Башкирский воин. Г. Гайсслер



Темпы исследований при тогдашних сухопутных коммуникациях были еще медленнее, чем во времена Колумба. У Беринга ушло два года на то, чтобы просто пересечь Сибирь; еще через полтора года выстроенный на месте корабль наконец поплыл вдоль Камчатки на север и достиг Ледовитого океана, нигде Америки не обнаружив. Так был открыт пролив, впоследствии названный Беринговым.

Обратно капитан вернулся уже при Анне и стал доказывать, что где-то в той стороне все же находится Америка, ибо море приносит оттуда древесные стволы.

Заполучить кусок континента, так обогатившего западные державы, в Петербурге очень хотели и потому снарядили новую экспедицию, намного масштабнее первой. Берингу было приказано привести в российское подданство все народы, которые он обнаружит, но ни в коем случае не покушаться на земли, уже принадлежащие иным державам, включая «китайского богдыхана» и «японского хана».



Корабли Беринга у берегов Камчатки. Неизвестный художник. XIX в.



Вторая экспедиция, заслуженно названная «великой», растянулась на целое десятилетие и заполнила множество белых пятен на географической карте.

Собственно, это было сразу несколько экспедиций.

Сам капитан-командор Беринг достиг-таки Аляски, открыл Алеутские острова и умер во время тяжелой зимовки.

Один из его помощников, капитан Мартин Шпанберг, тоже датский уроженец, описал Курильские острова и проложил путь в Японию.

Лейтенант Дмитрий Овцын нанес на карту побережье Северного океана от Оби до Енисея.

Отряд лейтенанта Василия Прончищева и штурмана Семена Челюскина (возглавившего плавание после смерти начальника) исследовал берег Таймыра и достиг северной оконечности Евразии.

Лейтенант Дмитрий Лаптев в несколько приемов прошел весь огромный путь от Белого моря до Колымы. Его двоюродный брат лейтенант Харитон Лаптев в основном двигался не морем, а сушей, на собачьих упряжках, и сумел описать не только береговую линию, но и значительную часть материка.



Сибирские и дальневосточные экспедиции. М. Романова



Сражаться приходилось не только с суровой природой, но и с местным населением – там, где оно имелось.

Долгим и кровавым было завоевание Чукотки. Поход казачьего головы Афанасия Шестакова, слишком яро собиравшего ясак, привел к войне с чукчами. В 1730 году русский отряд был разгромлен, а Шестаков убит. Карательная экспедиция капитана Павлуцкого не положила конец сопротивлению. Колонизаторов было слишком мало для такой обширной территории. Туземцы бились отчаянно и признавать чужую власть не желали. Эта борьба, как мы скоро увидим, закончится нестандартно.

Империя есть империя, она не может не стремиться к расширению. Когда верховная власть не ведет последовательной завоевательной политики, экспансия происходит сама собой – в тех направлениях, где не сталкивается с серьезным сопротивлением.

Общество и нравы

Из чтения исторической литературы может возникнуть впечатление, будто послепетровские монархи с их приближенными только и делали, что предавались роскоши и легкомысленным забавам. Однако происходили и вещи в общественном отношении вполне серьезные, касавшиеся развития просвещения, культуры и, в меньшей степени, науки. Успехи были скромными, однако следует оценивать их не сами по себе, а с учетом того изначально низкого уровня, на котором пребывала в России вся эта сфера деятельности.

Петр Первый долго собирался открыть собственную академию наук, чтобы у него в империи всё было не хуже, чем в Европе, но за множеством других более насущных дел, так и не успел осуществить это намерение. Царь лишь составил инструкцию о финансировании будущего учреждения: «На содержание оных определить доходы, которые збираются с городов Нарвы, Дерпта, Пернова и Аренсбурга, таможенных и лицентных, 24 912 рублев».

Поскольку главный вопрос, денежный, был решен, дело продолжилось и без Петра. В декабре 1725 года императрица Екатерина открыла-таки Академию наук, причем в указе, довольно неопределенном по содержанию, выражалось пожелание, чтобы подданные «имели б тщание отдавать в разныя науки детей своих и свойственников», то есть получалось, что речь идет о каком-то учебном учреждении.

Путаница возникла из-за самого Петра, которому виделось некое странное заведение, отчасти научное, отчасти педагогическое, отчасти художественное, а в то же время еще и занимающееся разными курьезами. Царь и называл свое детище «академией наук и курьезных художеств». Еще его называли на французский лад «Десиянс-Академия».

Материальные вопросы решились быстро. Академии отдали дворец только что репрессированного барона Шафирова, постановили «академиков недели с три или с месяц невзачет кушаньем довольствовать, а потом подрядить за настоящую цену, наняв от академии, эконома, кормить в том же доме, дабы ходя в трактиры и другие мелкие домы, с непотребными обращаючись, не обучались их непотребных обычаев, и в других забавах времени не теряли бездельно». Президентом поставили надежного человека, лейб-медика Блументроста. На том государственное попечение над науками и закончилось.

За отсутствием собственных ученых мужей в Академии долгое время состояли почти сплошь одни иностранцы – как дельные, так и никчемные. К числу первых относились молодой швейцарец Леонард Эйлер, про которого в реестре 1737 года сказано: «профессор вышней математики, сочиняет высокие и остроумные математические вещи, которые по прочтении в конференции издаются в печать»; французский астроном и картограф Жан-Николя Делиль: «днем и ночью трудится в астрономических обсервациях и над генеральною картою Российского государства»; два выходца из Тюбингенского университета – зоолог Иоганн-Георг Дювернуа («ныне пишет историю о слоне, морже и ките») и физик Георг-Вольфганг Крафт («рассматривает натуру размышлениями и частыми экспериментами»).
Самым же ценным сотрудником оказался лейпцигский студент Герхард-Фридрих Миллер, настоящий полимат, занимавшийся лингвистикой, историей, географией, этнографией и статистикой. В 1730-е годы Миллер состоял в экспедиции, которая исследовала всю Сибирь, и впоследствии написал «Историю Сибири». Памяти этого замечательного ученого сильно помешала его вражда с Михайлой Ломоносовым. В первом томе я рассказывал, как печально закончилась для немца попытка обосновать варяжскую гипотезу происхождения русской государственности (политически грамотный Ломоносов победил оппонента, нажаловавшись начальству на возмутительный непатриотизм подобной теории).
Первые русские сотрудники академии пока не поднимались выше адъюнктов, но объяснялось это не «бироновщиной» и не «засилием немцев», а нехваткой опыта. Скоро, впрочем, ситуация изменится.


Герхард Миллер (Неизвестный художник. XVIII в.) и Леонард Эйлер (Я. Хандманн)



Не без участия Академии открылся в 1732 году и Шляхетский корпус, который стал главным поставщиком кадров для военной и гражданской службы. Юных дворян обучали здесь не только «экзерциции» и фортификации, но также истории, географии, математике. Старшеклассники, «имеющие охоту к высшим гражданским наукам», имели в качестве учителей академических профессоров. В корпусе обучалось всего двести недорослей – для большой страны совсем немного, но главное, что был задан некий стандарт образованности, служивший примером для всего дворянского сословия.



Другой новацией, тоже не слишком массовой и сугубо столичной, стала мода на театр. Великий Петр эту европейскую забаву не жаловал. Царю с его патологической гипердинамией было трудно долго оставаться в положении зрителя, он предпочитал действа, в которых мог участвовать сам. Иного склада была ленивая Анна Иоанновна. Не довольствуясь доморощенными шутами и шутихами, она завела в Петербурге театральные зрелища: оперу, балет, итальянскую комедию. Публика с воодушевлением впитывала новые художественные впечатления. Построенный при Зимнем дворце театр, где выступали заезжие труппы, всегда был полон. Спектакли считались царским развлечением и могли происходить только в присутствии ее величества. Если императрица почему-либо не приезжала, занавес не поднимался и зрители должны были расходиться по домам. Притом билетов не продавали, в театр пускали только по придворным приглашениям-«повесткам», которые обычно выдавались особам старших чинов. Всё это придавало чужестранному развлечению возвышенный статус и готовило почву для создания русского театра. Он появится уже при Елизавете Петровне.

К описываемому времени следует отнести и зарождение пока еще очень малочисленной прослойки профессиональных деятелей культуры. По социальному статусу находясь между высшим и низшим классами, эта «протоинтеллигенция» кормилась исключительно за счет своего образования, жадно впитывала новые европейские идейные и культурные веяния, переосмысливала их на свой лад и пыталась пересадить на местную почву. Признанием и уважением эти люди избалованы не были, но некоторая их полезность властями все-таки признавалась.

