– Нет, – сказал я. – Мое предложение состоит в том, что деньги придут из банка.
6
– Был. А кровь, которая вытекла из раны, осталась на земле. Сомневаюсь, что она легко отстирается. И вряд ли вы сможете сочинить мало-мальски удовлетворительное объяснение, откуда взялась кровь на вашей одежде. Это – лучшее, что я могу для вас сделать вот прямо сейчас. Но потом обязательно что-нибудь еще придумаю. Сам понимаю, что просто испачкать одежду – недостаточно для выражения благодарности. Особенно когда она столь велика.
Когда я сообщил новости Эсе, он выглядел разочарованным, как будто старался проглотить что-то твердое и неприятное на вкус. Но его голос звучал спокойно.
– Это вопрос безопасности Парка, – сказал он. – А безопасность – это долгая оборонительная битва. А надежность обороны проверяется по самому слабому ее звену. Я давно разбираюсь с поступлением наличности. Это часть общей оборонной стратегии Парка.
– Лучше не надо, – вздохнула Эва. – Остановитесь, пожалуйста, на достигнутом.
– Оборонной стратегии? – спросил я.
– Я сформулировал эту стратегию некоторое время тому назад, и Юхани ее одобрил, – сказал Эса. – Она основана на лучших мировых военных практиках.
– Надеюсь, вы шутите, – укоризненно сказал он. И добавил угрожающе и одновременно так ласково, что черт бы с ними, с угрозами: – Потому что я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Это исключено.
После моего посещения ночного сарая прошло три дня.
Мы с Эсой сидели в аппаратной, освещенной только светом, лившимся с экранов перед нами. Перевозка наличных никогда не входила в список официальных служебных обязанностей Эсы; он использовал для этого собственный внедорожник и не получал никакой компенсации ни за амортизацию автомобиля, ни за расходы на бензин. Я предполагал, что он будет только рад избавиться от лишней работы. Но мое предположение не оправдалось. Проблема с наличностью пока не находила решения. (Не говоря уже о трупе в морозильнике кафе «Плюшка и кружка» или о том, что я в любой момент мог оказаться в петле в заброшенном сарае.) У меня были две серые спортивные сумки, набитые деньгами. Проблема заключалась не столько в самих деньгах, сколько в людях, которые имели к ним касательство.
– Ладно, – сказала Эва. – Тогда проводите меня домой. И посидите со мной, пожалуйста, пока не усну. Мне сейчас страшно оставаться одной.
В билетной кассе получал деньги Кристиан – Венла по-прежнему сидела на больничном. Менеджер Парка Лаура подсчитывала выручку и передавала менеджеру по безопасности, который отвозил их в банк. Теперь я был вынужден освободить двух последних от этих обязанностей – как минимум, ради их собственной безопасности. А также потому, что я хотел спасти и Парк, и свою жизнь.
– Эса, – начал я, понимая, что мне придется прибегнуть к дипломатии разрядки. – Я уважаю твою работу и твою общую стратегию. Но это небольшое изменение в приоритетах обороны…
– Еще бы не страшно! – горячо согласилось ее наваждение. – На вашем месте я бы уже в обмороке лежал; собственно, и лежал в свое время, все обмороки были мои. И со мной тоже сидели рядом. И сказки рассказывали, чтобы отвлекся от невыразимого ужаса, который, как выяснилось, я сам и есть, а от себя никуда не деться. Я вам тоже что-нибудь интересное расскажу. Про девочку-девочку и Гроб-на-колесиках знаете? А про Черную Руку? А про Красное Пианино? Отличные истории, мороз по коже, к утру поседеете и начнете заикаться. Но для начала придется подняться, сидя на земле, далеко не уйдешь. Давайте руку. Вот так!
– Но ведь Парк приключений не переходит в наступление?
– Прошу прощения…
Пока Эва пыталась устоять на ногах, с ужасом оглядывая окрестности с высоты своего, как казалось сейчас, с непривычки, гигантского роста, он добавил:
– Мы обороняем свою территорию. Этого достаточно.
Последние три дня у меня не было свободной минуты. Я управлял Парком, считал, заполнял формы, сдал несколько налоговых отчетов, предоставил необходимую документацию – одним словом, трудился не покладая рук. Я создал в программе Excel новый шаблон для бухучета с целью раскидать будущие возросшие доходы от продаж на определенный период времени, а затем, когда ситуация разрешится, сделать так, что деньги просто исчезнут. Занимаясь этим, я без конца напоминал себе, что моя главная задача – пережить трудные времена, расплатиться с долгами, избежать смертного приговора себе и удержать Парк приключений на плаву. Я нанес визит адвокату по имени Хеисканен – если верить визитке, которую он вручил мне вместе со счетом за свои услуги, звали его именно так – в его кабинете в Каллио и дал ему несколько поручений. Мне требовались его знания законов и его оперативность.
– Все-таки ужасно обидно, что я не могу с вами познакомиться. Так невовремя сжег все свои дурацкие имена! Но сделанного не воротишь. Придется вам со мной, так и не познакомившись, анонимно дружить.
Все надо было провернуть за несколько дней. В теории. Но для начала разобраться с…
– Парк приключений всегда будет стремиться быть мирным, – сказал я, глядя Эсе в глаза. – Даю тебе слово. Наша стратегия нейтралитета и отказа от агрессии остается в силе.
– Неужели правда собственного имени не помните? – спросила Эва.
На его скрытом в тени лице отражался лихорадочный блеск мониторов. Вероятно, то же самое относилось и ко мне. Какое-то время мы смотрели друг на друга. Наконец Эса быстро, по-военному, кивнул:
– Ладно. Ты позаботишься о доставке наличности, а я ненадолго перейду в запас. Но помни: если ситуация ухудшится, я всегда наготове.
– Конечно, не помню. Зачем бы мне помнить то, чего нет?
– Спасибо, Эса.
