Алла Полянская

Кто на свете всех темнее

…и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»; Но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Книга Екклесиаста

Бестселлеры Голливуда


ГЕРОЙ

1

БОННИ И КЛАЙД

Говорят, что у кальмаров до определенного возраста есть мозг, но потом он отмирает — за ненадобностью. Видимо, в какой-то момент кальмар обнаруживает, что море везде одинаковое, еда более-менее доступна, с сексом проблем тоже не возникает, а природное любопытство, которое в детстве заставляло совать щупальца всюду, куда их можно было засунуть, под грузом первичных инстинктов угасло. И маленький любопытный кальмарчик с осмысленными глазками превращается в толстого безмозглого урода, которого остается только съесть, потому что он в интеллектуальном смысле что-то типа овоща на грядке. Это если принять на веру теорию о мышлении кальмаров. Если условно предположить, что она верна, это забавно.

Леонора Флейшер

Хотя вряд ли это мышление сродни человеческому. Но кто знает?



ГЕРОЙ



И я вот задаюсь вопросом: осознают ли кальмары тот момент, когда их мыслительная функция начинает отмирать? Чувствуют ли они приближающееся безумие, пугает ли их мысль о том, что мир вокруг постепенно гаснет, теряет краски в той части, которая не касается жратвы? Или они продолжают думать, что мыслят — ведь они ищут еду, но уже не понимают, что это не мышление, это просто поиск еды.

А если предположить, что у некоторых кальмаров мышление каким-то образом все-таки сохраняется и они остаются в абсолютном одиночестве среди миллионов родственников-зомби? Они продолжают свое путешествие в океане, в поисках такого же разумного сородича — но находят ли? И только малыши-кальмарчики могут быть для них собеседниками, но они маленькие и не знают ничего такого, чего бы не знал этот чудом сохранивший мозг Другой Кальмар.

 ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вкушающий знание вступает на горький путь, да.

— Чего застыла?

В вихре жизни Берни ла Планту никогда не удавалось поймать миг удачи. Время от времени, когда он порой запутывался в бесконечном круговороте событий, ему иногда удавалось увидеть его золотое мерцание, многообещающее, дразнящее ложными надеждами и явно недостижимое для него. Жизнь всегда забирала у Берни свой самый дорогой приз, и из-за своей медлительности он никогда не мог завладеть им. Некоторым людям везет постоянно благодаря их таланту, блеску ума. Берни был не из их числа. Иным даруется удача после долгих усилий, как награда за тяжелый честный труд. Берни ла Плант определенно не принадлежал и к таким людям.

Это Гоша, он же Козел Года, старший смены. Гоше под полтинник, и пик его карьеры — должность старшего кладовщика. Гоша страшно горд собой и считает себя альфа-самцом на вверенном ему складе. Его седые волосы завиваются мелким бесом, нос «уточкой» торчит среди глубоких носогубных складок, а вялый рот вечно перекошен в гримасе недовольства. Вся его щуплая фигура в серой спецовке унылая, как марсианский пейзаж. Но тем не менее Гоша считает своим долгом досаждать всем вокруг, причем это доставляет ему заметное удовольствие. Думаю, кто-то должен ему рассказать об онанизме, и когда он откроет для себя мир секса, то, возможно, перестанет быть таким козлом.

Он не был удачливым, талантливым, не был выдающейся личностью, и тяжелая работа была не в его характере. Ему больше подходила погоня за легкими долларами, мелкое мошенничество и воровство, и время от времени укрывательство краденого. Что бы ни попадалось ему под руку — он прикарманивал все, не будучи особенно разборчив.

Впрочем, я в любом случае просвещать его не стану.

Никаких серьезных, заранее спланированных действий, силового давления или, упаси Боже, насилия. Просто Берни обладал чутьем на доллары или считал, что обладает. Но события разворачивались таким образом, что Берни не везло как на поприще мелкого преступления, так и в безделье, которое он проповедовал много лет. Он никогда не зарабатывал настоящих денег, а ловили его часто.

— Тут работы еще часа на два. — Гоша придирчиво смотрит на мешки с крупой, стоящие около моего стола. — А у нас большой заказ.

— И че?

Но пусть у вас не сложится неправильное впечатление о Берни. Он был в общем-то неплохим парйем, совсем неплохим. Он просто много раз оступался, заходил в тупик и стал потерянным человеком. Берни стало слишком трудно двигаться по дороге жизни, поскольку он утратил цель своего путешествия.

— Работай давай, нечего зевать. Понабирают ротозеев…

Гоша презрительно морщится, и его вялый рот оказывается в вертикальном положении. Иногда я представляю себе, как закапываю Гошу в куче соли.

По иронии судьбы, Берни труднее давалась жизнь нечестным путем, чем иным людям — честность. Ему постоянно приходилось делать над собой усилия. Узкие плечи Берни опускались под тяжестью его нечестивого образа жизни, и он постоянно ощущал усталость от этого.

Я фасую крупы на складе, если вы еще не поняли. И вокруг меня работают такие же тетки в серых спецовках, и они тоже фасуют крупы, при этом умудряясь обсуждать сериалы, какие-то рецепты и отсутствующих теток, а также Гошу. Мыслительная функция этих дам угасла в раннем пубертате, и я ощущаю себя среди них как тот, Другой Кальмар.

Если жизнь предлагает вам звездный час, она требует взамен лишь одного, одного и того же от всех, будь то удачливые, талантливые или прилежные. Нужно выпрямиться и посмотреть жизни прямо в глаза, прежде чем можно будет пожинать ее плоды.

Да, блин, я самая умная, что не так?