Пращуром российских интеллигентов можно считать В. Тредиаковского, история которого хорошо демонстрирует условия, в которых возникало это почтенное в будущем сословие.
Василий Кириллович был сыном провинциального священника, вырос в захолустной Астрахани, где случайно, у заезжих капуцинов, выучился латыни. Главной страстью юноши была жажда знаний. Он сбежал в Москву, чтобы продолжить учебу в Славяно-греко-латинской академии. Постигнув всю невеликую сумму тогдашней русской церковной учености, Тредиаковский каким-то образом сумел перебраться в Европу, возмечтав попасть в Сорбонну. «С крайним претерпением бедности», пешком, дошел до Парижа и два года изучал там философию, математику и «свободные искусства».
Вернувшись на родину, Тредиаковский пристроился секретарем в недавно открытой Академии, однако известность приобрел не научными, а литературными занятиями, в особенности сочинением правильно рифмованных, ритмичных стихов, что тогда было внове и казалось очень ловким штукачеством.
Эта затейность привлекла внимание скучающей Анны Иоанновны, которая, как мы помним, специально собирала даже крестьянские частушки.
Василий Кириллович удостоился великой чести лично явить свой дар государыне. Первая встреча российской Высшей Власти с отечественной интеллигенцией произошла при обстоятельствах, которые сам поэт описывает следующим образом: «Имел счастие читать государыне императрице у камина, стоя на коленях перед ея императорским величеством; и по окончании онаго чтения удостоился получить из собственных ея императорскаго величества рук всемилостивейшую оплеушину».


Счастие Тредиаковского. И. Сакуров



Менее радостно закончилось для Тредиаковского приказание поучаствовать в знаменитом действе с Ледяным домом, живописно изображенное романистом Лажечниковым и другими авторами.
Чудесный дворец изо льда был выстроен на Неве зимой 1740 года для потешного бракосочетания старого шута князя Михаила Голицына-Квасника с пожилой шутихой Бужениновой. Одним из пунктов обширной программы развлечений значилась декламация скабрезного стихотворения, которое и поручили сочинить ученому пииту.
Кабинет-министр Волынский, находившийся тогда в зените могущества, обошелся с Василием Кирилловичем, как с последним холопом: сначала велел приволочь чуть ли не силой, в ответ на жалобные речи поколотил, а потом велел еще и выдрать.
Страдая от побоев и обиды (но, кажется, не от унижения, поскольку понятие личного достоинства у русских людей тогда еще не сформировалось), Тредиаковский тем не менее выполнил заказ.
Похабное стихотворение, начинавшееся строками «Здравствуйте, женившись, дурак и дура, ещё и блядочка, то-та и фигура», поэт зачитал перед царицей и вельможами в потешном платье и клоунской личине.
Впоследствии Василий Кириллович, правда, получил за свои обиды компенсацию – целых 360 рублей, так что остался не в претензии.


Вероятно, самая значительная перемена в русской жизни была подготовлена указом 1731 года, хотя на первый взгляд он не слишком примечателен. Речь в нем шла всего лишь об имущественных правах дворянских вдов, которым отныне по закону полагалась часть собственности умершего супруга. С этого момента женщины благородного звания получают юридическую самостоятельность, могут отстаивать свои интересы, судиться за свои права – век становится «женским» уже не только на уровне престола, но и в широком, общественном смысле. Это еще одно важное свершение столь непопулярной у историков аннинской эпохи.

Дела внешние

Страна, ставшая империей

Когда страна, прежде бывшая национальным государством, то есть жившая преимущественно внутренними интересами, превращается в империю, содержание и смысл ее внешней политики кардинально меняются. Империя взваливает на себя массу тяжелейших обязательств. Нужно постоянно расширяться; нужно сохранять и увеличивать свое международное влияние; нужно защищать сателлитов; нужно тратить основную часть доходов на вооруженные силы. Одним словом, на этой розе хватает острых шипов.

На первый взгляд позиция, на которую Петр Первый вывел свою страну, выглядит невероятно выигрышной. Россия вошла в ряд великих держав, стала владычествовать в Балтийском бассейне, приобрела множество земель, а еще большее количество сделала в той или иной мере зависимыми – Курляндию, Мекленбург, Голштинию, да, в общем, и огромную Речь Посполитую. Захват южного побережья Каспия гипотетически открывал дорогу в Индию. За юго-восточными степями и пустынями лежала аппетитная Средняя Азия. Где-то по ту сторону Сибири маячила Америка, куда Петр снаряжал экспедицию Беринга.

И каждое, буквально каждое из этих достижений влекло за собой проблемы.

Положение одного из главных политических игроков Европы требовало активного вмешательства в любые конфликты, сулившие изменение баланса сил между державами.

Северогерманская зона влияния сталкивала Россию с Данией и Англией (король которой одновременно являлся ганноверским курфюрстом).

В подконтрольной Польше вечно происходили потрясения, требовавшие дипломатического, а то и военного вмешательства.

А еще приходилось участвовать в политических интригах Швеции, потому что одна из тамошних партий являлась союзницей Петербурга, и как же было ей не помочь?

Ослабление Турции позволяло надеяться на то, что в следующий раз, может быть, удастся закрепиться на Черном море, а то и получить заветный выход в Средиземноморье.

Таковы были искушения и соблазны новосозданной империи. Они определяли и ее дипломатию, которая становится чуть ли не самым первым из государственных дел, так что даже бездеятельная Анна, пренебрегавшая всеми другими сферами управления, считала своим долгом лично руководить внешней политикой.

Естественной союзницей России – по общей вражде с Турцией – была Австрия, и в 1726 году, при Екатерине I, две империи заключили договор о взаимопомощи: если на союзника нападет третья сторона, его следовало поддержать силой оружия. Архитектором этой геополитической конструкции был Остерман, самый дальновидный из российских деятелей этого межеумочного времени. В его докладе «Генеральное состояние дел и интересов всероссийских со всеми соседними и другими иностранными государствами» барон обосновал долгосрочную прочность и выгоды сближения с Австрией.

Насчет долгосрочности Андрей Иванович оказался прав, насчет выгод – не очень.

Дело в том, что у Австрии имелись враги и помимо Турции: прежде всего Франция, а также быстро крепнущее новое королевство Пруссия, соперничавшее с Веной за первенство в германском регионе. С Пруссией у Петербурга отношения будут эволюционировать по-разному, но Франция, первая держава Европы, станет вредить российским интересам всюду, где только сможет.

Важными европейскими странами тогда были Дания, Голландия и Швеция. Две первые традиционно дружили с Россией, третья очень сошлась с нею после Ништадтского мира. Однако неуклюжими, плохо продуманными действиями русское правительство настроило эти северные страны против себя. Причиной стал так называемый «голштинский вопрос», который будет проклятьем российской внешней политики на протяжении нескольких десятилетий.

Началось всё с того, что Дания, союзница Петра по Северной войне, захватила владения герцога Фридриха Голштинского, воевавшего на стороне Карла XII. Сын Фридриха, знакомый нам Карл-Фридрих, перешел в противоположный лагерь (женился на дочери Петра), но отнятых владений назад не получил. При Екатерине молодой человек стал большой персоной в Петербурге и убедил тещу-императрицу идти на Данию войной.

Похода не получилось – Англия объявила, что не пропустит русские корабли к Копенгагену, но воинственный демарш настроил против России и Данию, и Швецию (Карл-Фридрих ведь еще и претендовал на шведский престол). Обе эти страны, а за ними и Голландия примкнули к антиавстрийской, а значит и к антироссийской коалиции.

При Екатерине войны так и не возникло, но на европейском небосклоне сгущались тучи – сразу в двух пунктах, и оба имели к России непосредственное отношение.

Вот-вот должен был умереть старый польский король Август II, в споре за трон которого русские никак не могли остаться в стороне. И еще назревал конфликт из-за наследства австрийского императора Карла VI, где схлестнулись интересы почти всех европейских держав – Россия же, по договору, должна была в случае войны драться на стороне Вены.

Тут-то и обнаружилась истина, с которой Россия будет вынуждена считаться вновь и вновь: внешние задачи империи приоритетны по отношению к внутренним. Мы видели, что после смерти Петра правительство очень хотело сократить траты на армию, разорявшие страну. Но частичная демилитаризация продолжалась всего несколько лет и вместо экономии привела лишь к худшим расходам.



Адмиралтейство в Санкт-Петербурге. Гравюра XVIII в.