Мы еще немного посидели в тишине. Разумеется, у меня в голове роились тысячи вопросов, возникшие в ходе нашего разговора. Но я быстро усвоил одну фундаментальную истину: я не хочу знать обо всем. Если Эса разработал стратегию по защите Парка в случае нападения боевиков, это хорошо. Я сомневался, что Юхани много об этом думал. И почти слышал его голос: «Отличная идея, командир!» – огда он одобрил инициативу Эсы, даже не вникнув в ее суть. Я встал.
– Semper fi, – сказал Эса.
Я узнал это выражение. «Всегда верны» – евиз корпуса морской пехоты США. Вряд ли один из нас когда-нибудь служил в элитном американском военном подразделении, но я решил не озвучивать свои предположения относительно статистической вероятности подобного. Я поблагодарил Эсу за преданность делу, покинул аппаратную и вышел в кутерьму Парка.
Официально считается, что Смотритель маяка ходит на работу, как все нормальные люди. То есть проводит на маяке несколько часов в сутки, а потом отправляется домой. Смотрителю маяка даже выходные положены – столько, сколько понадобится, тогда, когда сам сочтет нужным. Только долгих отпусков у Смотрителей маяка не бывает, но не потому, что городская администрация вконец озверела и забыла о Трудовом Кодексе, просто технически невозможно надолго прекратить сиять. А когда твое сияние все-таки заканчивается, ты перестаешь быть Смотрителем маяка и становишься почетным пенсионером, достаточно молодым, чтобы найти себе другое занятие по душе: срок службы на маяке обычно недолог. Мало кого хватает хотя бы на дюжину лет. Однако Тони Куртейн работал Смотрителем маяка уже двадцать второй год и, по его собственным ощущениям, только начал входить во вкус. Все вокруг говорили, что это большая редкость, Смотрители быстро устают от своей тяжелой работы; Тони слушал эти разговоры и удивлялся: интересно, как можно устать делать то, для чего родился? Звучит примерно так же дико и неправдоподобно, как легенды о принцессах времен Второй Исчезающей Империи, столь изнеженных, что еще на заре своей юности уставали дышать и прекращали жить.
Вечером главный зал был полон звуков и движения. Кое-кто из детей уже явно начал уставать. В этот час здесь гораздо больше слез и истерик, чем по утрам. Но некоторые дети становятся еще активнее и, предчувствуя скорое закрытие Парка, сбрасывают последние оковы послушания. Родители, прибывшие сюда утром, выглядят так, словно замышляют совершить преступление, а затем быстро покинуть страну.
Лауру Хеланто я нашел без труда. В правой руке она держала рулетку профессионального вида, а в левой – папку. Эту папку я уже видел. В последний раз – на своем кухонном столе, когда ее хозяйка показывала мне эскизы. Лаура стояла спиной ко мне. Я хотел с ней поздороваться, но заколебался. Что, если ей особенно дорога ее роль в управлении финансами Парка? Я сделал глубокий вдох, внутренне собрался и все-таки с ней поздоровался.
В первые годы Тони честно старался поступать, как положено: если надо уходить с работы домой, ладно, буду уходить. Поселился в квартире на последнем этаже высокого четырехэтажного дома в центре Старого города, не без удовольствия обзавелся мебелью и посудой, расставил по полкам книги и коллекцию стеклянных кораблей, дисциплинированно ходил туда ночевать, завтракал на балконе, по вечерам собирал друзей, но это, в сущности, ничего не меняло – дома он точно так же остро ощущал свою связь с далекой Другой Стороной, а себя – невидимым ярким светом, озаряющим ее печальную, таинственную, такую притягательную темноту. Только отвлекался от этого ощущения гораздо чаще, чем на работе. И не то чтобы был этому рад. Раздражался, затевал ссоры на пустом месте, хорошо хоть друзья не сердились, сами понимали, с кем связались: общеизвестно, что все Смотрители маяка с закидонами. На фоне своих знаменитых предшественников, Вовки Сизого Глаза, всерьез считавшего себя королем Другой Стороны в изгнании, Бешеной Амаранты, отвечавшей оплеухой на любое возражение собеседника, и слепого Марюса, который мог часами вслух препираться со своим невидимым и похоже, таким же склочным двойником, Тони еще вполне ничего.
Лаура Хеланто повернулась и одарила меня такой непосредственной улыбкой, какой я давно не видел. Эта улыбка произвела на меня такой же гипнотически-отупляющий эффект, как и раньше. Мне пришлось напрячься, чтобы вспомнить, зачем я ее искал.
– Франкенталер, – сказала она и ткнула рулеткой в бетонную стену.
Мы синхронно повернули головы в одном направлении. На стене красовались меловые изгибы.
– Нам надо обсудить некоторые организационные изменения, – начал я и объяснил, что отныне отправкой наличных буду заниматься сам. И я надеюсь, что ее это не огорчит.
Дело кончилось тем, что Тони стал заходить к себе домой изредка, от случая к случаю, как в гости, чтобы повидать друзей, которые с удовольствием собирались там в его отсутствие и охотно оставались ночевать. Спать он предпочитал на маяке: там обычно пусто и тихо, обстановка привычно рабочая, ничего не отвлекает, никто не сможет невовремя разбудить. Характер его сразу же начал предсказуемо исправляться; теперь о былой Тониной скандальности, пожалуй, и не вспомнит никто. Оказалось, всего-то и надо для полного счастья – с работы пореже уходить.
– Конечно, нет, – сказала Лаура, не отрывая взгляда от стены. – Скорее наоборот.
Она повернулась ко мне. И улыбнулась.
– Каждая лишняя минута, которую я могу потратить на это, бесценна. Огромное тебе спасибо.
С тех пор прошло много лет; от квартиры Тони, в конце концов, отказался, книги и корабли раздарил друзьям: много ли нужно тому, кто работает далеким манящим светом? – да почти ничего. Весь мир, полторы судьбы, две реальности и столько чужих жизней, сколько удастся осветить.