Но Берни ла Плант не смотрел прямо в глаза ни жизни, ни кому бы то ни было, еще с тех пор, как тридцать пять лет назад в детском саду отводил взгляд от сердитых очей воспитательницы, желающей знать, не Берни ли украл у нее красный карандаш (а он действительно стащил его, и тот теперь пылал в его кармане, пока она ругала пятилетнего Берни прямо перед всей гогочущей группой малышей).

— Светк, чего он от тебя хотел-то?

Это Валька, толстая, рыхлая и добродушная. Не знаю, сколько ей лет, но она работает рядом и не доставляет мне особых хлопот, и если бы она не сделала себе привычку присматриваться ко мне, ее присутствие было бы даже сносным, но пока я стараюсь держаться от нее с подветренной стороны.

Итак, если бы вам вздумалось отправиться на поиски героя, надо было бы быть полным идиотом, чтобы даже представить себе Берни ла Планта в подобной роли. Он меньше всего подходил для этого. Такой щуплый и тощий, с маленькими черными хитрыми и блестящими глазками, узко посаженными по обе стороны от огромного носа; с неровно подстриженными волосами; в потрепанной одежде; с шаркающей походкой и мельтешащими нервными движениями рук; точно нечаянными косыми взглядами через плечо, вечно разведывающими, что там еще ему угрожает. Словом, у него на лбу было написано, что он неудачник. Ничего героического, подумали бы вы, и Берни первым согласился бы с вами.

— Без понятия.

— Взъелся он на тебя, похоже. — Валька шумно вздохнула. — Слышь, теть Паша, чего это наш на Светку взъелся?

Но что замечательно в жизни, так это ее постоянные сюрпризы. Стоит вам подумать, что ваше время пришло, как Жизнь тут же вносит свои поправки, выбивает вас из колеи. И вы вдруг понимаете, что кто-то сыграл с вами злую шутку. И, как это ни парадоксально, может быть, именно такую шутку сыграл с собой сам Берни. Но в тот момент Берни даже не собирался включаться ни в какую игру Жизни. Он находился в комнате №17 — зале здания суда, где его судили за вымогательство и за продажу нескольких коробок с двадцатилитровыми банками украденной латексной краски. Краски, о Боже мой! Суд мог бы не возбуждать дела против него, что значат какие-то чертовы банки с краской по сравнению с бесконечностью Вселенной! Песчинка в море, да и только. Но правосудие так не считало. Суд присяжных рассмотрел обвинение Бернарда ла Планта в тайной продаже украденных товаров, что делало его, согласно закону, соучастником кражи, добавил к этому еще пару-другую неблагоприятных подробностей, и Берни от всего этого было явно не по себе.

— А ему, козлу, как новая баба, так он тут же начинает перед ней начальника из себя строить. — Пожилая тетка, работающая наискосок от меня, не отрываясь, фасует рис. — Санька, тащи еще два мешка! А то ты не знаешь, как он любит из себя большую шишку показать, а чуть начальство увидит, то глядишь — а он уже, как пес, на брюхе ползает. Ты, Светка, не обращай внимания, он лает, да не кусается, у нас фасовщиц берегут — востребованная профессия, значит. На всех складах мы нужны, без нас конец отгрузкам, не нафасуем — грузить нечего будет, так что если он тебя станет зря донимать — пожалуйся Людмиле, она ему таких люлей выпишет, что он забудет сюда дорогу.

На счету у Берни было несколько приводов по незначительным поводам, но, слава Богу, дело никогда не доходило до обвинения, и никогда он не представал перед судом. Но на этот раз ситуация была явно не в его пользу.

Людмила — толстая приземистая тетка… Впрочем, ее принадлежность к женскому полу я вычислила не сразу. Всегда одетая в серые штаны и куртку, очень коротко стриженная, с грубым квадратным лицом и низким голосом. Людмила заведует всеми складами и фасовочным цехом — это если я правильно поняла ее положение здесь.

Эта афера с краской с самого начала не нравилась Берни. Если бы не его дурацкая работа по очистке ковров, за которую ему платили по пять долларов в час и после которой он прямиком бежал в ванную, он бы и не подумал о краске, — слишком это было рискованно. Если бы он не связался с тем янки, который сам предпочитал скрываться, а подставлял Берни, его бы тогда не поймали. Если бы он тогда не остановился, чтобы подобрать упавшие коробки во время перевозки краденого всего лишь в квартале от 14-го полицейского участка или если бы ему достался более опытный адвокат, уже имевший опыт подобных дел, а не эта назначенная судом девчонка, у которой еще молоко на губах не обсохло — если бы, если бы, если бы... Бесконечные «он мог бы», «он бы», «ему следовало бы»... Это были самые главные и употребительные слова в лексиконе ла Планта.

И она очень не любит, когда ее персонал увольняется.

Он уныло обвел взглядом знакомый зал суда: характерная желтоватая окраска стен, на фоне которой выделялись темно-коричневые оконные рамы и двери; высокие, поглощающие звук потолки с яркими лампами дневного света; битумно-кафельное покрытие пола, который никогда не выглядел абсолютно чистым; коричневато-красная скамья, на которой восседал судья Хирвард Ф. Гойнз, мрачный в своей черной нейлоновой мантии, в окружении свернутых флагов США, штата Иллинойс; большой бронзовой пластины с эмблемой округа Кук на стене за его головой, подобной нимбу. Берни бывал в этом зале и раньше, но он всем сердцем мечтал о том, чтобы ему не надо было бы присутствовать здесь сейчас.

Присяжные возвращались в зал суда, впереди шел судебный пристав-бейлиф. Они удалялись на обсуждение решения суда всего на полчаса — это плохой признак.

