержание на прусских границах большого контингента войск. Наконец договорились: за 100 тысяч фунтов в год Россия расквартирует в Прибалтике 40 тысяч пехоты, 15 тысяч конницы и галерный флот. В случае нападения Фридриха на Ганновер вся эта сила должна ударить по пруссакам, за что будет аккордно выплачено еще полмиллиона. Конвенцию подписали в сентябре 1755 года, а четыре месяца спустя – гром среди ясного неба – Англия и Пруссия вдруг заключают военный союз и становятся лучшими друзьями.
Повинуясь его властному окрику, но еще более леденящему душу взгляду, я торопливо схватил Афанасия за холодные конечности. Эсстерлис взял его за руки.
– Ну, теперь давай встряхнем его хорошенько три раза. Понял? Три раза! Как одеяло вытряхиваешь.
Это событие, получившее в истории название «Дипломатической революции», повлекло за собой распад всех сложившихся альянсов, что в свою очередь привело к новой большой войне не только за европейское, но и за колониальное господство.
На счет \"три\" мы встряхнули безжизненное тело и опустили обратно на каталку.
Истоки конфликта находились очень далеко от России – в Северной Америке, где французские интересы столкнулись с британскими. Стычки между колонистами обеих держав и их индейскими союзниками до того обострились, что в мае 1756 года Англия объявила Франции войну.
– Это чтобы из него видения вытряхнуть, – пояснил Эсстерлис. – Сейчас Леночка ему концертик устроила… – Казимир Платоныч стал массировать руки Собирателя, начиная от пальцев вверх. – Только для этого ее и держу в квартире. Исключительно для мужчин ритуальный танец. Пробуждает физические желания. В таком состоянии безжизненном, сам понимаешь, любое желание на вес золота. Опять же, мухи… – не переставая массировать руки Афанасия, Казимир Платоныч продолжал говорить, иногда бросая взгляды в мою сторону. Я же, стоя с другой стороны каталки, периодически сгонял с останков нахальных мух, наблюдая за действиями Эсстерлиса с любопытством. – Мне потом оживленные рассказывали, какое они удовольствие получали от концерта Леночкиного… Вот и Афанасий сегодня удостоился. Для него уже второй раз, в тот раз тоже… Кстати, я ведь, наверное, не сказал, что он у меня вторично. Вчера его уже оживлял. Целую ночь над ним старался. Вижу, должен ожить. Ан, не тут-то было. Трудился до седьмого пота – не оживает ни в какую. Ну, думаю, ошибочка вышла. Харон его обратно снес. Харон – это я карлика так в шутку зову. Вообще-то у него фамилия такая – Херонов, а зовут Захарий, а я его по-свойски – Харон. Так вот, унес он Афанасия утром обратно в морг, Афанасий там часа три провалялся, а потом, представь, сбежал и черт-те где слонялся до вечера. Херонова за ним вызывали, он его из постели чьей-то вытаскивал. Должно быть, массаж мой до него дошел как до жирафа, а потом, видно, что-то в организме отказало и снова умер…
Для того чтобы решиться на такой шаг, Англии требовалось прикрыть свои немецкие владения от французского вторжения, и британские дипломаты разыграли смелую комбинацию. Чем платить большие деньги русским за защиту от Фридриха, не дешевле ли и надежнее договориться с самим Фридрихом? Предложение было сделано и с удовольствием принято. Пруссия объявила себя гарантом безопасности Ганновера.
– А не может так быть, что его опять умертвил тот же, кто и в первый раз? Как свидетеля? – спросил я.
Дешевле и надежнее, правда, не получилось, потому что англо-прусское сближение привело в панику все европейские дворы. Уже воевавшая Франция полностью поменяла свой курс и пошла на сближение с Веной. Еще больше заволновались в Петербурге – вся «бестужевская система» разваливалась. Фридрих II рассчитывал, что русский канцлер с его проанглийской ориентацией сумеет удержать Россию от вмешательства в войну, но британский демарш сильно подорвал позиции Бестужева. Англия, которую он всегда поддерживал и от которой получал деньги, оказывалась врагом, а злодейская Франция, с которой Россия в 1748 году даже разорвала дипломатические отношения, – другом. Горше всего для Алексея Петровича было то, что выходили правы его главный аппаратный враг вице-канцлер Воронцов и Шуваловы, всегда выступавшие за сближение с Версалем.