Я снова хотел что-то сказать, хотя сам толком не знал, что именно, но упустил свой шанс. У Лауры зазвонил телефон. Она достала его из кармана и посмотрела на экран.
– Одну минуту, – сказала она, принимая звонок.
Оставил себе только один кораблик, не просто часть коллекции, а подарок, теперь уже почти талисман – маленький, круглый, с зелеными парусами, из толстого стекла, совершенно неубиваемый, сколько раз ронял, а он до сих пор цел, и это вселяет надежду, будем честны, совершенно необоснованную, но с ней веселей живется, как с кошкой. Вот о чем Тони всегда жалел, так это о том, что кошки почему-то не приживаются на маяке: все как одна через несколько дней сбегают, иногда возвращаются на крыльцо поесть, но в дом не заходят. А потом находят других хозяев, и привет.
Мы стояли на месте. Лаура произнесла в телефон несколько слов и нажала отбой. Потрясла головой.
– Это моя дочь, Туули, – сказала она. – Я искала ей врача, который специализируется на работе с детьми с астматическими осложнениями. Но это недешево, а страховая отказалась оплачивать.
Мы посмотрели на стену, на серый цемент и на белые меловые отметины.
– Сейчас в «Атенеуме» выставка Моне. Открыто до восьми. Что ты на это скажешь?
Сам не знаю, какое чувство во мне возобладало: восторг или гипнотическое оцепенение, вызванное улыбкой Лауры.
Тони обычно ложился спать на рассвете, одновременно со своим двойником, который, чем бы ни занимался, всегда устраивался так, чтобы работать ночами и дрыхнуть по утрам. Спать в то же самое время, когда спит твой двойник, совершенно не обязательно, это просто дополнительное удовольствие: можно смотреть один сон на двоих, почти как вместе пойти в кино и шепотом обсуждать происходящее, пихаясь локтями от возбуждения: «Ну и как тебе это нравится?» – «Ты такое когда-нибудь видел?!» – «Спорим на что угодно, сейчас ка-а-ак рванет!»
– Шесть часов меня полностью устраивает, – сказал я без лишних раздумий. Не уверен, что в моих словах было что-то смешное, но Лаура снова мне улыбнулась.
– Отлично, – сказала она. – Увидимся там. Ничего, если я перейду к де Лемпицка?
Я кивнул, попрощался и добавил, что мы увидимся в музее. Последние слова я пробормотал уже после того, как Лаура отошла от меня, на ходу скручивая рулетку.
К тому же Тони, вопреки здравому смыслу, казалось, что, когда Смотритель бодрствует, маяк светит гораздо ярче. Все его предшественники говорили, что это не так, маяк светит вне зависимости от того, спишь ты или бодрствуешь, просто потому, что ты есть, а яркость его сияния зависит от стольких факторов, что проще считать, будто она вообще не поддается контролю.
Я почти добрался до другого конца зала, когда меня кто-то окликнул.
Но мало ли, что говорят. Пусть хоть в учебниках пишут, решающее значение имеет только то, что чувствуешь сам. Если бы Тони вдруг примстилось, что ради успеха дела надо плясать голышом на крыше, плясал бы как миленький. Так что, в общем, еще легко отделался – просто привычкой не спать по ночам, которая и сама по себе скорее приятна, чем нет. Ночь – славное время, придающее романтическую окраску любому обыденному занятию. По ночам даже суп варить гораздо интересней, чем днем, а уж сидеть в кресле с хорошей книгой и кружкой холодного чая с ромом, лимоном и льдом, пока твой двойник хлопочет за барной стойкой, готовит точно такие же умиротворяющие летние ночные коктейли для своих приятелей, слушает свежие сплетни, посмеивается над шутками и строго призывает перебравшего лесного оборотня немедленно снова превратиться в человека и надеть штаны – совершенно особое удовольствие. Длил бы его и длил.
Поезд «Варан» сошел с рельсов. Я не назвал бы это катастрофой. Обошлось без человеческих жертв. Детей просто вытащили из вагонов. Я встал рядом с Кристианом, и мы вместе поставили паровоз обратно на рельсы.
– Не понимаю, – сказал я Кристиану, убедившись, что локомотив снова способен тянуть за собой вагоны. – Как педальный локомотив может сойти с рельсов? На поворотах максимальная скорость не превышает десяти километров в час.
Кристиан осмотрел рельсы, а затем и сам поезд.
Обычно и длил – до рассвета, а то и дольше, летом так рано светает, что чай не всегда успеваешь допить, но сегодня не вышло. Тони сперва отставил в сторону кружку, пулей вылетел из кабинета и помчался по лестнице вниз, как был, босой, голый по пояс, в драных шортах, назначенных домашней пижамой, с книгой в руках. Пока бежал, было не до раздумий; только ворвавшись в просторный холл на первом этаже маяка, где, кроме обычной двери, ведущей на улицу, есть, вернее изредка появляется вторая, через которую на маяк входят привлеченные его светом, те, кто не сумел вернуться домой сам, обычным путем, Тони понял, почему так поспешно сорвался с места, за каким чертом несся по лестнице, перескакивая через ступеньки. Еще бы он не бежал: на полу лежал человек в странной даже для Другой Стороны, но явно парадной одежде, умирающий, то есть, уже настолько прозрачный, что можно не звать врача, ясно, что врач не поможет. Да и просто не успеет прийти.
– Саботаж, – сказал он так тихо, что я не столько услышал это слово, сколько его угадал.
Я тоже осмотрел паровозик, сделанный из дерева и металла. Оценка Кристиана показалась мне полной глупостью.
Тони встал на колени, склонился над гостем, вгляделся в прозрачное, словно бы отлитое из стекла, но все еще вполне различимое, тонкое, красивое лицо и – стыдно признаться, но разве могло быть иначе? – сперва с облегчением подумал: «Слава богу, это не Эдо», – а потом сказал, как положено говорить, оказавшись рядом с умирающим незнакомцем:
– Не думаю, – сказал я, но не успел ничего добавить, потому что Кристиан замотал головой, призывая меня к молчанию.