Из-за небрежения флот пришел в совершенный упадок. В 1731 году выяснилось, что к выходу в море пригодны всего 12 кораблей. Пришлось ввиду грядущих баталий наскоро восстанавливать морские силы. Специальная комиссия отказалась от чересчур дорогих многопушечных кораблей, но была вынуждена найти деньги на строительство судов среднего размера – чтоб хотя бы защитить собственные берега. К 1740 году, когда флот понадобился, в строю было уже 40 кораблей, но лишь один крупный, стопушечный.

Не получилось сэкономить и на сухопутных войсках. После Петра регулярная армия мирного времени насчитывала 157 тысяч солдат. В 1736 году эта цифра возросла до 240 тысяч. По данным И. Курукина, за аннинское царствование пришлось забрать в рекруты пять процентов всего мужского населения страны. Если считать только молодых мужчин, процент получится много выше.

Ничего не поделаешь: вооруженные силы – основной инструмент империи, и держать его всегда следует в боевой готовности. Со временем этот урок будет хорошо усвоен.

Очень коротко внешнеполитическое положение России после смерти Петра можно подытожить так: империя откусила больше, чем могла прожевать и тем более переварить, поэтому за некоторые куски пришлось сцепиться с другими хищниками, а кое-что и выплюнуть обратно.

Персидская ретирада

Самым проблемным из таких кусков были южные завоевания Петра, соблазнившегося царившей в Персии междоусобицей. В 1722 году русские войска без труда оккупировали большую территорию, протянувшуся вдоль Каспия на полторы тысячи километров, от Тарки до Астрабада. Это была плохо продуманная авантюра, которая России очень дорого обошлась: никакой прибыли, сплошные убытки, а главное – непонятно зачем нужен гипотетический плацдарм для экспансии в Индию, когда стране совершенно не до Индии.

Преемники Петра не знали, что делать с этой обузой: и отказаться от петровского наследия стыдно, и содержать накладно.

Размещенные в Персии гарнизоны так называемого Низового корпуса, двадцать батальонов, несли тяжелые потери – не столько в боевых действиях, сколько от гнилого климата, скверной воды и малярии. За один только 1725 год умерло больше пяти тысяч человек, и надо было все время слать новых рекрутов, не говоря уж о том, что снабжение и денежное довольствие корпуса ложились тяжким бременем на разоренную казну.

В уже поминавшейся записке генерал-прокурора Ягужинского, поданной сразу после смерти императора и ратовавшей за оптимизацию государственных расходов, впервые было высказано осторожное предложение как-нибудь отделаться от персидских владений, а вскоре уже весь Верховный Тайный Совет обратился к Екатерине с тем же. Императрица, неуверенно чувствовавшая себя на оставшемся после великого супруга троне, колебалась.



Надир. Неизвестный художник. XVIII в.



На первое время ограничились тем, что повелели командующему экспедиционными силами никаких новых земель не завоевывать, а удерживать то, что есть. Но эта полумера проблемы не решила. Деньги по-прежнему таяли, солдаты мерли.

Из Петербурга пришел новый приказ: попробовать найти в безначальной Персии какого-нибудь правителя, чтобы заключить с ним договор – и пусть заберет себе все захваченные области. Но и это оказалось непросто. Угадать, кто в Персии возьмет верх, было трудно.

Прежний шах Солтан Хусейн, свергнутый кандагарским эмиром Мир-Махмудом, сидел в заточении. Мир-Махмуда убил другой военный вождь, Мир-Ашраф, который заодно казнил и пленного шаха, но сын последнего принц Тахмасп укрепился на севере страны и провозгласил себя шахом. При этом настоящим предводителем этой фракции был не Тахмасп, а его главный полководец Надир. Он выгнал Мир-Ашрафа из столицы, однако в сваре участвовали еще и турки. Они воевали с войсками Надира, но при этом вели тайные переговоры с Тахмаспом. Разобраться во всех этих хитросплетениях было трудно.


Территории, возвращенные Персии по Гянджинскому договору. М. Романова



Выбраться из осиного гнезда очень хотелось, но боялись, что Персия достанется главному оппоненту – Турции, и потому всё тянули с эвакуацией.

Наконец в 1732 году в Реште подписали с Тахмаспом договор, по которому шах получал назад все южное побережье Каспия в обмен на обещание не мириться с турками. С облегчением вывели оттуда гарнизоны, а Тахмасп немедленно обманул – помирился с Турцией, отдав ей соседствующую с российскими владениями часть Кавказа.

На счастье против шаха взбунтовался Надир, заклятый враг Турции, и война началась сызнова. В конце концов от нее устали и в Стамбуле.

Еще три года спустя пришлось подписывать новый договор, Гянджинский, теперь с Надиром. Отдали ему последнее, что оставалось от петровских побед: Баку с Дербентом, уже безо всяких дополнительных условий.

Получалось, что множество солдатских жизней (30 000, а то и 40 000 умерших) и миллионы рублей потрачены впустую. Попытка южной экспансии закончилась полным крахом.

Польская война

В начале 1733 года произошло событие, к которому активнее всего готовилась Франция: умер польский король Август Сильный. Интерес Версаля к неближней стране имел две причины – политическую и династическую. Во-первых, появилась возможность ослабить Австрию, посадив на освободившийся трон своего кандидата, а во-вторых, удобный кандидат был наготове. Несколькими годами ранее Людовик XV женился на дочери бывшего польского короля Станислава Лещинского, в свое время изгнанного из Варшавы русскими войсками.

Эта затея не могла понравиться ни Вене, у которой имелся свой претендент, ни тем более Петербургу, где к нежеланию выпускать из зоны своего влияния Польшу тоже присоединялись династические эмоции. Дело в том, что Людовик предпочел Марию Лещинскую русской царевне Елизавете Петровне – обидно.

Французская дипломатия, самая предприимчивая из европейских, завладела инициативой. Станислав появился в Польше первым и заручился поддержкой большинства знати, в том числе примаса Потоцкого. Отсекая конкурентов, эта партия провела сейм, на котором было постановлено, что королем может быть избран во-первых, только этнический поляк, а во-вторых, ни в коем случае не владетель какой-то иной страны. Таким образом исключался русский кандидат, сын покойного Августа, тоже Август, курфюрст саксонский.

Но, как всегда бывало в Польше, решение не было единогласным, и недовольные обратились к России с документом, озаглавленным «Декларация доброжелательности», прося защитить шляхетские свободы. В Петербурге только этого и ждали. В дальнейшем лозунг защиты традиционных польских вольностей станет главным пропагандистским оружием России в борьбе за контроль над несчастной Речью Посполитой.

До избирательного съезда русские вмешаться не успели, но лифляндский губернатор Петр Ласси уже вел армию спасать «доброжелателей».

Правда, отвыкшие от боевых походов полки поспешали неважно, и в августе Станислав был-таки провозглашен королем, но это русских не остановило, тем более что от Смоленска двигался еще один армейский корпус. Всего на польско-литовскую территорию вторглось около 50 тысяч солдат, противостоять которым партия Станислава не могла.

В сентябре пророссийская шляхта выбрала королем Августа III Саксонского, а генерал-аншеф Ласси занял Варшаву, преподнеся новому монарху его столицу.



Фельдмаршал Пирс Эдмонд (Петр Петрович) Ласси. Гравюра. XVIII в.



Лещинский со своими сторонниками ушел в хорошо укрепленный Гданьск и стал дожидаться помощи от французов. Туда же явился и Ласси, но смог привести с собой всего 12 тысяч солдат – остальные сражались по всей Польше с врагами Августа. Осадной артиллерии не было вовсе, поэтому блокада растянулась на месяцы.

Разгоралась большая европейская война, но очень странная.

Австрия воевала с Францией и ее союзниками (испанцами, сардинцами и несколькими немецкими княжествами) в Германии и в Италии, но не в Польше. Россия, союзница Австрии, войны никакому иностранному государству не объявляла, но на деле сражалась с французскими отрядами Лещинского и обещала Вене прислать солдат на западный фронт.

Русское командование очень боялось, что Людовик пришлет к Гданьску флот с большим десантом, и торопилось взять город прежде, чем это произойдет. Поэтому в лагерь прибыл самый главный военный начальник фельдмаршал Миних. Как человек решительный, он не стал слушать осторожного Ласси и повел дело к генеральному штурму.

В конце апреля приступ состоялся – и был отбит с тяжелыми потерями. Из восьми тысяч солдат, участвовавших в штурме, полегла четверть. Решительности у Миниха было больше, чем военных талантов.

Это неудачное дело осталось единственным крупным сражением польской войны. Кампания закончилась бы плохо, если бы Людовик XV прислал тестю серьезную подмогу, но, когда французская эскадра наконец прибыла, с нее высадились лишь две с половиной тысячи солдат, которые не могли изменить ситуации. К этому времени к русским присоединилась большая саксонская армия, а затем прибыла и тяжелая артиллерия.