– Это навряд ли… Хотя, кто его знает. На свете чего только не приключается. Подержи-ка руку. Да нет, ты ее не опускай. Вот так. Держи.
Единственное, в чем сходились обе придворные партии – во враждебном отношении к королю Фридриху. И с этого момента Россия резко меняет свою дипломатическую стратегию: раз мирное сдерживание не сработало, нужно готовиться к войне. Империя на то и империя, чтобы отстаивать свои интересы при помощи оружия.
Я держал отмассированную руку Афанасия, вытянув вверх, как велел Эсстерлис. Тем временем он принялся массажировать другую руку. Делал он массаж тщательно, добросовестно.
– О!! – воскликнул Казимир Платоныч, бросив массажировать. – Примочки! Вечно припарки да примочки ставить забываю.
Из сочинений некоторых отечественных историков может сложиться впечатление, что в 1756 году «скоропостижный» Фридрих («великим» его тогда еще не называли) ни с того ни с сего развязал агрессивную войну против своих соседей. С одной стороны, так и было – он ударил первым. С другой стороны, прусский король прав, когда пишет в своих мемуарах, что ему не оставили иного выхода. Фридрих пока не стремился к дальнейшей экспансии, он желал лишь удержать захваченную Силезию, благодаря которой его королевство стало в полтора раза больше и в два с половиной раза населеннее. С трех сторон окруженный враждебными странами – Австрией, Россией, Саксонией, а теперь еще и Францией, – он остро чувствовал уязвимость своего положения. Прусская армия была хороша, но по размеру втрое уступала объединенным силам противника, да и сражаться ей пришлось бы сразу на нескольких театрах. На английскую поддержку надеяться не приходилось – островная держава была сильна флотом, но не сухопутными войсками.
Он подошел к заваленному грязной посудой столу, взял чайник, помочил из него носовой платок и, подойдя к Афанасию, положил примочку ему на лоб.
Активную подготовку к войне с весны 1756 года начал не Берлин, а Петербург, где наконец твердо решили покончить с «прусской проблемой». Правительство Елизаветы предложило австрийцам напасть на Фридриха II с тем, чтобы Вена вернула себе силезские земли. К прусской границе один за другим потянулись полки, из которых должна была составиться 80-тысячная армия.
– Мертвому припарки – первое дело.
Австрийцы, помня о поражениях предыдущей войны, колебались, просили отсрочки до следующего лета, а тем временем обсуждалось заключение тройственного российско-австрийско-французского союза.
Он снова принялся за массаж.
– Неужели таким массажем оживить кого-нибудь можно?
Все эти небыстрые, но зловещие приготовления, конечно, отслеживались Фридрихом, который называл зарождающийся антипрусский альянс «Союзом трех шлюх» (Metzen), имея в виду Елизавету, Марию-Терезию и маркизу де Помпадур, фаворитку Людовика XV, которая в значительной степени определяла французскую политику.
– Оживить, конечно, ни в какую нельзя; я же его и не оживляю. Как таким массажем оживить можно, сам подумай.
Однако шутки шутками, но перспектива войны на всех направлениях сильно тревожила короля, и он решил опередить неприятелей, чтобы, по крайней мере, сократить число потенциальных фронтов.
– Как не оживляете?! – воскликнул я. – Вы же говорили, что оживлять его будете!
Сначала он все же попробовал избежать столкновения, задав через своего посла прямой вопрос императрице австрийской: зачем она перемещает войска к границе и не собирается ли напасть на Пруссию? Когда же австрийцы ответили, что слухи об антипрусском союзе ошибочны, Фридрих, зная, что это ложь, перешел к действиям. Как обычно, он не озаботился объявлением войны. «При обычном течении дел не надобно удаляться от этих формальностей, – напишет он впоследствии, оправдывая свою нерыцарственность, – однако нельзя подчиняться им в случаях чрезвычайных, где нерешительность и медленность могут все погубить и где можно спастись только быстротою и силой».