– Вы знаете весь персонал Парка? Всех посетителей? У вас есть многолетний опыт технического обслуживания Парка приключений?
– Вы очень скоро покинете нас. Пожалуйста, сосредоточьтесь. Что и кому я должен передать и чем еще могу вам помочь?
Я быстро огляделся по сторонам.
– Если это саботаж, – сказал я так же тихо, – то разве не ты должен быть первым в списке подозреваемых?
Незнакомец посмотрел на Тони не бесцветными, какие обычно бывают у умирающих, а синими, как свет маяка глазами и улыбнулся так приветливо, словно заглянул на огонек выпить по рюмке, а не пришел с Другой Стороны умирать.
В карих глазах Кристиана вспыхнули искры. Он расправил плечи и весь как будто стал шире. Я видел перед собой стену из мышц.
– Позвольте вам сообщить, – прошипел он, – что я сам собрал этот паровоз. Я своими руками прикрутил эти красные лампочки к глазам «варана». Их раньше не было. Я сам это придумал. Я сказал Юхани, что с ними паровоз будет выглядеть более быстрым и опасным – но в хорошем смысле. Юхани согласился. Юхани одобрил эту идею.
– Ты – Тони Куртейн, Смотритель маяка, – сказал он. – Я тебя помню, а ты меня – нет. Я Альгис, приемный сын Риты, она твою машину однажды чинила, а я помогал…
Кристиан говорил очень серьезно. И опять выглядел абсолютно честным. Должен признать, он не походил на человека, готового пустить собственный поезд под откос.
– Почему ты думаешь, что это саботаж? – спросил я.
– Альгис, мальчик! – ахнул Тони. – Конечно, я тебя помню, просто не узнал. Ты же должен был вернуться только через три года. Как ты?.. Как тебя угораздило? Что случилось?
Кристиан посмотрел на меня, а затем указал на участок пути, где начинался поворот. Я повернулся и услышал его голос у себя за спиной:
– Кто-то бросил на пути растаявшую куриную ногу, – сказал он. – Паровоз потерял устойчивость, а на крутом повороте просто сошел с рельсов. Авария могла быть и серьезней.
При всем уважении к мнению Кристиана я не разделял его обеспокоенности. Однако таявшая куриная нога представлялась мне более серьезным поводом для тревоги. Единственное место для куриных ног – это морозилка в кафе «Плюшка и кружка».
– Я себя убил. Так вышло. Вспомнил, кто я такой, и остальное – не все, но довольно много. Не мог понять, как я оказался на Другой Стороне. Все время об этом думал и наконец решил, что меня сослали за какое-то невообразимое преступление, выкинули на Другую Сторону. Сам придумал и сам же себе поверил, практически вспомнил суд и приговор. Спятил от горя, не захотел больше жить изгнанником. Но пока умирал, вспомнил, как было на самом деле и кто я такой. Это – правда для Граничной полиции, им надо знать, что подобное может случиться. Но маме Рите скажи, пожалуйста, что меня убили разбойники… то есть бандиты, гангстеры или как они правильно называются на Другой Стороне. А я храбро с ними сражался, один против десятерых. Не хочу, чтобы Рита знала, что мне было плохо, и я с этим не справился. Пусть лучше думает, я влип в отличное приключение и погиб, как герой.
– Я с этим разберусь, – быстро сказал я, не давая Кристиану возможности дальше развить свою теорию. – Теперь все в порядке. Паровоз снова на ходу и…
– Когда мы объявим о?..
Я понял, что он имеет в виду, в мгновение ока. Еще одно мгновение мне понадобилось, чтобы сообразить, что ему ответить. Кристиан заметил, что я замялся.
– Хорошо, – кивнул Тони. – Договорились. Так Рите и скажу. А теперь слушай меня внимательно, по-моему, тебе надо знать. Через полгода после того, как ты заступил на дежурство на Другой Стороне, твоя подружка Марина родила дочку. Назвала Алисой. Теперь уже почти совсем взрослая девушка, такая же красотка, как ты. Знает, что ее отец ушел работать Мостом, и очень этим гордится; честно говоря, хвастается напропалую, но в ее возрасте это нормально. Не знаю, как ты, а лично я точно таким же дурнем был.
– Мы же договорились, – сказал он.
– Вообще-то…
– Алиса, – повторил Альгис. – Хорошее имя, сам бы так дочку назвал. Надо же, в голову не пришло бы, что у меня есть дочь. Значит, Марина все-таки меня любила: дети рождаются только когда этого хочет мать. Им обеим тоже скажи про бандитов. Пусть думают, я у них молодец.
– Я уже сказал остальным, что буду новым исполнительным директором.
Последняя фраза вылетела у Кристиана изо рта так неожиданно, что он, похоже, сам удивился. За долю секунды он покрылся краской, его глаза влажно заблестели – то ли от злости, то ли от отчаяния.
– Ты и правда молодец, что сумел сам сюда добраться. Это настоящее чудо. До сих пор никому из Мостов не удавалось вернуться домой без посторонней помощи, раньше срока. Никогда.
– Кому именно ты это сказал? И зачем?
Кристиан растерялся. К паровозу приближалась новая толпа детей.
– Я не сам, – прошептал умирающий. – Мне помог… помогла Ангел смерти. Оказывается, Ангел смерти на Другой Стороне – женщина, представляешь? Я не знал, и по-моему, они сами не знают, никогда ни о чем подобном нигде не читал. Она пришла за мной и сразу поняла, кто я такой и откуда. И что мне нельзя умирать там, у них, на Другой Стороне. Очень хорошая оказалась. Ласковая и спокойная. Рядом с такой ничего не страшно. А с виду – плечистая тетка с мальчишеской стрижкой, в мятой футболке. И нос картошкой – у ангела смерти нос картошкой, прикинь. Но все равно она самая прекрасная в мире. Я ее люблю. И тебя люблю тоже, Тони Куртейн. Спасибо за твой свет.