В конце июня Гданьск капитулировал. Лещинский еле спасся, переодевшись крестьянином. Он был староват для подобных приключений и впоследствии в Польше уже не появлялся.

Но на западном театре война продолжалась, австрийцы требовали выполнения условий союзного договора, и Ласси отправился в Германию с двадцатитысячной армией. Хватило одного ее появления, драться не пришлось.

Стороны приступили к долгим, трудным переговорам, которые завершились лишь три года спустя миром, более выгодным для Франции, чем для Австрии. Россия удовлетворилась тем, что посадила на польский трон своего кандидата и в этих дипломатических баталиях напрямую не участвовала. У нее происходили иные сражения, кровавые.

Турецкая война

Взять реванш за Прутское поражение 1711 года, сведшее на нет все колоссальные усилия Петра утвердиться на Черном море, было заветной мечтой российского правительства. Для того и заключили союзный договор с Австрией, несмотря на все опасности и издержки этого альянса.

Относительно легкая победа в Польше придала Петербургу уверенности в своих силах. Казалось, и обстоятельства благоприятствуют новой войне. В Персии на турок наседал Надир; у союзницы Австрии, начавшей мирные переговоры с враждебной коалицией, вот-вот должны были освободиться руки; главное же – в Польше уже стояла в боевой готовности большая армия.

Из Константинополя русские резиденты доносили, что момент удачный, Порта слаба как никогда. «Дерзновенно и истинно донесу, – писал поверенный в делах Вешняков, – что в Турции нет ни начальников политических, ни руководителей военных, ни разумных правителей финансовых; все находится в страшном расстройстве и при малейшем бедствии будет находиться на краю бездны». (То же самое можно было бы сказать и о России, но издали собственная держава всегда кажется мощнее).

Аннинским кабинет-министрам во главе с Остерманом, а еще больше президенту военной коллегии Миниху идея компенсировать потерю персидских владений черноморскими приобретениями представлялась соблазнительной. За поводом дело не стало. Вассал и союзник султана крымский хан повел свои войска на Персию через Кабарду, которую в Петербурге считали российской территорией (с чем, впрочем, не соглашались в Стамбуле). Такое случалось и прежде, но дело ограничивалось дипломатическими протестами. Теперь же решили ответить на вторжение вторжением – мягко говоря, диспропорционально.

Генерал Леонтьев двинулся из Польши на Крым с большой армией; вторую армию, тридцатитысячную, повел к Азову недавно произведенный в фельдмаршалы Ласси.

Таким образом, если польская кампания может быть названа «вынужденной агрессией» – Россия не хотела выпускать Польшу из сферы своего влияния, то новая война была начата с завоевательными целями. Надеялись, что она будет недолгой, а победа быстрой. Особая хитрость заключалась в том, что с Турцией отношений не разорвали – всё это выглядело как акция возмездия против Крыма.

Благодаря этой уловке выгадали несколько месяцев, но безо всякого толку. Первая попытка вторгнуться в Крым осенью 1735 года закончилась неудачей – прорваться через Перекоп не удалось. А когда весной 1736 года боевые действия возобновились, Порта обнаружила, что часть русской армии нацелилась на османский Азов, и началась большая война. Посла Вешнякова выслали из страны, стали собирать войско.

Теперь в Крым шел уже сам фельдмаршал Миних – с такими силами, что хан противостоять им не мог. Крепость Перекоп капитулировала в мае, а в июне пала и крымская столица Бахчисарай, разграбленная и сожженная в отместку за все вековые обиды.

Боевые потери русских были невелики, и все же в этом походе Миних похоронил добрую половину своей армии. Адъютант фельдмаршала Манштейн объясняет ужасающие потери так: «И хотя я большой почитатель графа Миниха, однако я не могу вполне оправдать его ошибки в эту кампанию, стоившую России около 30 000 человек. …В обращении своем Миних был слишком суров; он часто без надобности изнурял солдат; в самое жаркое летнее время, вместо того чтобы выступать в поход ночью или за несколько часов до рассвета, армия, вместо того чтобы воспользоваться свежестью воздуха, почти всегда выступала часа два или три после восхода солнца. Это обстоятельство много содействовало распространению болезней в войсках».



Султан принимает европейских дипломатов. Неизвестный художник. XVIII в.



Пришлось очистить только что захваченный полуостров без боя, чтобы вывести остатки армии на здоровое место, к берегу Днепра.

Тем временем командующий второй армией Ласси без особенного шума и потерь принудил к сдаче Азов, прежде чем туда прибыли турецкие подкрепления.

Таковы были итоги кампании 1736 года – вроде бы впечатляющие, но неокончательные, поскольку Турция по-настоящему воевать еще не начала.

Чтобы разделить ее силы, Петербург после долгих увещеваний наконец заставил Австрию исполнить свои союзнические обязательства. Армия императора Карла VI двинулась в наступление и действительно оттянула на себя значительную часть турецких войск.

Это позволило Миниху осадить мощную вражескую крепость Очаков. Как и под Гданьском, бравый фельдмаршал не стал рассусоливать и жалеть своих солдат. Тридцатого июня подошел к городу, а второго июля уже стал его штурмовать.

Поначалу всё пошло еще хуже, чем в Гданьске. Из-за плохой подготовки (нехватки фашин и длинных лестниц) солдаты застряли во рву, где турки два часа палили по ним сверху и уложили около четырех тысяч человек. Храбрый Миних носился среди толп с обнаженной шпагой, кричал, но сделать ничего не мог. В конце концов, люди побежали. Турки догоняли их, рубили. Побоище грозило превратиться в полный разгром, но ситуацию спасло чудо.
В охваченной пожаром крепости вдруг взорвались пороховые склады. Жертв было так много, а разрушения столь велики, что в гарнизоне началась паника. Турки бросились вон из пылающего города, и он достался победителям, которые только что считали себя побежденными.


Взятие Очакова в 1737 году. Неизвестный художник. XVIII в.



Эта не слишком триумфальная виктория так и осталась единственной за всю кампанию. Фельдмаршал Ласси ненадолго заглянул в Крым и снова оставил негостеприимный полуостров, боясь «великого армии разорения» из-за безводья и эпидемий. Не порадовали и австрийцы, потерпевшие в Боснии поражение от турок.

В украинском Немирове начались было русско-австрийско-турецкие мирные переговоры, потому что затягивать разорительную войну никому не хотелось. Однако сразу же выяснилось, что стороны оценивают ситуацию по-разному. Гордясь разорением Бахчисарая, взятием Азова и Очакова, русские представители потребовали отдать им Крым и Кубань, а заодно и придунайские земли. Турецкие делегаты отвечали, что Азов был слабо укреплен, а за Очаков русские заплатили слишком дорогую цену и их армия обескровлена. Австрийцам же похвастать было нечем.

Демонстрируя силу, турки атаковали Очаков и едва не отбили его обратно, да тут еще очень некстати Ласси отступил из Крыма.

Шафирову, Неплюеву и Волынскому (в то время еще не кабинет-министру) пришлось умерить запросы. Они уже соглашались обойтись без Крыма и придунайских областей. Затем отказались и от Кубани, прося лишь Азов с Очаковым. Австрийцы вели себя еще покладистей – им эта война вообще была ни к чему.

Видя это, турки передумали мириться. Стало ясно, что противостояние будет долгим.

1738 год не принес России ничего хорошего. Очаков все-таки пришлось оставить, и не в результате неприятельских действий, а потому что в гарнизоне началась чума и люди умирали тысячами. Через полвека Очаков придется брать снова, с огромными жертвами.

Главной стратегической задачей Миних назначил взятие крепости Бендеры, но из-за нехватки фуража передохли лошади и быки, обозы остановились. Армия повернула обратно, даже не добравшись до места.

Австрийцы активности не проявляли и, наоборот, стали требовать русской подмоги. Единственным мало-мальски отрадным событием был очередной визит фельдмаршала Ласси в Крым, где он окончательно разрушил Перекопскую крепость – хотя, как известно, лучшим защитником полуострова была не она, а нехватка питьевой воды.

Русские дипломаты сделали султану совсем уже умеренное предложение: отдать один только Азов, а в Очакове и еще в одной крепости, Кинбурне, просто разрушить укрепления. Но Стамбул не согласился и на это.

Делать нечего, пришлось копить силы для нового наступления. К кампании 1739 года Миних собрал все наличные войска и резервы: шестьдесят с лишним тысяч солдат, 250 орудий. Задача состояла в том, чтоб взять крепость Хотин, ключ к Дунайской области.