– Я?!
– Да, говорили, говорили! Чего же я тогда руку эту…
Фридрих даже завел себе трех охотничьих собак: Елизавету, Марию-Терезию и Маркизу Помпадур. И. Сакуров
– Держать!! Держать!! – вдруг яростно закричал Эсстерлис, увидев, что я начал опускать холодную руку мертвеца.
Испугавшись окрика, я повиновался и опять вытянул простывшую руку, как при голосовании.
– Чудак ты, прямо сказать, – успокоившись, Эсстерлис продолжил массаж. – Зачем же его оживлять, когда он и так живой.
Операция, направленная против Саксонии, была проведена блестяще, в стиле будущих германских «блицкригов». Пока отдельный прусский корпус отвлекал на себя австрийцев, король с основными силами захватил Дрезден и разоружил саксонскую армию. Все это заняло полтора месяца – поразительная скорость при медленности тогдашних войсковых передвижений.
– Что?!! – я выронил руку и отступил от каталки.
Одним врагом у Фридриха стало меньше, зато пришли в движение остальные. Конфликт расширялся во все стороны, и скоро война приняла воистине планетарный размах. В ней примут участие с одной стороны Пруссия, Англия, Португалия и несколько немецких княжеств, с другой кроме Австрии, Франции и России еще Швеция с Испанией. Сражения будут происходить не только в Европе, но и на морях, в Северной и Южной Америке, в Индии и даже на Филиппинах. Погибнет, по разным оценкам, от полутора до двух миллионов человек.
– Держать!! – Эсстерлис так жутко посмотрел на меня, что я опять подскочил и поспешно схватил обвисшую к полу руку. – Держать… – уже спокойнее повторил Эсстерлис. – Чего же здесь страшного, что живой, не искусает ведь тебя. Я с ним еще до Леночкиного концерта сеанс оживления провел, а сейчас так – ткани разминаю, этому массажу на курсах трехмесячных обучился. Так что Афанасия оживлять не будем, он и без того живой уже, почти.
В этой семилетней эпопее нас прежде всего интересуют события, в которых непосредственно участвовала Россия. На них мы и остановимся подробнее, кампания за кампанией, лишь в общих чертах следя за ходом войны на других европейских фронтах и вовсе не касаясь колониальных территорий.
– А что же он тогда никаких признаков?.. – пробормотал я, внимательно приглядываясь к Афанасию, безнадзорный простор тела которого опять освоили нахальные мухи.
Пользуясь моей занятостью и тем, что хозяин ожил пока не полностью, они спаривались где попало и все ползали взад-вперед, ползали, ползали… Эх, мухобойку бы сюда! Я держал руку из последних сил, она казалась очень тяжелой.
Кровавая и нелепая
– Думаешь, сделал сеанс оживления – он тут же вскочил и побежал. А вот и нет. Тут время, терпение… А ты руку-то чего держишь, положи, чего зря держать…
1756 год
Я с удовольствием опустил руку и облегченно вздохнул.
Быстро присоединиться к войне у русских не получилось – и не только из-за географической отдаленности. После долгих лет мира армия пришла в довольно запущенное состояние. Полки были недоукомплектованы, дисциплина расшаталась, поход в осеннюю распутицу всем представлялся делом невыполнимым (а вот Фридриха это не останавливало). Плохо было и с боевыми генералами. Полководцев аннинской поры, Миниха и Ласси, уже не было: первый томился в ссылке, второй умер. Елизавета назначила главнокомандующим Степана Апраксина, креатуру канцлера Бестужева. Фельдмаршал состоял президентом Военной коллегии, но армиями никогда не командовал. Хорошо маневрировать он умел только при дворе.