– Просто некоторым, – пробормотал он на два тона ниже.
Я почувствовал, что в душе Кристиана нарастает что-то нехорошее. Разумеется, он смутился, но не только. Он был явно разозлен. И очень мускулист. А мне сейчас дополнительные проблемы были ни к чему. И хотя я очень хотел закончить этот разговор, оставались вещи, которые меня беспокоили: сошедший с рельсов детский поезд; оттаявшая куриная нога; неизменное желание Кристиана занять должность исполнительного директора; осведомленность ряда сотрудников о том, что Юхани это ему обещал, и, наконец, вопрос: как много им известно о внутренних делах Парка. Дети приближались к поезду, словно орда зомби, – двигаясь в произвольном направлении, но ни на секунду не останавливаясь, – и меня озарила мысль, дающая хотя бы временный выход из неловкой ситуации. Я вспомнил своего бывшего начальника.
– Пусть твой путь будет легким, – сказал Тони, глядя, как исчезает, растворяется в воздухе тело Альгиса, тает улыбка, гаснут синие звезды его глаз.
– Кристиан, ты видишь себя как открытого и эмоционального лидера или как традиционного и более авторитарного? – спросил я.
– Чего?
На полу остался нож, невообразимо красивый, с рукоятью светлого дерева и очень длинным узким лезвием в форме ивового листа. Тони взял его в руки, зачем-то приложил к щеке, ощутил холод металла и подумал, что сейчас самое время заплакать. Но плакать он не умел.
– Подумай об этом, – сказал я. – Лидерство сегодня – это не то, чем оно было вчера. Сегодня лидеру нужен целый комплекс различных качеств: не просто ориентированность на результат, внимание к внутренней эмоциональной динамике сотрудников, но также холистическое знание нашей интерактивной социокультурной, основанной на личном опыте, экономики. И понимание ее фундаментальной важности на всех уровнях подвижной эмпатии в парадигме межличностной философии лидерства.
Я и вообразить себе не мог, что когда-нибудь стану все это повторять, но в ту минуту я понял, что в неоплатном долгу перед своим бывшим боссом Перттиля, годами заставлявшим меня слушать подобную ахинею. Слова Перттиля лились с моих губ, как будто кто-то нажал кнопку «Пуск».
Встал, поднялся наверх, в спальню, где, по его прикидкам, мог лежать телефон, которым Тони почти никогда не пользовался. Телефон и правда сразу нашелся – в стоявшем на подоконнике стакане, как будто был напитком. Крепкий коктейль «Телефон». Набрал номер Ханны-Лоры – тот, который короткий, для особых, экстренных случаев. Впервые в жизни по этому номеру ей звонил. Сказал не здороваясь:
– Я хочу…
– Только что на маяк досрочно вернулся Мост Альгис. Сам, без чьей-то помощи. И почти сразу умер. У меня его нож остался. Я в растерянности. Ни хрена не понимаю. Пожалуйста, приходи.
– Быть исполнительным директором, – кивнул я. – Но прежде, как глава компании, я хочу быть уверенным, что у тебя есть необходимые внутренние, внешние и эмоциональные навыки для этой работы. Советую тебе посетить хотя бы один, а лучше два-три специальных тренинга. Я хочу, чтобы ты нарисовал собственную карту эмоций, нашел свой собственный клад позитива, который научит тебя распознавать весь спектр глубоких эмоций и в себе и в других. Только тогда ты будешь способен привести свою команду к вершине успеха.
Взгляд Кристиана уплыл к другому концу Парка.
– Способен ли ты оценить дар уникальной истории эмоционального успеха твоей команды?
– Чего?
– Что-то совсем ему там хреново, – говорит Тони. – Не знаю почему. Но накрыло чувака не по-детски. И меня с ним за компанию. Странная все-таки штука – чужое, беспричинное для тебя горе. Когда с тобой самим ничего не случилось, ничего и не сделаешь. Можно только сидеть и ждать, пока само пройдет.
– Это необходимая часть рабочей жизни в наши дни, – сказал я, почти слыша голос Перттиля и с трудом преодолевая отвращение. – Твоя сила может найтись в той зоне, откуда более слабого человека унесет потоком. Это превратит тебя в безопасную эмоциональную гавань. Когда сила и слабость координируются, из них возникает коллективная синергия, создающая успешное эмпатическое процветание.
Я видел, что Кристиан не понял ни единого слова. Но понимать здесь было нечего. Даже я не знал, о чем говорю. Дети вокруг нас. Скоро поезд двинется.
– Ну как это – «ничего не сделаешь»? – удивляюсь я. – Любая палка о двух концах. Это же не только его настроение – твое настроение, но и наоборот. Если я правильно понимаю, у вас все просто, как в дикой природе: кто сильней, того и тапки. В смысле чьи ощущения ярче, с теми обоим и жить.
– Наверное, лучше всего будет, если ты рассмотришь разные тренинговые опции, а затем мы вместе выберем наиболее подходящую для тебя. Помни: как минимум, два разных курса.
И я пошел прочь. Взглянув через плечо, я увидел, что Кристиан толкает Комодский паровоз.
– Ну, в общем, примерно так. Но даже не представляю, чем этот кромешный ужас можно перешибить. Я, сам знаешь, довольно уравновешенный человек, за бурей страстей – не ко мне. Только не предлагай что-нибудь приготовить для отвлечения внимания. В таком настроении у меня из любых продуктов получится чистый яд.
Вернувшись в кабинет, я еще немного поработал. В комнате по-прежнему витал дух Юхани. Даже на двери красовалась табличка с его именем. Я просил Кристиана сменить табличку, но он пока этого не сделал. С прочим ремонтом он разбирается быстро, но до этого у него пока не дошли руки. Я догадывался почему. Я поставил на стол свой новый ноутбук и убрал компьютер Юхани. Слева от ноутбука лежала стопка моих бумаг, справа – распечатки муралов Лауры Хеланто.