Двадцать восьмого (семнадцатого по русскому стилю) августа у местечка Ставучаны русская армия наконец одержала настоящую, ничем не омраченную победу. Турецкий главнокомандующий Вели-паша попытался окружить Миниха, но имел для этого недостаточно сил, которые к тому же плохо координировали между собой. Плотные массы регулярной русской пехоты легко отбивали атаки татарской конницы, постепенно продвигаясь вперед, и в конце концов охваченное паникой османское войско разбежалось. При том, что в сражении с обеих сторон участвовало около полутораста тысяч воинов, потери были микроскопическими: у русских пало всего 13 солдат, да и у наголову разгромленных турок убитых насчитывалось едва за тысячу.



Крепость Хотин



Грозный Хотин после этого достался фельдмаршалу вообще даром – почти весь гарнизон сбежал, и паше пришлось сдаться. Молдавия немедленно признала власть императрицы Анны.

В Петербурге началось ликование. «Восторг внезапный ум пленил», гласила первая строка ломоносовской «Оды на взятие Хотина», где далее провозглашается:
Россия, коль счастлива тыПод сильным Анниным покровом!Какие видишь красотыПри сем торжествованьи новом!Какие России могли видется «красоты́» мы знаем из «Генерального плана войны», составленного Минихом для государыни еще в 1735 году. В этом документе, по-своему тоже весьма поэтичном, фельдмаршал предвещал, что Россия сначала подчинит себе Крым, Дон и Днепр, затем Кубань и Кабарду, далее Молдавию и Валахию (Румынию), после чего и «греки спасутся под крылами Российского орла», а закончится война как раз в 1739 году: «Знамена и штандарты ее императорского величества будут водружены… где? В Константинополе. В самой первой, древнейшей греко-христианской церкви, в знаменитом восточном храме Святой Софии в Константинополе она будет коронована как императрица греческая и дарует мир… кому? Бесконечной вселенной, нет – бесчисленным народам. Вот – слава! Вот владычица! И кто тогда спросит, чей по праву императорский титул. Того, кто коронован и помазан во Франкфурте или в Стамбуле? Вот слава! Вот владычица!»


Русско-турецкая война 1735–1739 гг. М. Романова



В 1739 году о Константинополе уже никто не мечтал, однако славная Ставучанская победа позволяла надеяться на выгодный мир.

Увы, Россию подвела союзница. От австрийской помощи, которой так упорно добивался Петербург, выходили одни беды.

В то самое время, когда Миних шел к Хотину, австрийцы потерпели сокрушительное поражение в Сербии, после чего были вынуждены сдать Белград – потеря позначительней Хотина. Хуже того, союзник заключил сепаратный мир, уступив Турции несколько областей.

Россия осталась один на один с Османской империей, окрыленной своей победой.

Четырехлетняя война вскоре за тем и закончилась. Турки отдали России – уже не в первый раз – обременительный Азов с окрестностями, но без прав строить там крепость. Платой за эти несколько десятков квадратных километров была гибель половины армии (113–114 тысяч человек) и миллион рублей дополнительных военных расходов.

«Россия не раз заключала тяжелые мирные договоры; но такого постыдно смешного договора… ей заключать еще не доводилось и авось не доведется», – пишет Ключевский в 1904 году (за год до совсем уж печального Портсмутского мира).

Шведская война

Но плата за «дорогую фанфаронаду», как обозвал Турецкую войну Ключевский, была еще не полной. Дряхлая Османская империя сопротивлялась натиску России и Австрии так упорно и долго, что у другого старинного врага, Швеции, возник соблазн взять реванш за Ништадтский мир. Шведам стало ясно, что русский сосед уже не так грозен, как при Петре Великом.

Северное королевство, само еще недавно пытавшееся стать империей, переживало тяжелые времена. Власть монарха, непререкаемая при Карле XII и его отце, превратилась в фикцию. Король Фридрих I (1720–1751) полностью зависел от Секретного комитета, представительного органа, где заседали 50 дворян, 25 священников и 25 горожан. В этом парламенте состязались две политические партии. Сторонники одной из них (оппоненты презрительно называли их «ночными колпаками» или просто «колпаками») выступали за то, чтобы Швеция приспособилась к новым условиям существования, покончила с воинственностью и занималась внутренними проблемами. Разумеется, «колпаков» всячески поддерживал Петербург, через своих послов активно влиявший на шведскую политическую жизнь.

Но в 1738 году, не в последнюю очередь из-за русских военных неудач в Турции, правительство «колпаков» пало, и его сменило новое, состоявшее из «шляп» – так именовалась антироссийская партия, ностальгировавшая по былому величию и мечтавшая о реванше. Возглавил новый кабинет Карл Юлленборг, двадцатью годами ранее участвовавший в упорных и безрезультатных шведско-российских переговорах на Аландских островах.

Швеция сразу начала готовиться к войне, целью которой был возврат всех утраченных в 1721 году областей, включая и Петербург. Завязались активные сношения с Турцией, сулившей Стокгольму финансовую поддержку, и с Францией, тоже обещавшей денег.

В октябре 1738 года Юлленборг заключил договор о дружбе и субсидиях с Версалем, а еще год спустя со Стамбулом, но всего лишь оборонительный, поскольку к этому времени турки уже помирились с русскими.

Однако в Швеции так разохотились воевать, что давать обратный ход было поздно. Дело оставалось за малым – за поводом. И Россия, совсем не желавшая осложнений, с медвежьей ловкостью предоставила отличнейший casus belli.

В ходе тайных переговоров с Турцией член Секретного комитета майор Синклер курсировал между Стокгольмом и Константинополем. Об этом разузнал российский посланник Михаил Бестужев-Рюмин и сообщил в Петербург, посоветовав «анлевировать» (похитить) интересного эмиссара где-нибудь на обратном пути из Турции. Было известно, что Синклер будет иметь при себе послания от султана и великого везиря.
Донесение попало к фельдмаршалу Миниху. Тот по своему обыкновению долго ломать голову не стал, а приказал трем бравым кавалерийским офицерам «старатца его [Синклера] умертвить или в воде утопить, а писма прежде без остатка отобрать». Это и было исполнено в июне 1739 года. Минихов адъютант рассказывает: «Русские офицеры, узнав через шпионов, какою дорогою он поехал, погнались за ним и догнали в одной миле от Нейштеделя [в Силезии]. Они остановили его, отняли оружие и, проводив его несколько миль далее, убили его в лесу. После этого подвига они обобрали его вещи и бумаги. Однако в бумагах не оказалось ничего важного».
Исполнителей ради секретности на всякий случай арестовали и сослали в Сибирь, где несколько лет продержали в остроге, но следы замести не удалось, и разразился громкий скандал. Россия, конечно, всё отрицала, но в слежке за Синклером участвовало слишком много народу, так что свидетелей хватало. Правительство «шляп» использовало этот инцидент для еще большего воспламенения реваншистских настроений. Общественное мнение (а оно в Швеции, в отличие от России, имело значение) было за войну. Того же требовала и армия.


Убийство майора Синклера. Лубок. XVIII в.



Возможно, скандал так и остался бы без последствий, но после смерти Анны Иоанновны, падения Бирона, а затем и Миниха, у шведов возникло ощущение (в общем, верное) что российская власть находится в кризисном состоянии. Регентша Анна Леопольдовна ничем не управляла, а французские дипломаты еще и давали понять, что возможен новый переворот и что Елизавета к шведским притязаниям будет благосклонна.

И вот в июле 1741 года, с довольно странным двухлетним опозданием, Швеция объявила России войну – в первую очередь из-за майора Синклера.



Битва двух скверно управляемых стран разворачивалась неуклюже.

Нападающие не сумели использовать фактор неожиданности. Удар планировалось нанести в Финляндии, поближе к Петербургу, но войска были рассредоточены и малочисленны, суммарно всего лишь 18 тысяч солдат.

Хоть русские и не были готовы к войне, а все же выступили быстрее – даже раньше, чем к театру боевых действий прибыл шведский главнокомандующий Карл Левенгаупт.

Опытный Петр Ласси нанес одному из неприятельских корпусов поражение у приграничного Вильманстранда, взял и сам этот город, но затем отошел обратно. Наступило трехмесячное затишье, когда обе стороны просто стояли на месте и копили силы, а силы, наоборот, таяли из-за болезней. В те антисанитарные времена такое происходило почти всегда, если армия надолго вставала лагерем.

Медлительность шведов объяснялась еще и тем, что они надеялись на переворот в Петербурге. Как раз в это время Шетарди с Лестоком уговаривали Елизавету Петровну вступить в переписку с Левенгауптом и посулить ему возврат отцовских завоеваний. Ничего подобного цесаревна обещать не стала, но все же скомпрометировала себя тайными сношениями с вражеским командованием.