— Недавно грузчики уволились почти все, а у нас объемы большие, пять-шесть фур приходит на разгрузку каждый день, и на загрузку не счесть. Это до тебя еще было, Светка. — Тетя Паша проворно открыла новый рулон с пакетами. — И тут, представь, уволились почти в полном составе. Торговые агенты грузили машины для клиентов, вот до чего дошло! Людмила из трусов выпрыгивала, а что оказалось? У нас для грузчиков шестидневка, и график — двенадцать часов каждый день, на такой объем надо две смены грузчиков. А рядом открылись два склада, где им предложили нормальные условия на те же деньги! Вот они и разбежались, пришлось Пашковскому менять условия, никто не шел на нашу шестидневку с двенадцатичасовым рабочим днем и погрузками-разгрузками по шестьдесят тонн в день на человека, вот как! Сейчас даже я могу себе работу найти запросто, если что — с руками оторвут, и это в моем-то возрасте, Людмила насчет этого в курсе. Уйди любая из нас — объем производства сразу снижается, а у них заказы, им надо, чтоб объем сохранялся! Так что если Георгий будет тебя доставать — иди прямиком к Людмиле, она ему расскажет, почем в Одессе рубероид.

Свидетельские показания полицейского, наткнувшегося на Берни, когда тот разгружал машину — в настоящий момент даже Берни приходилось признать, что все было против него. Пойман на месте преступления во время торговли краденым товаром. Подумаешь, несколько банок с краской, черт побери! Да отпустите вы меня! Ну, оступился человек! Берни почувствовал приступ оптимизма: его не признают виновным, он снова избежит наказания, как и всегда.

Меня сюда взяли сразу, как только я пришла, даже оригиналы документов не попросили, довольствовались копиями. Это оказалось очень удачно, потому что оригиналов у меня и нет, и копии-то оказались в наличии чисто случайно. Причем копии не моих документов, вот что смешно — нашла целую пачку недалеко от кредитной конторы, выбросили их, а я подобрала себе новую личность. Но в здешнем отделе кадров довольствовались обещанием принести оригиналы когда-нибудь в обозримом будущем, и теперь я понимаю, почему так вышло: спрос на кальмаров без мозга очень высок, но мало кто готов признать, что он безмозглый кальмар.

— Господин Фореман, Вы вынесли вердикт? — спросил судья Гойнз.

— Светк, ты после работы куда? — Валька выполняет работу автоматически, ее руки живут собственной жизнью.

Тут встал высокий, начинающий лысеть господин в очках с толстыми стеклами и в галстуке.

— На реку пойду. А что?

— Да, Ваша честь. Мы вынесли подсудимому обвинительный приговор.

Идти-то мне больше особо и некуда, а на реке я могу помыться. Мне это очень нужно.

Обвинительный! Да что же это такое, что они, специально издеваются над ним? Пара несчастных банок с краской — за это нельзя признать человека виновным! Разве можно сесть в тюрьму из-за краски? Кроме того, ведь он во всем признался. Что же случилось с системой правосудия, черт возьми?!

— Да я хотела в магазин сходить, мне платье надо бы… Думала, может, ты со мной сходишь.

Берни в отчаянии повернулся к своему адвокату Донне О’Дей, серьезной молодой даме с чувствительным ртом и большими темными, полными сочувствия глазами. Всего три месяца назад ей ис полнилось двадцать четыре года, и Берни ла Плант был пока ее первым и единственным клиентом. Это было ее первое дело в суде, и она страдала при одной только мысли о том, что может проиграть его, хотя, в общем, свидетели защиты отсутствовали, за исключением самого Берни. Но, даже несмотря на свою неопытность, Донна не решилась бы посадить его на скамью подсудимых.

— Поглядим.

— Ваша Честь, можно мне подойти к Вам? — спросила она.

С чего Вальке вздумалось позвать меня, я не знаю, но она упорно клеится мне в подруги. Я понять ее интереса не могу, но и отталкивать тоже не стану. Мое выживание напрямую зависит от умения взаимодействовать с окружающими.

Судья кивнул, и Донна подошла к нему вместе с прокурором. Берни, исполненный гнева и отчаяния, угрюмо наблюдал, как оба представителя правосудия тихо совещались с судьей, но слов он не слышал. Внезапно что-то привлекло его внимание, и он буквально застыл на месте. Донна О’Дей оставила на столике защиты свой адвокатский кейс, и Берни заметил, что на документах сверху лежал предел его мечтаний, ее бумажник. Берни привстал и впился взглядом в спины беседующих. Те углубились в разговор, и к тому же крышка открытого кейса отгораживала Берни от них. Если кто-то и мог за ним наблюдать, так это зрители за его спиной, сидящие на скамейках в зале. Берни как бы случайно обернулся. Зал суда был пуст, там не было никаких зрителей. Даже те, кому некуда было податься, выбрали для себя более интересные зрелища, нежели дело Берни ла Планта и банок с латексом.

Сашка-грузчик подвез на электрокаре мешки, и я с тоской сморю на них — до конца рабочего дня еще три часа, но нипочем не успеть мне нафасовать столько гороха.

Воришка быстро смахнул бумажник из кейса к себе на колени и, не спуская глаз с юристов и судьи, пересчитал банкноты. Ему следовало быть осторожным и не проявлять слишком большой жадности, чтобы не вызвать подозрения. Он мог стянуть только часть денег, но не все. Берни украдкой вытащил две банкноты по двадцать долларов и одну или две десятидолларовые бумажки и сунул их в карман, а бумажник швырнул обратно в кейс как раз перед тем, как Донна вернулась к своему столику.

— В чем дело? — сердито спросил Берни. — Виновен! Что это значит?

— Гоша сказал тебе привезти. — Сашка пожал плечами на мой немой вопрос. — Не успеешь…

— Я добилась отсрочки вынесения приговора, — сообщила молодой адвокат.

— Совсем спятил, козлина! — Валька с сомнением смотрит на мешки. — Это до ночи фасовать.