– Тоже, кстати, полезная штука. В любом хорошем хозяйстве обязательно должны быть запасы яда. Всегда найдется, кому в суп подсыпать. У меня знаешь, какой список кандидатов? У-у-у!
Вскоре я осознал, что занят чем-то необычным. (На самом деле все, чем я занимался в последние дни, казалось необычным.) Каждый раз, заканчивая какое-то требующее напряжения дело, я брал распечатки фресок и какое-то время просто на них смотрел. Как будто любование ими служило мне наградой за работу. Это представлялось мне совершенно логичным и одновременно, как я уже не раз заставлял себя признать, полностью безумным. Я не мог найти ни единого рационального объяснения своему поведению. Я смотрел на изображения и… Просто получал удовольствие от того, что смотрю на них. Ради них самих. Вот и все. Больше в этом ничего не было. Но ведь так не бывает.
Рыжий кот, дремлющий на барной стойке, дергает ухом, открывает один изумрудно-зеленый глаз и укоризненно смотрит на меня – дескать, даже не вздумай.
Я актуарий.
Я знаю, что так не бывает.
– Ну и чего ты переполошился? – вздыхаю я. – Никто никого не будет травить. Вечно забываю, что в таком виде ты перестаешь понимать мои шутки. Извини.
7
Кот умиротворенно зевает и закрывает глаз.
Сидя в электричке, я подсчитал, что если поезд прибудет на Центральный вокзал вовремя, то до встречи с Лаурой Хеланто в «Атенеуме» у меня будет по две с половиной минуты на каждую выдающуюся картину и по тридцать секунд на каждую из остальных. Этого вполне должно хватить, думал я, глядя на мелькающий за окном осенний пейзаж. День стоял туманный, и ландшафт, прежде мелькавший перед глазами как пестрое одеяло, подернулся темной дымкой, словно на одеяло наложили темную заплату. В вагоне было почти пусто, и я слышал только перестук колес. Все это помогало вернуться к реальности, как будто части головоломки складывались сами собой, движимые какой-то невидимой и неукротимой силой.
Я понимал, что покинул кабинет до конца рабочего дня, и сознание этого отзывалось во мне горечью. Делать так нехорошо и неправильно. Но муралы Лауры с каждой минутой все больше захватывали мои мысли. Почему они мне так нравятся? Наверняка все дело в этом самом искусстве – области человеческой деятельности, которая совершенно мне не известна. С которой я не сталкивался – до сегодняшнего дня.
– Надо же, как ему понравилось становиться котом, – говорит Тони. – А ведь поначалу страшно ругался и клялся, что больше никогда.
Опыт научил меня: если что-то беспокоит, надо разложить проблему на составные части, произвести расчеты и проанализировать результат. Я в принципе не сомневался, что комната, полная старых картин, ничем не отличается от любых других комнат. Я знал, что большинство из них изображают пейзажи и людей, как правило, в реалистичном стиле. А это означало, что в них присутствуют такие параметры, как размеры, перспектива и расстояния – конкретные, легко определяемые характеристики. В прошлом мне доводилось производить и более сложные вычисления.
Я сошел с электрички. С неба сыпала мелкая морось, как будто наверху кто-то никак не мог решить: стоит насылать дождь или нет. На платформе в час пик была толкотня. Стараясь ни на кого не налететь, я прошел через здание вокзала, миновал две улицы и оказался возле «Атенеума» – первые за почти тридцать лет. Здесь царили тишина и покой. Я купил билет и комплект наушников и спросил кассира, на сколько времени рассчитана запись, но кассир – желтоволосая особа в овальных очках – не смогла дать мне точный ответ. Промычав нечто невразумительное, она все же сообщила, что, по ее оценкам, информация по каждому залу занимает от тридцати секунд до… э-э… минут пяти. Наверное. Надеюсь, подумал я, что лекции по искусству читает не она. Слишком долго выслушивать чьи-то приблизительные догадки было бы слишком расточительно. Я поблагодарил кассира и ступил на лестницу, ведущую в зал, когда она крикнула мне:
– Ну так потому и ругался, что опасался втянуться: быть котом, в каком-то смысле, хуже запойного пьянства, на все дела можно забить. Но я считаю, ничего страшного. Дела делами, а пьянство… в смысле кошачий облик – что-то вроде летнего отпуска, никому не повредит. Жалко, кстати, что ты не умеешь превращаться в кота. И я в подобных делах не помощник, разве что само, случайно получится – как это у меня обычно бывает, в самый неподходящий момент. А у Нёхиси обязательства по ограничению всемогущества. И буквально в самом начале списка строго запрещенных действий, не то четвертым, не то пятым пунктом черным по огненному написано: тех, кто родился людьми, в зверей и чудовищ не превращать. Обидно! Даже умеренно благодушное кошачье настроение любое наше горькое горюшко перешибет. То-то бы твой двойник охренел, обнаружив, что у него осталась только одна заслуживающая внимания проблема: не мурлыкать на людях. Зато других больше нет.
– Здесь есть еще особая выставка!
Я поинтересовался, что она имеет в виду под термином «особая».
Тони печально разводит руками – дескать, ничего не поделаешь, не бывать мне котом.
– Моне, – сказала она и снова что-то залопотала.
На этот раз я не стал ждать и прервал ее.
– Поэтому придется изобрести другой способ поднять тебе настроение, – говорю я. – Ничего, я в нас верю. Не может быть, чтобы мы с тобой – да не изобрели. Что сделает тебя счастливым? Заказывай. Я, конечно, не джинн из лампы. И даже не из бутылки. Но, кстати, если что, у меня есть один знакомый джинн.
– Я хочу увидеть каждое произведение искусства в этом здании, – твердо заявил я. – Поэтому я здесь.