Когда, уже в ноябре, Левенгаупт двинулся на Выборг и российское правительство приказало гвардейским полкам идти на шведов, Елизавета испугалась остаться в столице без верных ей офицеров и решилась-таки действовать.

Одним из первых шагов победившей партии было перемирие с шведами. Однако те зря надеялись на благосклонность новой правительницы. Одно дело быть опальной царевной, и совсем другое – государыней. Императрица Елизавета согласиться на шведские условия не могла.

Война скоро продолжится.



Таким образом, начиная с 1733 года нервическая лихорадка сотрясала не только российскую верховную власть, но и всю страну, которая беспрерывно воевала или ждала войны, причем один конфликт порождал следующий. Победа в Польше побудила Петербург напасть на Турцию, а неудачи турецкой кампании привели к агрессии со стороны шведов. Все это выглядит какой-то цепочкой случайностей, но на самом деле, невзирая на сумбур российской внешней политики «нервного» времени, именно в этот период определились ее приоритетные цели, к достижению которых держава будет стремиться на протяжении всего XVIII столетия.

Стало очевидно, что на севере Европы возможности дальнейшей экспансии исчерпаны. Попытки вроде голштинской наталкивались на серьезное сопротивление европейских держав – Франции, Англии и быстро усиливающейся Пруссии. Юго-восточный вектор – персидский и среднеазиатский – был империи пока не по силам в силу чересчур высокой затратности. Но имелись иные, более выигрышные перспективы расширения: на западе – за счет пришедшей в окончательный упадок Речи Посполитой; на юге – к Черному морю, все еще остававшемуся внутренним озером хиреющей Турции.

Но к решению этих монументальных задач молодая, толком не вставшая на ноги империя еще была не готова. Сначала ей следовало укрепить собственную стабильность.

Часть вторая

Сонное время

Власть

Надокучливая Елисавет

Царей и царств земных отрадаВозлюбленная тишина,Блаженство сел, градов ограда,Коль ты полезна и красна!

Так восхваляет Ломоносов царствование Елизаветы I, и в данном случае это не просто льстивые похвалы придворного. Михайла Васильевич нашел самое точное определение для новой эпохи, наступившей после 1741 года: тишина. После трех десятилетий бешеных петровских понуканий и полутора десятилетий посттравматических судорог, после множества потрясений, переворотов, страхов и правительственной чехарды наступает долгий период отрадной малособытийности. Страна будто погружается в сон, восстанавливая подорванные силы.

Основная часть елизаветинской эпохи проходила спокойно, существенных происшествий было немного, перемен и того меньше, поэтому рассказ о ней получится недлинным.

Эта относительная безмятежность не в последнюю очередь связана с личностью монархини, к имени которой прочно приросло прозвище «кроткия Елисавет».

Почти все современники и историки пишут об этой государыне в одинаковом снисходительно-приязненном тоне, поскольку, по выражению де Лириа, «сердце ея было нежно». С. Платонов формулирует это отношение точнее, говоря, что новая императрица «принесла на престол только женский такт, любовь к своему отцу и симпатичную гуманность» – для русской истории совсем не мало.



Елизавета Петровна родилась в 1709 году, очень символично – в день, на который был назначен торжественный московский парад в честь Полтавского триумфа. И вся ранняя пора ее жизни была такой же праздничной. Давать хорошее образование царевнам, которые все равно выйдут за какого-нибудь иностранного принца и уедут, в России тогда считалось излишним – их лишь немного обучали иностранным языкам. Петр надеялся обвенчать свою младшую дочь с юным Людовиком XV, а когда из этого ничего не вышло, восемнадцатилетнюю девушку просватали за того, кто подвернулся, – принца Карла Голштинского. Однако жених умер перед самой свадьбой, и Елизавета навсегда осталась в девицах.

Вот какой портрет этой женщины оставил ее младший современник князь Михаил Щербатов: «Сия государыня из женского пола в младости своей была отменной красоты, набожна, милосерда, сострадательна и щедра; от природы одарена довольным разумом, но никакого просвещения не имела, так что меня уверял Дмитрий Васильевич Волков, бывший конферанс-секретарь, что она не знала, что Великобритания есть остров; с природы веселого нрава и жадно ищущая веселий; чувствовала свою красоту и страстна умножать ее разными украшениями; ленива и надокучлива ко всякому, требующему некоего прилежания делу, так что за леностью ее не токмо внутренние дела государственные многие иногда лета без подписания ее лежали, но даже и внешние государственные дела, яко трактаты, по несколько месяцев, за леностью ее подписать ее имя, у нее лежали…».

Елизавету Петровну часто противопоставляют Анне Иоанновне, делая сравнение не в пользу первой, но вообще-то эти царицы удивительно похожи.

Обе пренебрегали повседневными государственными обязанностями, но при этом очень зорко стерегли монаршескую власть. (Тот же Щербатов замечает, что, хотя Елизавета очень доверяла своим любимцам, «но однако такова, что всегда над ними власть монаршу сохраняла»).

Обе больше всего интересовались собственными удовольствиями, просто у Анны забавы были жестокие, а у Елизаветы добродушные. Но придворный аппарат обслуживал забавы милостивой государыни с такою же неукоснительной серьезностью.

Читаем «Указ императрицы Елисаветы Действительному Тайному Советнику Чрезвычайному и Полномочному Послу Графу Александру Гавриловичу Головкину о высылке ко двору мартышки»:
«Здесь уведомленось чрез одного шкипера голландского, Клас Кемптес именуемого, что есть в Амстердаме у некоего купца в доме (которого имяни не знаем) мартышка, сиречь обезьяна, цветом зеленая, и толь малая, что совсем входит в индейский орех; и тако желательно есть, чтоб оную для куриозности ее бы ко Двору Нашему достать; …и дабы продавец не задорожал в цене: для того чрез третьи руки, якобы для своей партикулярной забавы, а отнюдь не для посылки сюда ко Двору Нашему сторговал и купил».
Особый фельдъегерь был отряжен в Голландию за зеленой мартышкой, которую благополучно приобрели и доставили ее величеству.


Пожалуй, по части «надокучливости» Елизавета даже и превосходила ленивую Анну Иоанновну. На заседаниях Сената она бывала еще реже: четыре раза за весь 1743 год, трижды в 1744 году и ни разу в 1745 году.

К лености присовокуплялась еще и суеверность, которой государыня была крайне подвержена. Ладно еще, когда это касалось ее обихода – все придворные знали, что при государыне ни в коем случае нельзя заговаривать о покойниках, болезнях, науках и в особенности о красивых женщинах. Хуже, если страдала политика. Французский посланник рассказывал, что однажды Елизавета должна была подписать документ о пролонгации Российско-Австрийского союзного договора и уже вывела три первые буквы, но тут на перо села оса, и царица сочла это дурным знаком. Ушло полгода (в разгар войны!) на то, чтобы уговорить ее все-таки подписать этот важнейший документ.



Аллегорический прижизненный портрет лучезарной Елизаветы Петровны. Г. Каспар



Впрочем, во всем, кроме государственных занятий, Елизавете энергии было не занимать. В погоне за развлечениями она могла сутками не вылезать из седла (однажды доскакала из Москвы в Петербург за два дня), могла ночь напролет танцевать, а потом пойти и отстоять заутреню. При дворе не прекращался праздник: приемы, балы, маскарады, спектакли, конные прогулки. Когда любительница увеселений умерла, в ее гардеробе оказалось пятнадцать тысяч платьев (вдвое больше, чем количество дней, которые она процарствовала).

При Елизавете век еще больше феминизируется. Впервые в русской истории мужчины словно бы становятся вместо «первого пола» вторым – мы увидим это, когда дойдем до главного фаворита, существа вполне декоративного. Вокруг императрицы возникло нечто вроде клуба, куда входили ее ближайшие подруги. На первых ролях там были Мавра Шувалова, возвысившая весь род Шуваловых, и Анна Воронцова, которая и вовсе вывела своего супруга в канцлеры. Помимо обычных салонных удовольствий – сплетен, обсуждения нарядов и прочего – дамы запросто решали вопросы ключевых кадровых назначений, а то и большой политики.

Зато Елизавета и относилась к женщинам суровей. В силу своей всеми восхваляемой мягкости она миловала приговоренных к казни мужчин, а вот с двумя светскими дамами, Натальей Лопухиной и Анной Бестужевой-Рюминой, обошлась с отвратительной жестокостью. Это были обычные злоязыкие сплетницы, говорившие про императрицу разные оскорбительные слова. Из пустой болтовни Тайная канцелярия соорудила целый заговор. Государственное преступление царица еще, может быть, и простила бы, но нелестных отзывов о своей персоне стерпеть не могла. Мнимых заговорщиц пытали на дыбе, потом публично высекли на эшафоте и, вырезав языки, сослали в Сибирь.