— О Боже, какого приговора! — голос Берни дрожал от негодования. —Я невиновен!

— Говорит, заказ большой…

В эту минуту Берни ла Плант действительно верил в свою невиновность. Таково свойство человеческой натуры.

Я молча продолжаю работать. Горох стучит, ссыпаясь в пакет, нужно обязательно в точности отмерить вес, потом запаять пакет на специальном устройстве и сбросить в ящик. Нехитрая работа, и за четыре дня я ее вполне освоила, но не настолько, чтоб за три часа перефасовать пять мешков. Или успею? А ведь было бы смешно — успеть.

— Погоди, вот я закончу и помогу тебе. — Валька сокрушенно кивает. — Это ж немыслимое дело.

Со скамьи, на которой восседал судья, раздался удар молоточка, призывающего к порядку.

— Говорю — пожалуйся Людмиле. — Тетя Паша с сомнением смотрит на мешки. — Сомневаюсь я, что это заказ, просто куражится, гад.

— Господин ла Плант, — сердито заявил судья. — Меня убедили, что, принимая во внимание вашу непрерывную работу и отсутствие судимостей, вас можно выпустить под залог. Ваш денежный залог будет действовать еще шесть дней, начиная с этого момента. За вами будет наблюдать куратор из полиции, который даст мне рекомендации относительно вашего приговора.

Не хочу я жаловаться, не хочу привлекать к себе внимания, и вообще я только недавно сюда пришла, и мне во что бы то ни стало нужно затеряться среди стаи кальмаров, чтобы никто не заподозрил, что я — Другой Кальмар.

Судья сердито посмотрел на Берни, который, как обычно, отвел глаза от испытующего взгляда судьи, и глаза его забегали.

А потому мне надо отключить голову и сосредоточиться на процессе. Я умею выполнять монотонную работу, она меня не раздражает и не напрягает, если я знаю, зачем мне это нужно. А мне сейчас это очень нужно, выхода нет.

— Ого!

— Я настаиваю, — важно продолжал судья, — чтобы вы использовали эти шесть дней для приведения в порядок своих дел в ожидании заключения.

Я вынырнула из гороховой пыли, чтобы посмотреть, кто это решил посчитать производительность моего труда.

Берни вздрогнул. В ожидании «заключения». Ему ненавистно было это слово. Затем он вновь услышал стук молоточка судьи, объявляющего судебное заседание закрытым. Как и слова судьи, этот глухой стук эхом отозвался в голове Берни ла Планта, как будто большие тяжелые ворота тяжело захлопнулись прямо перед его носом.

Я не слышала, как подошла Людмила, а она стоит рядом и смотрит на ящики, полные пакетов гороха, с озадаченным интересом.

— В ожидании тюремного заключения... Что бы это означало? Что он имел в виду? — вопрошал Берни своего адвоката по дороге из зала суда к выходу.

— Это же сколько ты сегодня… Две нормы сделала?

— Это означает тюрьму, господин ла Плант, — ответила Донна О’Дей, поняв его вопрос в буквальном смысле.

Я пожала плечами — тут все три, скорее, и я успела.

Берни нетерпеливо махнул рукой и раздраженно посмотрел на адвоката; одетая в строгий деловой костюм Донна напоминала девочку, нарядившуюся в материнское платье.

— Даже три, я думаю, — продолжает Людмила. — Это зачем же ты?..

— Нет, я понимаю, что он имел в виду. Но я не привык сидеть в тюрьмах, я рабочий человек,

— Да разве она сама?! — Валька тут же вмешалась. — Георгий тут который уж день бегал вокруг нее, ныл все: ротозеев понабирали! А потом часа три назад Санька привез еще пять мешков и говорит: велено нафасовать до конца дня. Ну, вот она и фасовала.

— он нахмурился и закусил нижнюю губу. — Мне неприятно произносить эти слова, мисс Дей, но вам, похоже, надо избавиться от меня. В прошлый раз мой адвокат добился моего освобождения.

— Головы не подняла за день, в туалет — и то не сбегала и не обедала. — Тетя Паша тоже решила наябедничать. — Который день он девку пилит ни за что, а она, знай, работает молча, а ему это, может быть, обиднее всего — что молчит, значит.

— Поэтому, я полагаю, окружной прокурор был столь непреклонен на этот раз, — заметила Донна.

Но у Берни не было настроения слушать причины.

— Георгий, значит? — Людмила прищурилась, потом снова обратила взор своих маленьких серых глаз на ящики, в которых громоздились бесчисленные пакеты с горохом. — Ну, за переработку тебе заплатят, конечно, тут разговору нет. Но больше такой стахановский подвиг повторять не надо, норму сделала — все, встала и ушла.

— А как насчет апелляции?

Она взяла из ящика пакет наугад и бросила на весы.

Донна О’Дей удивленно подняла брови:

— Вес точный. Ладно же. — Людмила достала из кармана потрепанный блокнот, что-то написала в нем, оторвала страницу и вручила мне. — Ступай сейчас в кассу, деньги получишь по факту, чтоб потом бухгалтерия не путалась, мы-то официально твою переработку провести никак не сможем.

— Апелляция? У нас нет мотивов для апелляции, — она открыла свой кейс, вызвав тем самым дрожь, пробежавшую у Берни по позвоночнику. Но Донна вытащила какой-то документ, а не бумажник. Берни вздохнул с облегчением: она явно не заметила пропажи.

— А касса где?

Он упрямо закусил губу.

— В центральном корпусе, на первом этаже. Ступай прямо сейчас, а я Васильевне позвоню, чтоб выдала без проволочек.

— Вам надо отыскать эти проклятые мотивы, простите за вульгарность.

Я встаю, ощущая, как затекло все тело. Эта работа меня убивает, но она мне очень нужна.