Она посмотрела на меня с любопытством и протянула мне еще один билет – к счастью, молча.
– У меня тоже. Он же наш общий знакомый, – напоминает Тони. – Но исполнять чужие желания, вроде, не рвется. Да и с чего бы? Мы же не отпускали его на свободу из какой-нибудь заколдованной лампы. Он, как я понимаю, в лампе ни дня не просидел и вряд ли вообще умеет туда забираться…
– Но попросить-то можно.
Осуществление моего плана почти сразу столкнулось с затруднениями. И с точки зрения времени, и с точки зрения стратегии. Первый же зал оказался намного более крепким орешком, чем я предполагал. Я не мог позволить себе тратить по две с половиной минуты на каждую картину, и у меня не получалось составить четкое представление о каждой из них. Некоторые работы поддавались логичному описанию (дом + перекресток + дерево + весенняя погода = свежий воздух во французской деревушке). Мне не стоило никакого труда объяснить, почему на них приятно смотреть. Но были и другие картины, в которых я не находил ничего конкретного, за что мог бы зацепиться (кляксы + брызги + линии + цвета = экспериментальное использование красок). Однако через некоторое время я вдруг начинал видеть в них нечто совершенно другое (кляксы + брызги + линии + цвета = икс). Все эти картины объединяло одно: я стоял и смотрел на них гораздо дольше, чем это было запланировано.
– Можно, наверное. Только не о чем мне его просить. Счастье такая штука – от чужих чудес не особо зависит. Только от своих… Но, кстати, о чужих чудесах. Ты, пожалуй, можешь поднять мне настроение прямо сейчас.
С ними происходило то же самое, что с фресками Лауры, и я снова задумался: почему я смотрю на эти картины дольше, чем требуется для получения необходимой информации. Как будто мой мозг переключился в новый режим. Это повторялось с каждой следующей картиной. На один только первый зал я потратил почти половину времени, которым располагал. Я шумно вздохнул. Мне точно не удастся обойти все музейные залы до встречи с Лаурой Хеланто. К тому же изучение произведений искусства сейчас было не главным, что занимало мой разум. Меня волновали более насущные вопросы: как создать кредитное предприятие, как спастись от удавки и как поддерживать в хорошем настроении профессиональных преступников все то время, что продлится наше вынужденное сотрудничество.
– Правда, что ли, могу? И ты молчал?!
Но прямо сейчас я находился в картинной галерее. Я осмотрелся по сторонам, преодолевая искушение еще раз взглянуть на те картины, которые по какой-то причине понравились мне больше других. Попутно я поглядывал на других людей в зале. Их было всего трое. Пара на другом конце зала, женщина – в центре. До меня вдруг дошло, что женщина за все время, что я был в зале, не сдвинулась с места. Похоже, изящные искусства создают проблемы не только мне.
– Научи меня своему способу варить кофе. Он у тебя и правда получается лучше моего… иногда. Не то чтобы я всерьез завидовал, но профессионал во мне негодует: у тебя есть какой-то хитрый секрет, а я его до сих пор не знаю. Это непорядок: мне по роду занятий положено все кулинарные тайны этого города знать.
Я быстро принял решение и направился на «особую» выставку. Многообещающий термин. Мне потребуется особый подход.
Моне… Так тому и быть.
– Это нечестно, – говорю я, невольно расплываясь в улыбке, такой самодовольной, что сам бы сейчас дал себе в глаз. – Вместо твоего настроения мы зачем-то подняли мое, хотя я и так не то чтобы жаловался. К тому же никаких секретов у меня нет. Ты же сам сто раз видел, как я варю кофе. Можно сказать, левой задней ногой, с грехом пополам придерживаясь элементарных правил, которые ты знаешь гораздо лучше, чем я. Просто если уж я взялся варить кофе, мне позарез надо, чтобы он был невшибенный, самый лучший в мире, и все сразу сказали «ах». И попадали в обмороки, попутно увлажнив рукава. Мне это так сильно надо, что я готов сдохнуть на месте, если понадобится. Не сомневаясь и ни о чем не жалея, если у этого сраного самого лучшего в мире кофе окажется вот такая цена. Но я же, сам знаешь, вообще все так делаю. С воплем: «Мне надо!» – и полной готовностью отказаться от всего остального, включая себя, лишь бы на этот раз получилось, а потом гори все огнем.
Начало экспозиции меня не разочаровало. Картин здесь было меньше, зато они отличались более крупными размерами и изображали вполне узнаваемые вещи. Пожалуй, с ними я разберусь. Я приближался к первой картине, фокусируя на ней зрение, когда за спиной у меня раздались шаги. Я повернулся.
– Ты и правда все на свете так делаешь, – кивает Тони. И, помолчав, добавляет: – А я так не умею. Всегда готов остановиться, если покажется, что цена слишком уж высока.
Лаура Хеланто.
– Оно только к лучшему. Не всем надо быть упертыми психами. Ты все-таки Смотритель маяка.
Стоило мне ее увидеть, как по всему телу разлилось тепло. Необъяснимая волна радости, даже восторга и легкой дрожи. Я не понимал, что со мной творится. В последний раз я видел ее в Парке приключений всего несколько часов назад. Я оценил свою реакцию как чрезмерную.
– Только половина Смотрителя, – невольно улыбается Тони.
– Привет, – шепнула она.
– Тем более. Вам обоим надо уметь спокойно ходить по канату над пропастью между «хочу» и «могу», туда и обратно, по сто раз на дню, словно трамвай по рельсам. Это на самом деле невероятно красиво, высокое искусство – всегда держать баланс.
– Привет, – тихо ответил я, сообразив, что здесь не принято громко разговаривать.
– Но, кстати, когда-то очень давно, в юности, я с похожим настроением рисовал, – вдруг говорит Тони. – Или сдохну, или получится, как задумано, вот ровно то самое непонятное, которое перед внутренним взором стоит. Круто, между прочим, выходило. Хотя технически, как я позже понял, полная фигня… А знаешь, это идея. Спорим на что угодно, сейчас он у меня попляшет! Или хотя бы наконец-то перестанет биться об стенку моей горемычной башкой.