– Ты, если устал, приляг. Вон лежачих мест у меня, аж пять штук, – он кивнул на порожние каталки. – Пользуйся, пока не занято.
Одним словом, в этом году русские пока еще запрягали и воевали с Пруссией лишь словесно. С. Соловьев цитирует публицистику, печатавшуюся в «Санкт-Петербургских ведомостях» – возможно, это первая в России попытка воздействовать на общественное мнение, которое, стало быть, уже начинает иметь значение. О Фридрихе газета писала с витиеватой суровостью: «…Может статься, что мы еще и такого времени доживем, когда все европейские державы устрашатся видеть такого принца, который под ложными виды и закрытыми намеряется вместо праведных законов такие от себя правила ввести, которые, кроме ненасытного желания и зависти или кроме ложного мнения о славе, другого основания себе не имеют. А сия страсть в таком монархе крайне опасна, который свою власть и силу на зло употребляет». Раньше напечатали бы лубок, обозвали «антихристом», и дело с концом. Все-таки нравы при Елизавете заметно усложнились.
– Да нет, я не устал, – соврал я, взглянув на каталки.
Тем временем Фридрих увеличил свою армию за счет саксонских солдат, а британцы собрали на севере, в Ганновере, войско немецких наемников.
Неприятно мне было ложиться на них после покойников, пусть даже оживленных.
1757 год
– Ну смотри, у меня спать больше негде. Бди тогда. Вообще-то его не Афанасием зовут. Это я каждому покойнику имя новое даю, покрасивее. А после он уже с двумя именами… Бери-ка Афанасия за ноги. Встряхнем на счет три. Ра-аз, дв-ва, три. Еще раз. Ра-аз, дв-ва, три!.. Хватит. Не знаю, чтобы делал без Херонова. Хороший мужик. Он и покойников определять научился… А носит их… Ха-ха-ха… Заглядение! Ра-аз, на плечо закинул и пошел. Подержи-ка ноги ему. Выше, выше! Во! Так постой… А старуха Марфа Семеновна, что в каске по карнизу ходит… разбойников везде выискивает. Она у нас санитар двора, вроде охранницы… Постоянно в лунатическом состоянии. Еще вот с мухами тоже проблема. Разлетаются, гады. Только на помойке наловлю, через день-два смотрю – уже совсем их мало. Они ползаньем по телу оживляемого большую мне пользу наносят. Где их взять – черт знает! Пробовал мясо несвежее в комнате оставлять. Так воняет! Что, тяжело держать? Так, опусти. Зря-то что надрываться…
Но и в следующем году русская армия очень долго раскачивалась. Общая сонливость эпохи сказывалась и на манере воевать. Поэтому основные события разворачивались на других фронтах, где Фридриху II приходилось туго.
От поддержки рук-ног полуживого Афанасия я умотался окончательно и уже не обращал внимания даже на мух. Кроме того, давала себя знать бессонная ночь. За окнами было светло. Давно настало утро. Я приглядывался к Афанасию, желая увидеть хоть малейшее присутствие жизни в его теле, но не видел. Я слушал Казимира Платоныча машинально и уже воспринимал не все. А он говорил, говорил, говорил…
Он попробовал использовать тот же прием во второй раз: вслед за Саксонией быстро вывести из борьбы Австрию. Но без элемента неожиданности затея не сработала, да и противник был посерьезней.
В начале года пруссаки вторглись на неприятельскую территорию сразу с четырех направлений, разбили одну австрийскую армию и захватили Прагу, но Вена прислала свежее войско, и оно заставило Фридриха попятиться.
Тут наконец завершила военные приготовления Франция и вторглась в Ганновер, разгромив нанятые Англией войска и угрожая коренным прусским землям.
Фридрих кинулся на север, в битве при Росбахе нанес французам поражение, но в это время перешли в наступление австрийцы, а их союзники шведы высадились в Померании.
Прусскому королю пришлось, не добив французов, торопиться в обратном направлении. Он победил австрийцев и помчался к Балтике отгонять шведов.