Адвокату, наконец, удалось разыскать в кейсе нужный документ.

Офис с большими стеклянными окнами, внутри светло и уютно, столики девчонок-менеджеров расставлены так, чтоб они не мешали друг другу и свет падал одинаково. На стойках цветы, ряд пальм и фикусов отделяет рабочую зону от небольшого пространства с круглыми обеденными столиками.

— Сейчас нам следует сосредоточиться на отчете куратора из полиции, — сказала Донна.

Да, обстановка знакомая.

Глаза Берни сузились.

Касса — стеклянная будка в углу. Я сую в окошко записку, которую мне выдала Людмила.

— Вы хотите сказать, что, если он напишет благоприятный отчет, меня освободят? — тихо спросил он.

— Вот тут распишитесь.

Донна опустила глаза и пожала плечами.

Я молча расписываюсь, беру из кассы купюры и прячу в карман. Сумма оказалась неожиданно большой по сравнению с моими ожиданиями, и это настраивает меня на миролюбивый лад. Денег у меня нет вовсе никаких, аванс обещают только на следующей неделе, так что эта неожиданная прибыль очень кстати.

— Ну, по-моему, они вряд ли отменят приговор, — призналась она, продолжая рыться в своих бумагах.

— А мне можно продолжать работать, да? — Сам Берни был привязан к своей работе до мозга костей.

— Светк!

— А то я сказал, что болен, там думают, что у меня грипп.

Блин, да что ж она вцепилась в меня!

— А сын Вашей бывшей жены — Джозеф?

— Я твой рюкзачок взяла, держи. — Валька смотрит на меня виновато. — Светк, ты робу-то сними, я подожду. Ну, вот позарез мне надо платье, а я сама не смыслю. А девки все замужние, по домам торопятся, только ты вроде бы одна.

— Валь, мне домой надо, помыться…

Берни от неожиданности вздрогнул. Он не предвидел этого вопроса.

— А я тут рядом живу, через дорогу. — Валька умоляюще смотрит на меня. — Я тебе полотенце чистое выдам и прочее что полагается. А потом сбегаем в магазин, ладно?

— А, сын, да... Как там его? Джо.

Я вздыхаю — скорее с облегчением. Я не мылась в ванной уже больше недели, только в реке, а это, как вы понимаете, совсем не одно и то же.

— Вы участвуете в его воспитании? — спросила адвокат.

— Ладно, идем. Только я спецовку хотела забрать, ее постирать нужно.

— Участвую? О Боже, — справедливое негодование поднялось в душе Берни при этом вопросе, и его голос сорвался. — Вы наступили на мою больную мозоль. Зачем мне дали назначенного судом адвоката вместо... более опытного! (Черт побери его длинный язык. Он только хотел сказать: вместо настоящего адвоката.)

— Сейчас придем ко мне, в машинку забросим, пока вернемся — и высохнуть успеет. — Валька помогает мне снять серую рабочую куртку. — Пылища у нас, конечно…

— Я понимаю, — обиженно сказала Донна. — Как часто Вы видитесь с сыном?

Мы выходим за ворота и ныряем под железнодорожный мост.

— Ах, очень часто, — солгал Берни и почти поверил в свою ложь.

— Вот тут я живу, на Рекордной, — только дорогу перейти, и уже на работе.

— Я имею в виду — в последнее время?

Дом стоит торцом к улице, и живут тут только неудачники — в тридцати метрах железнодорожное полотно, и громыхает оно круглосуточно. Чтоб обитать здесь, надо совсем уж не иметь возможности переехать. Но я бы жила, если бы…

При чем тут «в последнее время»? Берни наморщил лоб и задумался, прежде чем ответить:

— Когда последний раз видел сына? Не знаю. Думаю, в его день рождения. Когда же это было? В мае?

— А я и привыкла уже и к шуму, и к тряске. — Валька тяжело поднимается по узкой лестнице. — Светк, ты извини, что я к тебе пристала, но у меня, понимаешь, проблема есть — не разбираюсь в шмотках совсем. Ну, и толстая же я, конечно. И надо мне, чтобы кто-то со стороны поглядел.

Донна О’Дей казалась потрясенной.

— Да ладно, ничего.

— А теперь уже ноябрь, мистер ла Плант. Прошло уже целых шесть месяцев.

— Все, пришли. — Валька, отдуваясь, ищет ключи. — Третий этаж. Вроде бы и невысоко, а мне тяжко. Худеть надо, конечно…

— Вот так, как хотите, так и понимайте, — пожал плечами Берни.

Квартира оказалась двухкомнатной, и я точно знаю, что такая планировка называется «книжка». В меньшей комнате есть большая кладовка, в которой многие делают гардеробную. У Вальки там, скорее всего, хранится консервация.

Молодой адвокат обиженно сжала губы. Сама она происходила из большой дружной ирландской семьи, все члены которой любили и заботились друг о друге.

— Держи, вот тебе полотенечко. — Валька протягивает мне розовое махровое полотенце. — Погоди, давай сначала стиралку загрузим. У тебя только роба или еще что-то есть? Ты бросай все, чего там стесняться.

— Мне кажется, Вам следует навестить Вашего сына и попытаться добиться от Вашего начальника, чтобы он написал Вам хорошую характеристику, — посоветовала она.

— Ладно, я сама включу.

— Моя бывшая жена не хочет, чтобы я часто виделся с сыном, — тихо ответил Берни. — Она считает, что я плохо на него влияю.

Конечно, у меня катастрофа с чистой одеждой. Я стираю вещи в реке, но это совсем не то, что машинка.

Когда Берни вспоминал об отношении к нему его бывшей жены, он начинал чувствовать себя неуютно, поэтому он старался пореже вспоминать об этом.