– Ты добрался, – сказала Лаура Хеланто. – Ну, и как тебе?
Я издаю торжествующий рев – безмолвный, слышный разве что небу над головой да спящему Нёхиси; впрочем, пока он кот, его ничем не проймешь. Но у Тони, при всех его неоспоримых достоинствах, вполне обычные человеческие уши. Поэтому с его точки зрения, я просто деловито спрашиваю:
Я быстро оглядел первую картину. Примерно три метра в ширину и два в высоту. Похоже, на ней изображены полуразмытые листья и кувшинки в каком-то пруду. Не слишком много элементов, что приятно.
– Мне нравится размер этих картин, – сказал я. – Нравится, что на них изображена одна вещь за раз. Хорошо, что на этом можно сконцентрироваться.
– А у тебя есть, на чем рисовать? И чем? Или надо ограбить художественную лавку? Только скажи, мне нетрудно. На самом деле всю жизнь об этом мечтал, просто достойного повода не было. Зато теперь появился. Уж я своего не упущу!
– Моне написал дюжину картин, стоя на берегу одного и того же маленького прудика.
– А-а, – сказал я. – По одной картине на кувшинку.
– Не хотелось бы разбивать тебе сердце, но грабить лавку совершенно не обязательно. У меня в кладовке есть здоровенный кусок картона. И мел, чтобы писать на доске, и кусок угля, и две синих пастовых ручки, и зеленый фломастер – понятия не имею, откуда он взялся, но спасибо за него моей щедрой судьбе. И еще кетчуп – если вдруг позарез понадобится красный цвет. Для начала вполне достаточно, я считаю. А там как пойдет.
Лаура Хеланто засмеялась, прикрыв рот рукой. Разве я сказал что-то смешное? Я просто прокомментировал наиболее логичный и вероятный сценарий появления картины. Сколько листьев кувшинок, не говоря уже о цветках, может поместиться в одном и том же пруду? Мы несколько секунд молча смотрели на картину Моне.
– Не обижайся, – сказала Лаура, – но ты явно не из тех, кто ходит по картинным галереям. Я не думала, что тебе это будет интересно.
– Меня очень интересует искусство, – совершенно честно сказал я. – Но я еще не видел ничего лучше, чем твои фрески.
Я не то чтобы заметил краем глаза – скорее почувствовал правой щекой, что Лаура повернулась и уставилась на меня. Мы так и стояли перед картиной, когда Лаура нарушила наше молчание.
Примерно час спустя диспозиция такова: за окном уже окончательно рассвело, я стою у плиты, на которой томятся сразу три джезвы, чего мелочиться. Рыжий кот – все еще кот, но уже окончательно проснулся и косится на нас с плитой с таким вожделением, что можно спорить, вот-вот превратится в существо, чьи вкусовые рецепторы гораздо лучше приспособлены к употреблению кофе, чем отпущенные скупердяйкой природой котам. Тони ползает на четвереньках вокруг большого, примерно пятьдесят на восемьдесят куска картона, неровно обрезанного по краям, на котором сгущается туманная тьма, а из тьмы уже постепенно проступают контуры невысокого старого маяка. Лицо у Тони при этом такое, что смотреть неловко, но и глаз отвести невозможно: лица художников за работой иногда становятся даже прекрасней, чем у старых шаманов и юных любовников; в общем, счастье, что кофе, когда его варю я, сам за собой следит, а то давно сбежал бы к чертям собачьим, пока я глазею на Тони и одновременно на его далекого двойника, который сейчас стоит у окна на самом верхнем этаже своего маяка, в несуществующей, им самим когда-то выдуманной башне и улыбается, как ему кажется, ясному утреннему небу. Но на самом деле, конечно же, нам.
– Может быть, я мешаю тебе смотреть? Я уже второй раз на этой выставке. И я видела все эти картины раньше.
Однако мой кофе держится молодцом, не убегает. И я им тоже держусь, не теряю голову, не ору истошно от радости: «Ну мы даем!» – хотя мы, конечно, еще как даем. Больше всего на свете люблю такие простые штуки: рассеивать тьму любыми подручными средствами, от солнца до встроенного в телефон фонаря, добывать радость из горя, превращать скорбь в торжество, делать всякое поражение первым шагом к грядущей победе, и чтобы цветы росли на руинах, трава пробивалась сквозь асфальт, улыбка – сквозь слезы, все вот это вот.
– Тогда, может быть, ты объяснишь мне, что каждая из них означает? – сказал я.
– С радостью. Я кое-что знаю. Могу поделиться. Потом можешь послушать запись экскурсии и скажешь, что я угадала, а что нет.
Седьмой круг
– Сомневаюсь, что мы успеем проверить твои ответы. Музей скоро закроется.
Лаура улыбнулась – почти засмеялась.
– У тебя хорошее чувство юмора, – сказала она.
– Он был такой веселый, храбрый мальчишка, – сквозь слезы говорит Ханна-Лора. – И знаешь, такой красивый! Для меня это, стыдно признаться, оказалось решающим аргументом: когда видишь такого красивого, кажется, ему везде будет хорошо. Тем более, если этот красивый – художник. Думала: будет занят по горло, не заметит, как время пройдет. Боже, какая я была дура! Какая наивная дура! Сама отправила мальчика на верную гибель в полной уверенности, что он – наилучший кандидат. Остальные-то как раз в нем сомневались, многие говорили, что это последнее дело – вербоваться в Мосты из-за несчастной любви, и были, конечно, правы, но я сумела их убедить. Если бы не мое красноречие, жил бы он сейчас дома и горя не знал бы. Ну, то есть знал бы, конечно, на то и жизнь, но…
Не уверен, что я понял, что она имела в виду.