Надо сказать, что во всей этой сумбурной войне носился и спешил один Фридрих, все остальные участники действовали медленно и неповоротливо. Только за счет этого Пруссия как-то и держалась.
Отмассировав живот и грудь Афанасия, он, наконец, замолчал, вытер со лба пот. Склонившись ухом к его носу, послушал что-то, потом пощупал лоб, ущипнул за нос и вдруг резко спихнул недвижимого Афанасия с каталки на пол. Я еле успел отскочить, чтобы не отдавило ноги.
Самыми вялыми оказались русские. Фельдмаршал Апраксин дождался, когда закончится весенняя распутица и двинулся с места лишь в мае, причем небольшое расстояние от Курляндии до Пруссии одолевал почти два месяца, ссылаясь на узость дорог и «сильные жары». Многие (вероятно, небезосновательно) считали, что Апраксин тянет нарочно. Императрица хворала, наследник симпатизировал пруссакам, и многоумный фельдмаршал глядел в будущее.
– Нет, не оживет, – сказал он, в сердцах саданув по каталке кулаком. – Зря возился.
– Так что?! – воскликнул я. – Все зря?! Что же он и не оживет?!
Все же наступление развивалось и почти не встречало сопротивления, поскольку противник был занят другими фронтами. Русская армия при поддержке флота заняла важный порт Мемель (современная Клайпеда).
– Ты чего орешь? Когда в доме покойник, орать нельзя. Помоги лучше упаковать.
В конце концов, пришлось и сражаться, потому что навстречу ускоренным маршем двигался корпус старого фельдмаршала Иоганна фон Левальда. У него имелось вдвое меньше солдат, но пруссаки рассчитывали на легкую победу, потому что были очень невысокого мнения о боевых качествах российской армии.
– Может, еще раз попробовать? – предложил я шепотом.
На рассвете 19 (30) августа у восточнопрусской деревни Гросс-Егерсдорф под прикрытием густого тумана Левальд внезапно атаковал русские колонны пехотой и кавалерией с обоих флангов и с тыла. Одни части приняли удар стойко, другие в беспорядке отступили, и неизвестно, чем кончилось бы дело, если б не решительные действия молодого генерал-майора Петра Румянцева (будущего победителя турок). Со своими четырьмя полками он без приказа ударил в штыковую и повернул ход несчастно начавшейся битвы. Прусские полки смешались, стали отступать. Их план провалился.
– Да нет, бесполезно. Я уж в точности знаю. Десять лет народ оживляю. Ежели жизнь в нем не циркулирует, значит бесполезно…
– Так, может, еще раз. Нельзя же человека так просто бросать! Ведь до последнего нужно! Может, скорую вызвать?!.. – Я был в отчаянии и нес всякую белиберду.
Но после этой удачи Апраксин вдруг повернул обратно к реке Неман, ссылаясь на нехватку провианта, изнурение кавалерии и изнеможение пехоты. Считается, что фельдмаршала побудило к отступлению письмо его покровителя Бестужева-Рюмина, который со дня на день ждал Елизаветиной кончины и желал отличиться перед новым императором. Но, как уже говорилось, царица поправилась, а Бестужев угодил под суд. Вместе с ним пал и Апраксин, смещенный с командования и заточенный в тюрьму, где он через несколько месяцев умер.
Казимир Платоныч широко зевнул и потянулся.
Нового главнокомандующего не прислали из Петербурга, а взяли из находившихся в армии генералов. Виллим Фермор, родом шотландец, отличился в турецкую войну и слыл человеком храбрым, но как бывший адъютант опального Миниха не пользовался доверием при дворе.
– С покойниками, дорогой мой, совсем не то, что с живыми. Но мой покойник впереди, я это точно знаю. Вот он меня прославит! Досадно! Ведь две ночи трудился! У-у, падла!
В целом же кампания 1757 года при множестве кровопролитных боев ни одной стороне перевеса не дала и лишь продемонстрировала, что борьба будет долгой.
Казимир Платоныч пихнул неподвижное тело ногой.