Разбираю рюкзак и нахожу последние чистые джинсы и еще ненадеванную майку, которые я берегла на случай совсем уж тупика, и этот тупик наступил сегодня, но боги послали мне Вальку. Искупавшись, надену это и последний чистый комплект белья, остальное сейчас пойдет в стирку, слава богам. И я хочу набрать ванну, полежать в пенке… Душ я не слишком жалую, ванна — совсем другое дело.

— Вы должны произвести хорошее впечатление, — продолжала Донна, — впечатление приличного человека, хорошего семьянина, который однажды случайно оступился.

— Вы правы, — согласился Берни. Но он терзался сомнениями: разве кто-нибудь поверит ему? Впервые в жизни над ним нависла угроза тюрьмы, и он дрожал от страха. Капли пота выступили у него на лбу.

— Кушать иди. — Валька чем-то гремит на кухне, оттуда вкусно пахнет. — Я борщик разогрела, вчера готовила, поедим. Не бог весть что, но моя мама всегда говорила, что нужно есть первое блюдо обязательно, а на работе что — сухомятка сплошная, а ты и того не ешь!

Теперь настал черед Донны О’Дей почувствовать себя смущенной.

Борщ горячий и очень вкусный, я ощущаю себя словно заново родившейся.

— Ах, — робко начала она, — мистер ла Плант, я знаю, Вы испытываете финансовые затруднения, но я... я имею в виду... те деньги, которые я Вам одолжила на прошлой неделе... Вы их уже потратили?

— Я тоже люблю в ванной полежать, но мне тесно там. — Валька собирает посуду и наливает в стаканы вишневый компот. — Вот, печенье бери, конфетки. Поедим и пойдем, а машинка пусть стирает, придем и развесим на балконе, сейчас тепло, быстро высохнет. Светк, а ты где живешь?

Берни настолько обезумел при мысли о внезапном «ожидании тюремного заключения», что признался Донне, что у него есть еще деньги, чего он никогда бы не сделал, будь он в здравом уме.

— На Глиссерной.

— Немного есть, — ответил он, доставая из кармана те десятки и двадцатки, которые он вытащил из бумажника Донны. — Вот они. Остальное я верну, как только смогу.

Не говорить же ей, где я на самом деле живу. А Глиссерная — это такой край географии, почти за городом, за речным портом, что смысла нет туда ехать, если вдруг кому-то пришло бы это в голову.

Он сунул деньги ей в руки.

— О-о-о, это очень далеко. — Валька покачала головой. — Слушай… Вот пока мы в магазин, а потом пока шмотки высохнут — ну, что тебе ехать в такую даль вечером? Оставайся у меня, я тебе на диване постелю, а завтра прямо отсюда на работу побежим. Шутка ли — с Глиссерной тебе часа два добираться, не меньше! Оставайся, Светк, я на вечер киселя наварю, вкусный кисель у меня получается.

Донна казалась удивленной, даже тронутой. Она не предполагала получить от Берни ничего, кроме извинений. И теперь ее нежное, неопытное, доброжелательное сердце растаяло перед патетичным извинением ее клиента.

— Ладно, поглядим.

— Я знаю, Вы испытываете финансовые затруднения, мистер ла Плант. Я не хочу забирать у Вас последнее.

Конечно, я хочу остаться. Конечно, я хочу переночевать в квартире, на чистой постели, а перед сном снова полежать в ванне или принять душ, и утром тоже. И поесть горячего, и не бояться засыпать. И радоваться цветущим катальпам, а не дергаться от каждого шороха. Человек — существо домашнее, и если у него нет своей благоустроенной и относительно безопасной пещеры, он дичает очень быстро.

Придя в себя, Берни забрал назад двадцатидолларовую бумажку.

— Вот и магазин. — Валька смущенно смотрит на меня. — Ты не была здесь?

— Вы правы. Лучше мне оставить их у себя, если я пойду погулять с сыном.— Он с нерешительностью то убирал пальцы от денег, то снова пододвигал к ним, хватая другую бумажку. Как он мог устоять?

Зеленая вывеска с белыми буквами — «Бункер». Нет, конечно, я здесь никогда не была. Здесь, судя по всему, изначально размещалось бомбоубежище, а ушлые коммерсанты, устав ждать бомбежек, устроили магазин. Бетонная лестница ведет вниз и вниз, здесь прохладно, только гудят огромные ветродуйки — вентилируют воздух.

— И... мистер ла Плант, — добавила Донна, стараясь говорить как можно деликатнее, — не могли бы Вы надеть что-нибудь поприличнее, когда пойдете к куратору?— она окинула критическим взглядом старый мятый плащ Берни, его жалкий спортивного покроя пиджак из твида, поношенную рубашку и мешковато сидящие i на нем брюки. Только туфли у него были новые, блестящие.

— Это «секонд». — Валька вздохнула. — На рынках и в магазинах — дорого и размеров нет. Вот приходишь в магазин, а там мало того, что любая тряпка дурных денег стоит, так еще стоят эти тощие мелкие кильки и презрительно так: женщина, у нас нет ваших размеров! А здесь можно найти, и все почти новое. Вот поглядишь, может, и себе что-то присмотришь.

Я оглядываю ряды висящих шмоток — ну, не знаю, подойдет ли мне здесь что-нибудь. Народу много, все деловито перебирают вешалки, кое-кто даже корзину взял — пластмассовую, как в супермаркете. Да, этот магазин здорово пригодился бы мне когда-то.

— Кроме того, не могли бы Вы побриться?

Но прошлого не вернуть, к счастью, а потом пришло время, когда я покупала шмотки только в лучших магазинах, и это меня слегка испортило.

Берни был поражен. Побриться? Проведя пальцами по своему шершавому подбородку, он так и не сумел вспомнить, когда брился в последний раз. Вчера? Позавчера?