Менее ужасны, но очень обидны были и мелкие тиранства, которым государыня подвергала придворных дам. Как уже говорилось, Елизавета Петровна даже разговоров о чужой красоте не выносила, а если уж наблюдала ее воочию, то сильно сердилась. Однажды увидела у жены обер-егермейстера Семена Нарышкина замысловатый букет из лент и собственноручно отрезала его ножницами; у другой выдрала из волос розу и надавала пощечин. А когда государыне после болезни понадобилось обрить свои волосы, то же было приказано исполнить и всем дамам двора.
Екатерина Великая вспоминает в своих «Собственноручных записках», как прежняя императрица любила развлекаться «маскарадами навыворот», куда мужчин заставляли приходить в женских нарядах, а дам – в мужских: «Мужчины были в больших юбках на китовом усе, в женских платьях и с такими прическами, какия дамы носили на куртагах, а дамы в таких платьях, в каких мужчины появлялись в этих случаях. Мужчины не очень любили эти дни превращений; большинство были в самом дурном расположении духа, потому что они чувствовали, что они были безобразны в своих нарядах; женщины большею частью казались маленькими, невзрачными мальчишками, а у самых старых были толстыя и короткия ноги, что не очень-то их красило. Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была очень высока и немного полна; мужской костюм ей чудесно шел; вся нога у нея была такая красивая, какой я никогда не видала ни у одного мужчины, и удивительно изящная ножка».


Пока эпоха оставалась сонной, эти смешные злодейства казались деспотическими. Впоследствии они будут вспоминаться с умилением. «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти», – пишет Ключевский, а в другом месте резюмирует: «С правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 года не оставляло по себе такого приятного воспоминания».



Елизавета Петровна в Царском Селе. Е. Лансере



Управляющие

Меткое сравнение Елизаветы с барыней вызывает вопрос: что за управляющие распоряжались огромным хозяйством этой помещицы?

В этом отношении государыня опять-таки похожа на Анну Иоанновну, поскольку предпочитала полагаться на лично ей приятных людей, а среди них попадались как дельные, так и не очень.

Отличие же состояло в том, что новая властительница приближала только природных русских людей; единственным исключением был старый друг Лесток, но и он продержался недолго. Тем самым Елизавета противопоставляла себя обеим Аннам, и прежде всего Анне Иоанновне с ее сплошными немцами, демонстрировала свою настоящую русскость – хоть по крови, в отличие от императрицы Анны, была наполовину иноземкой.

Национальная окраска царствования была сразу же заявлена двумя акциями. Сначала наградили «хороших русских»: высшим орденом Андрея Первозванного были пожалованы вельможи-русаки. Затем последовало наказание «плохих немцев».

Наконец завершилась извилистая карьера, казалось, неистребимого Остермана. Судьи (разумеется, все только русские) обвиняли его в возведении на престол Анны Иоанновны, и хоть барон Андрей Иванович отговаривался расстройством памяти вследствие тяжелой болезни, старика приговорили к смерти.

Не менее туманными были обвинения в адрес фельдмаршала Миниха, в свое время подсылавшего к царевне Елизавете шпионов. Он оказался нехорош и тем, что помогал Бирону, и тем, что посмел его свергнуть, а еще мало жалел русских солдат. Осудили на казнь и Миниха, и близких к Анне Леопольдовне обер-гофмаршала Рейнгольда Левенвольде с президентом коммерц-коллегии Менгденом. Из русских под приговор попал только вице-канцлер Михаил Головкин, имевший неосторожность письменно советовать свергнутой правительнице упечь Елизавету в монастырь.

Уже на эшафоте все они были избавлены от топора. Елизавета показывала, что, в отличие от тетки, проливать кровь не будет. «Плохие немцы» поехали в дальнюю ссылку, остались только «хорошие русские».



Самым приятным человеком для Елизаветы Петровны был главный фаворит (поговаривали, что и тайный супруг) Алексей Григорьевич Разумовский, вскоре граф и генерал-фельдмаршал.

Про царских любимцев в восемнадцатом веке говорили, что они «находятся в случае», и Разумовского в заоблачные выси вознесла именно что игра случая. Он был сыном простого украинского казака, волшебно пел на клиросе, в деревенской церкви. Мимо по каким-то делам проезжал столичный офицер, ведавший придворным хором, и забрал обладателя чудесного баса с собой. Певчий Алешка Григорьев (так называли юношу) приглянулся царевне Елизавете Петровне, имевшей слабость к красивым мужчинам, а молодой украинец по канонам той эпохи был прекрасен: высокий, полный, румяный, пухлогубый, с «соболиными бровями».
С тех пор и до самой смерти Елизаветы этот ее любимец все время находился рядом. Человек он, по всем отзывам, был славный: незлобивый, веселый, отзывчивый, только немного драчливый во хмелю, так что запросто мог поколотить какого-нибудь министра, но в те негордые времена обижаться на фаворитов никому не приходило в голову.


Алексей Григорьевич Разумовский. Неизвестный художник. XVIII в.



Однако при всем огромном придворном влиянии Разумовского никак нельзя отнести к числу «управляющих». Он был этакая мадам Дюбарри в штанах, отнюдь не мадам де Помпадур, то есть не лез в политику, ограничиваясь ролью сердечного спутника монархини, своего рода консорта, что не мешало Елизавете иногда приближать к себе и других красавцев.

Благодаря Алексею Григорьевичу очень поднялся и его младший брат Кирилл, в восемнадцать лет президент Академии наук, а в двадцать два украинский гетман и тоже генерал-фельдмаршал. Граф Кирилл Григорьевич тоже звезд с неба не хватал, да за ними и не гонялся, предпочитая жить в свое удовольствие.

Прочие довереннейшие особы, близкие новой государыне, тоже были сплошь свои, проверенные по прежней, скромной жизни.



Одно из первых мест после переворота занял уже знакомый нам лейб-медик Иван Иванович (вообще-то Жан-Арман) Лесток, человек тоже весьма приятный и веселый, с которым Елизавета никогда не скучала. Француза, вдохновителя ноябрьского переворота, в благодарность пожаловали чином действительного тайного советника, вторым после канцлера по старшинству. Этот любимец, в отличие от Разумовских, очень желал управлять государством и активно во всё вмешивался, хоть и занимал совершенно неполитическую должность директора Медицинской канцелярии. Положение личного врача обеспечивало ему постоянный доступ к царице, а при самодержавии это самый действенный ресурс влияния. Канцлер Бестужев-Рюмин описывает, как происходили изменения в российской внешней политике: «Недавно у государыни сделалась колика, как это с нею часто бывает; позван был Лесток, и чрез несколько времени ввели к императрице Шетарди, с которым у них было какое-то тайное совещание, а когда пришли министры, она начала им объявлять новые доказательства, почему дружба Франции полезна и желательна для России, стала превозносить Шетарди, его преданность и беспристрастие».

«Случай» Лестока продлился до 1748 года, а чем и как закончился, будет рассказано ниже.



К прежнему окружению царевны Елизаветы Петровны принадлежало и семейство Шуваловых. Самое большое влияние имела подруга государыни Мавра Егоровна. По принадлежности к женскому полу никаких постов она, естественно, занимать не могла, зато вывела в большие люди своего мужа Петра Ивановича, а вслед за ним и его братьев.

Петр Шувалов – одна из любопытнейших фигур середины восемнадцатого столетия. Мемуаристы с историками смотрят на этого деятеля очень различно. Кому-то он кажется гениальным новатором и мыслителем, кому-то завиральным и небескорыстным прожектером.



Жан-Арман Лесток. Неизвестный художник. XVIII в.



Авторы сходятся в одном: это был человек невероятной активности и огромного круга интересов. Сама императрица очень его ценила, осыпая милостями и жалуя высшими должностями. Граф Петр Иванович стал сначала сенатором, потом конференц-министром, генерал-фельдцейхмейстером и занимал множество других важных постов.

Суждения о шуваловском вкладе в государственную деятельность поражают своей противоположностью. С. Платонов называет его «властолюбивым интриганом и нечестным стяжателем», а вот В. Ключевский разражается настоящим панегириком: «Финансист, кодификатор, землеустроитель, военный организатор, откупщик, инженер и артиллерист, изобретатель особой «секретной» гаубицы, наделавшей чудес в Семилетнюю войну, как рассказывали, Шувалов на всякий вопрос находил готовый ответ, на всякое затруднение, особенно финансовое, имел в кармане обдуманный проект».