1758 год
– Давай упакуем его, а то уже шесть часов. Херонов за отработанным покойником прибыть должен.
Союзники требовали от Петербурга, чтобы Россия активнее участвовала в войне, и Фермор, в отличие от Апраксина не имевший тайных политических мотивов, повел себя деятельно. Он не стал дожидаться лета, а начал наступление еще в январе. Впрочем, и при новом командующем русская армия оставалась не особенно стремительной. Почти не защищенную Восточную Пруссию, протяженность которой составляла лишь триста километров, войска завоевывали почти пять месяцев. Потом двинулись в сторону Берлина, в среднем преодолевая пять километров за день, но застряли у крепости Кюстрин.
Эсстерлис принес рулон бумаги, и мы вместе завернули в нее останки недооживленного Собирателя. Мне было очень грустно, я был уверен в том, что Собиратель оживет, и сейчас огорчился неуспехом. Как раз тогда, когда мы уже упаковали отработанного покойника, в дверь раздался звонок.
Порядку в полках стало немного больше, но состояние армии продолжало оставаться неважным. Участник похода князь Александр Прозоровский, будущий фельдмаршал, рассказывает в своих записках, что «дисциплина приняла некоторый вид», «выключая малые солдатские шалости, по-французски marode называемые».
– Это Херонов, как всегда пунктуален.
Хуже всего с дисциплиной было в так называемом Обсервационном корпусе, составлявшем значительную часть армии. Создание этого контингента было очередным прожектом неутомимого Петра Шувалова. Осенью 1756 года он придумал некое элитное тридцатитысячное войско, которое будет особенным образом экипировано и вооружено невиданным количеством пушек (разумеется, шуваловских). На эту затею граф получил из казны огромную сумму, больше миллиона рублей. Полки Обсервационного корпуса, наскоро укомплектованные, почти не обученные и в конечном итоге очень скверно вооруженные, были самой слабой частью армии. Положение усугублялось еще и тем, что Петр Иванович командовал корпусом лично – но с дистанции, из Петербурга, эпистолярно.
Казимир Платоныч пошел открывать и скоро вернулся вместе с карликом.
– Этот, что ли? – спросил карлик хриплым низким голосом. – Не ожил?
И вот навстречу этому рыхлому, медлительному войску, спасая свою столицу, отправился сам король Фридрих. Он быстрым маршем прошел пол-Германии, за одну ночь форсировал Одер чуть ниже Кюстрина и немедленно атаковал Фермора.
– Не ожил, – подтвердил Казимир Платоныч.
Четырнадцатого (25) августа у деревни Цорндорф развернулась хаотичная и чрезвычайно кровопролитная баталия.
– В окошко опять не вылезет? – прохрипел карлик, ухмыльнувшись. – Все не соберусь окошко это заколотить, под него ребятишки гроб приспособили для обозрения. Шантропа! Да и мне покойнее будет, чтобы в случае чего они только через мой труп уходили. Зря я их сторожу, что ли?
Несмотря на численное преимущество, русские вели себя пассивно, и Фридрих наскакивал на них со всех сторон, энергично используя свою знаменитую конницу. Шуваловский корпус, как и следовало ожидать, проявил себя неважно. Все правое крыло обороны пришло в расстройство, причем шуваловцы даже не побежали, а кинулись грабить повозки с вином, перепились, стали бить собственных офицеров. Однако центр и левое крыло русской армии держались и не отступали.
– Ты что-то совсем голос потерял. Болеешь?
Ветер в сочетании с галопирующей кавалерией окутали поле боя огромным облаком пыли, в которой ничего не было видно. До темноты все рубились и резались в рукопашную. Потери были ужасающими: русские потеряли почти половину личного состава, пруссаки – треть. (Пропорционально это больше, чем при Бородине). В неразберихе попали в плен пять русских генералов, зато Фридрих лишился части своих пушек.
– Да простудился, на спине этих ношу, а они… бр-р, холодные. Насморк хронический. Нужно, конечно, подкладывать что-нибудь теплое, да забываю все время… О! А это кто у тебя, Казимир?