— Ладно, ты тут погляди, а я как найду что-то себе, то тебя позову.

— Да, конечно, — пробормотал он. — Побриться, почему бы и нет? Все, что вы скажете. Здесь вы командир.

Я не должна выделяться, потому начинаю перебирать вешалки с вещами. Как ни странно, мне сразу попадается майка от известной фирмы, на ней болтается магазинная этикетка. Я оглядываюсь на кассу — там висит цена за килограмм. Что ж, майку я, пожалуй, возьму.

— Светк!

Валька уже набрала ворох каких-то вещей и стоит в очереди у примерочных.

 ГЛАВА ВТОРАЯ

— Я буду мерить, а ты смотри.

 Хотите верьте, хотите, нет, но у Берни ла Планта был какой-то шарм. Даже теперь, когда жизнь сжимала его в своих тисках и давила на его плечи, как могучий старик, повелитель морей; даже теперь время от времени в нем вспыхивала искра этого шарма и обаяния. Например, у него была удивительная улыбка. Улыбался он редко, поскольку мало находилось причин для этого, но если он все же улыбался, все его лицо озарялось ею.

Уговор дороже денег, буду смотреть, что ж. Тем более что у меня никогда не было подобного опыта, я представить себе не могла, что подобный магазин пользуется такой популярностью. Но посетители выглядят очень прилично, и я вспомнила ряд неплохих машин, припаркованных недалеко от входа в магазин, и парковка тут устроена немаленькая.

Хотя ему было уже под сорок, но в чертах страдающего лица и в его душе все еще сохранялись черты ребенка, которые иногда проявлялись. Берни не имел никакого понятия о своей улыбке и о ребячьем духе, скрывавшемся в нем, и это было хорошо, иначе он бы, наверняка, нашел способ извлечь из них выгоду в своей следующей афере.

— Вот, хотела только платье, но попались еще юбки и футболки тоже… В общем, надо мерить.

Берни никогда не пользовался успехом у женщин, хотя у него и были какие-то романтические встречи; лишь одна женщина по-настоящему влюбилась в него и вышла за него замуж. Ее звали Эвелин. У нее был хороший характер, но ошибочные взгляды. Эвелин не стремилась вырвать двадцативосьмилетнего Берни из своего сердца, потому что она считала, что ей удастся вылепить что-то из этого очень сырого материала. Ей казалось, что благодаря силе своей любви она сумеет сделать из Берни такого человека, каким ему следует быть. Бедная Эвелин! Она видела, как ее мечты одна за другой обращаются в пыль и ее жизнь с Берни превращается в клубок обманов, извинений, его несоответствия роли мужа и отца. Все стало ясно уже вскоре после того, как они поженились.

— Вот это и это сразу повесь назад, — советую я. Ну, нельзя это носить, вообще! — А в это ты точно не влезешь. А остальное оставь, надо мерить.

Валька покорно выполняет мои приказы.

Берни ничего не значил в этой жизни, и его не стоило сохранять для будущего. У него не было нравственных устоев, не было твердости характера, честолюбия, не было и честности в его жалкой душонке. Однако Эвелин задержалась в браке на некоторое время, поскольку глубоко в ее душе, подавляемая разочарованием, все же таилась искра любви к мужу. Только после рождения маленького Джоя Эвелин решила избавиться от Берни. Одно дело возиться и нянчиться со взрослым человеком, который ведет себя как капризный ребенок, и совсем другое дело — иметь настоящего ребенка с его реальными детскими потребностями и мужа, который отказывался стать взрослым и встретиться лицом к лицу с жизненными трудностями. Берни не смог справиться с ответственностью, которую на него накладывала роль отца. А Эвелин была не в состоянии управляться одновременно с двумя детьми.

— Вот как ты это видишь, я не знаю. — Она пыхтит и отдувается. — А платье хорошее, кабы влезть… Но оно ж на мне как на корове седло. — Расстроенно выдыхает.

В тот день, когда Эвелин бросила Берни, спираль его жизни раскрутилась с новой силой. Он предвидел это, как и многие другие неприятные события своей жизни. Он знал, что развод неминуем, но делал вид, что ничего не замечает, и окончательное решение Эвелин застало его врасплох. Ему было жаль потерять свою жену и сына, свой дом, но во всем этом была жестокая неизбежность, и он принял ее. Такова твоя жизнь, Берни ла Плант. Кроме того, в одиночку он двигался вперед быстрее.

— А если вот это сверху? — Я снимаю с вешалки шелковый летний жакет-накидку. — Скроет проблемные места и подойдет под остальную одежду. Давай примерь.

Он по-своему продолжал любить Эвелин, но прекрасно понимал, что бесполезно пытаться убедить ее в этом. Взаимоотношения Берни с Джоем можно было, в лучшем случае, назвать весьма поверхностными. Во-первых, Берни понятия не имел о том, что значит быть отцом. Во-вторых, он не знал, как вести себя с сыном, что говорить ему. Испытывая искреннюю любовь к ребенку, он в то же время винил себя за то, что отказывает сыну в чем-то очень личном.

Валька скрывается в примерочной, и фанерные стенки начинают качаться — узкая примерочная, Вальке неудобна. Вообще у нас ужасная дискриминация толстяков, если вдуматься.

— Ну, вот…

И, поскольку Берни всегда предпочитал оставаться самим собой, он сжег в себе чувства к Джою. Ему было вполне достаточно знать, что где-то на свете у него есть сын, носящий его фамилию, с большими, темными, как у Берни, глазами, черными волосами, такой же тощий и узкоплечий, как он, с вытянутым подбородком. Слава Богу, нос ребенок унаследовал от своей матери. Но, несмотря ни на что, Джой ла Плант обожал своего отца, и даже расстояние между ними делало Берни привлекательнее в глазах Джоя — этакой романтической натурой, сильным, смелым и ловким. То, что Джой воспринимал Берни согласно своему обожаемому идеалу, сильно ранило Эвелин. Она желала для своего сына лучшей доли, чем мог предложить ему отец. Сюда входило достойное подражания поведение, которое никак не вязалось с Берни. Поскольку она не одобряла их общения и была благодарна Берни за то, что тот пренебрегает своим отцовским долгом, он почти не приходил.