Вот несколько примеров, дающих представление о разнообразных инициативах и новациях П. Шувалова.
Самая знаменитая его реформа была проведена в 1753 году, когда в России отменили все внутренние таможенные пошлины, введя вместо них повышенный единый сбор на импорт и экспорт товаров (13 % от стоимости). Ключевский восхищается этой мерой, облегчившей внутреннюю торговлю; Платонов же замечает, что самым крупным промышленником в стране был сам П. Шувалов и таможенная реформа была проведена прежде всего ради его собственной выгоды. Верно и то, что высокие тарифы способствовали чрезвычайному развитию контрабанды. Пополнения для казны во всяком случае не произошло.
Но ничего. Скоро Петр Иванович придумал, как решить эту проблему. Очень просто: поскольку монополия на соль у правительства, а без соли люди обходиться не могут, надо просто повысить цену, и никуда подданные не денутся, будут платить. В 1756 году так и сделали, повысили с двадцати одной копейки до тридцати пяти за пуд, а заодно подняли и цены на казенное вино, потому что пьяницы все равно пить не перестанут. Последнее предположение подтвердилось, но опять-таки не пополнило бюджета, так как стали потреблять больше самодельного вина. С солью же вышло так: в приграничных областях ее стали ввозить контрабандой, а в остальной части страны просто начали меньше солить.
Еще Петр Иванович придумал солепровод: протянуть многоверстную трубу от солончаков до реки Волги, выпаривать там из воды соль и потом развозить по всей Руси. Нечего и говорить, что владельцем солончаков был автор проекта, а строить трубу должны были за казенные деньги. Но не стали – получалось слишком дорого.
С началом большой войны граф тут же изобрел еще один легкий способ пополнения доходов. А что если чеканить медную разменную монету вдвое легче? Оно и людям удобнее – тяжесть не таскать, и казне три с половиной миллиона прибытка (сразу подсчитал этот выдающийся финансист), а лишняя медь пригодится лить пушки. Должно быть, Шувалов совсем не учил историю, иначе знал бы, что сто лет назад аналогичный эксперимент закончился Медным бунтом. Не понравились легкие монеты народу и теперь, никто не хотел принимать их в обмен на старые, тяжелые.
Князь Щербатов, «исчисляя честолюбивые затеи сего чудовища», пишет: «Имя сего мужа памятно в России не токмо всем вредом, который сам он причинил, но и примерами, которые он оставил к подражанию. Умножил цену на соль, а сим самым приключил недостаток и болезни в народе. Коснувшись до монеты, возвышал и уменьшал ее цену, так что пятикопеешники медные привел ходить в грош, и бедные подданные на капитале медных денег, хотя не вдруг, но три пятых капиталу своего потеряли…»
Ну и два слова о знаменитых шуваловских «секретных» пушках, которыми все так восхищались. С одобрением этого изобретения трудностей не возникло, потому что артиллерийским ведомством сам Петр Иванович и руководил. Пушек отлили много и вовсю палили из них во время Семилетней войны, однако картечь плохо разлеталась из их щелеобразных дул и немедленно после смерти Шувалова производство чудо-орудий было прекращено.


Петр Иванович Шувалов. Г. Шмидт



Другим большим человеком «сонного» царствования был старший брат Петра Шувалова граф Александр Иванович, сенатор, конференц-министр и, что важнее всего, начальник Тайной канцелярии, сменивший на этом посту умершего в 1747 году старика Ушакова. Новому главному устрашителю было далеко до предшественника – отчасти из-за того, что времена перестали быть страшными, а отчасти по личным качествам. Александр Шувалов был вяловат, простоват и, кажется, не очень умен. По должности он участвовал во всех секретных государственных делах и подковерных интригах, но скорее в роли исполнителя. Из всех Шуваловых он слыл наименее бойким. «Александр Шувалов не сам по себе, а по должности, которую занимал, был грозою всего двора, города и всей Империи; он был начальником инквизиционного суда, который звали тогда Тайной канцелярией», – вспоминает Екатерина II, для которой граф, лицо которого дергалось от нервного тика, так и остался «человеком с отвратительной гримасой», не более.



Шуваловское изобретение



Имелся еще один Шувалов, Иван Иванович, кузен предыдущих, много их моложе. Он вышел в значительные персоны позже, с 1749 года, когда императрица взяла этого юного камер-пажа в любовники и привязалась к нему так крепко, что даже Разумовскому пришлось отодвинуться.

Новый фаворит повел себя необычно. Он отказался от графского титула и не пожелал расти в чинах, а вместо правительственной карьеры предпочитал покровительствовать наукам и искусствам. Это Ивану Шувалову страна обязана Московским университетом (1755) и Академией художеств (1757).

Ломоносов, чьим покровителем был Шувалов, воспел меценатскую деятельность вельможи в неуклюжих виршах:

Толь многи радости, толь разные утехиНе могут от тебя Парнасских гор закрыть.Тебе приятны коль российских муз успехи,То можно из твоей любви к ним заключить.

Увы, вопросами государственной политики этот во всех отношениях приятный молодой человек занимался менее увлеченно, чем музами и просвещением, хоть и обладал очень серьезным влиянием, особенно в последние годы жизни Елизаветы.

Одним словом, милые сердцу ее величества люди либо не желали тащить бремя управления, либо не имели к тому настоящих способностей. С точки зрения внутренней политики, оно, вероятно, было только к лучшему – Россия неплохо существовала, когда ее предоставляли самой себе. Но главным направлением деятельности всякой империи является внешняя политика, и здесь без опытного штурмана обойтись было невозможно.



В этой сфере Елизавета опять пошла по стопам Анны Иоанновны, которая доверила иностранные дела человеку хоть и неблизкому, но полезному (барону Остерману). Завела себе собственного Остермана, только русского, и новая царица. Им стал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, который, собственно, и был главным «управляющим» российской политики на протяжении многих лет.

Путь наверх у Бестужева был медленным и непрямым. Он лучше всех в России изучил извивы европейской дипломатии, потому что не только учился за границей, но и побывал на службе у английского короля Георга, от которого – случай почти небывалый – приезжал с миссией к собственному государю Петру Первому.
Когда отношения России и Англии испортились, Алексей Петрович предпочел вернуться на родину. Долгое время казалось, что он прогадал. Бестужев был резидентом то в Дании, то в германских землях, то снова в Дании, мечтал попасть в Петербург, где делались большие карьеры, изо всех сил старался демонстрировать полезность, подлещивался к Бирону, но всё никак не получалось. Наконец временщик все же оценил ловкого человека и сделал кабинет-министром, посадив его на место замученного Волынского.
Но долгожданная улыбка Фортуны обернулась зловещей гримасой. Когда пал Бирон, вместе с ним арестовали и Бестужева. На следствии он сначала клеветал на своего покровителя, потом, уличенный во лжи, каялся. Ничто не помогло: Алексея Петровича приговорили к четвертованию, и лишь благодаря добродушию Анны Леопольдовны он легко отделался – лишением имущества и ссылкой.
Зато Елизавета Петровна обиженного предыдущим режимом страдальца приблизила и возвеличила. Любить его царица не любила, но опыту и уму доверяла. Так, уже на пороге пятидесятилетия, Бестужев возглавил имперскую политику, а в 1744 году удостоился канцлерского звания.


Даже враги (а их у Алексея Петровича было множество) не подвергали сомнению его способности. «У него нет недостатка в уме, – пишет Манштейн, после падения своего шефа Миниха еле унесший ноги из России и не имевший причин любить елизаветинских министров. – Он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив, но в то же время надменен, корыстолюбив, скуп, развратен, до невероятности лжив, жесток и никогда не прощает, если ему покажется, что кто-нибудь провинился перед ним в самой малости».

Тем более не было у Бестужева недостатка в хитрости. Он по праву считался одним из первых интриганов этой интриганской эпохи. Канцлер очень хорошо умел пользоваться настроениями и манипулировать слабостями царицы. Знал, когда лучше подсунуть нужный документ, как повернуть дело в свою пользу, нажав на те или иные клавиши ее души. На документе, который Елизавета, очень не любившая скучные бумаги, должна была прочесть во что бы то ни стало, Алексей Петрович делал завлекательные приписки вроде: «Ея Величеству не токмо наисекретнейшего и важнейшего, но и весьма ужасного содержания». Так и решались судьбы Европы.

Уловки уловками, однако Бестужев был человеком с идеологией, во всяком случае, с идеей, которую продвигал с неустанным упорством. В истории она получила название «Бестужевской системы».