Хотя сражение, в общем, завершилось безрезультатно, Фермор решил, что оно проиграно, снял осаду Кюстрина, а затем вообще отступил на север, отказавшись от наступления на Берлин, так что прусский король смог спокойно заняться другими фронтами.
Я стоял в стороне, и карлик, до сих пор меня не замечавший, повернулся и смотрел на меня, прищурившись.
Там борьба шла с переменным успехом. Сначала Фридрих попытался наступать в Австрии, но для успеха ему не хватило сил, и он отступил. В сентябре австрийцы захотели воспользоваться тем, что король воюет с русскими, и вторглись в Саксонию. Фридрих за семь дней добрался туда от Цорндорфа, но его тридцатитысячная армия не смогла удержаться против восьмидесятитысячной австрийской. Зато и австрийцы не сумели воспользоваться победой – они вернулись на свою территорию.
Таким образом, на юге и востоке пруссаки в основном сдерживали более сильного противника, но на северо-западе, действуя против французов вместе со своими английскими и германскими союзниками, они добились серьезных успехов: отвоевали Ганновер и трижды побеждали в сражениях.
– Квартирант. Познакомьтесь.
1759 год
Я пожал его маленькую заскорузлую ручку.
– Помогает, что ли? – спросил он Казимира Платоныча.
Всю зиму русская армия бездействовала и зашевелилась только на исходе весны. В июне она наконец приблизилась к прусским рубежам – и тут Виллима Фермора заменили шуваловским ставленником Петром Салтыковым, который ранее командовал проблемным Обсервационным корпусом. С. Соловьев пишет: «Фермор почему-то славился искусством военным. Петр Семенович Салтыков ничем не славился».
– Да, старею, – Казимир Платоныч провел по волосам.
Но Семилетняя война выявила одно замечательное качество русской армии: хоть командование у нее никуда не годилось, рядовые солдаты отличались стойкостью и упорством. В этом отношении российское войско являлось прямой противоположностью прусскому. Фридрих Великий делал ставку на инициативных военачальников, отводя нижним чинам функцию покорных автоматов. Поэтому пруссаки с легкостью пополняли свои ряды за счет пленных – какая разница, кого гонять палками в сражение? В результате полки Фридриха отлично проявляли себя в маневрировании и регулярном бою, но, когда ломался строй, легко поддавались панике. Русские же хорошо дрались и предоставленные сами себе – особенно в обороне.
– Ну, пойду я, а не то народ на работу повалит – не развернешься с покойником.
Он присел, ловко вскинул труп на спину и, насвистывая уже знакомую мне по первому выносу тела мелодию, в которой я, наконец, узнал танец \"Маленьких лебедей\", вышел из комнаты.
Вот почему даже при «ничем не славном» командующем оказалась возможна победа при Кунерсдорфе, главный успех русского оружия в этой войне.
– Утро уже, спать буду, – сказал Казимир Платоныч, когда входная дверь хлопнула.
В августе на Одере силы союзников соединились; в совместной русско-австрийской армии насчитывалось 64 тысячи солдат – не столь уж значительное превосходство перед пятидесятитысячной армией Фридриха. Этот искусный полководец одерживал победы и при худшем соотношении сил.
Вымотавшись за ночь, я продолжал стоять у каталки в потускневшем от дневного света луче сильной лампы, глядя на дверь, за которой скрылся Херонов со своей ношей.
Салтыков, разумеется, готовился только отбиваться: расположил свои войска на укрепленных высотах. Инициатива все время была у Фридриха.
Казимир Платоныч забрался на первую попавшуюся каталку и, с грохотом сбросив ботинки на пол, не раздеваясь, лег и подложил кулак под голову. Падение башмаков вывело меня из оцепенения. Я посмотрел на Эсстерлиса. Тот широко, со стоном зевнул.
– Ну все. На сегодня хватит, можешь спать идти. Или вон, если есть желание, каталку какую хочешь обживай…