Она отдернула шторку, и тетка, стоящая за нами, сказала:

— Здорово!

Но сейчас Берни нужно было навестить сына, чтобы куратор из полиции увидел в нем отца. Таково было мнение его адвоката. Это ведь вполне нормальный поступок — навестить своего сына. У Берни осталось всего шесть дней на то, чтобы привести свою жизнь в какое-то подобие порядка, и свидание с Джоем должно было стать первым шагом первого дня.

Я и сама вижу, что неплохо — прямое, по косой скроенное платье до колен не обтягивает, но и не висит бесформенным балахоном, а накидка скрыла Валькины объемистые бока. Она, конечно, не стала выглядеть моделью, но и жирной кляксой больше не смотрится.

Эвелин с сердитым видом и с большой неохотой отпустила пришедшего в восторг Джоя, отмытого до блеска, одетого в совершенно новое зимнее пальто. Ее огромные серые глаза предупреждали Берни: «Если ты причинишь ребенку какой-либо вред эмоциональный, психологический или физический, если ты не приведешь его обратно через несколько часов в том же виде, в каком тебе его отдали, я, Эвелин ла Плант, стану худшим из твоих ночных кошмаров».

— Класс! — Валька довольно сияет. — Погоди, еще другое платье надену.

Берни кивнул головой, переминаясь с ноги на ногу и отвел глаза от пронзительного взгляда Эвелин, успев оценить ее стройную фигуру. Эвелин все еще выглядела очень привлекательной.

Другое платье розовое, и для него нужна другая накидка, но если поискать, можно найти.

Берни не ошибся, взяв сорок долларов у Донны. Посадив Джоя в свою расшатанную «Тойоту», он повез сына в зоопарк, частично из-за того, что туда принято было ходить разведенным отцам с сыновьями, но в большей степени потому, что туда пускали бесплатно.

— Давай сейчас поищем? — с надеждой спрашивает Валька.

Джой был на седьмом небе от счастья: вместе с отцом, да еще в зоопарке, как и другие мальчишки, только его отец лучше, намного лучше, чем у других ребят.

— Ну а когда? — Вот смешная, чего же ждать, раз мы уже здесь. — Сейчас и поищем.

— Ах, папа, посмотри! — задыхаясь от восторга, кричал Джой, указывая на большого сердитого льва, полуспящего на бетонном возвышении. Одним своим огромным желтым глазом лев свирепо пялился на мир людей, так несправедливо упрятавших его в клетку.

Я очень люблю одежду. Из всего, с чем мне пришлось расстаться, я больше всего сожалею о своих коктейльных и вечерних платьях, и о своих шубках, и о полках с туфлями и сумочками.

— А посмотри сюда! — все тело десятилетнего Джоя вибрировало от возбуждения при виде черной пантеры, мерившей взад и вперед шагами свою тесную клетку и ударявшей по земле своим длинным и пушистым хвостом.

— А ты?

— Ведь если попасть к ней в клетку, она тебя задерет, да, папа? — мальчик нерешительно произнес слово «папа», поскольку редко произносил его.

— А я тоже что-нибудь пригляжу. — Если тут есть, конечно, что-то интересное. — Давай, присматривай.

Берни смотрел на пантеру с некоторым опасением. Достаточно ли прочны решетки, чтобы сдержать всю эту злобную силу и ярость? Зверь послал Берни такой зловещий взгляд, что тому стало не по себе, и Берни отвернулся.

В куче сумочек я вижу настоящую сумочку от «Шанель». Я отличу ее от подделки с расстояния километра, у меня была похожая сумочка, а эта практически новая, подкладка отливает свежим незатертым шелком, и я боюсь даже думать, что мы с этой сумочкой могли бы сегодня не найти друг друга.

— Да, — пробормотал он сыну. — Наверное.

И вот на плечиках серый шелковый жакет от той же фирмы, и если я сейчас найду маленькое черное платье… Но не все сразу, я понимаю.

Но Джой молча покачал головой. Он был уверен, что его папа смог бы победить эту пантеру, если бы захотел. Берни просто скромничал.

— Смотри, вот! — Валька вываливает ворох каких-то вещей. — А это я для тебя нашла…

Она протягивает мне черную футболку с цветными стрекозами и стразами, и я понимаю, что не взять ее — это обидеть толстуху в лучших чувствах. Впрочем, в той социальной среде, что я оказалась, эта вещица будет в самый раз.

Часа два они гуляли по зоопарку, переходя от одной клетки к другой. Видели, как высокие жирафы проворно достают листья с вьющихся деревьев своими длинными языками; наблюдали, как грелся на солнышке в бассейне наполовину высунувшийся из воды гиппопотам; любовались длиннохвостыми обезьянами, выбирающими друг у друга блох и поедающими их. Берни ощущал близость к сыну, но, как всегда, мысль о том, что он не может оправдать ожиданий мальчика, оставляла у него в душе чувство вины, которое портило удовольствие от их общения.

— Если тебе денег не хватит, я одолжу.

Джой никогда ни о чем не просил Берни, поэтому лишь тогда, когда сам Берни проголодался, он понял, что мальчик, должно быть, умирает с голоду.

Мы идем на кассу, и я понимаю, что сейчас вырвать у меня из рук сумочку и жакет от «Шанель» можно только вместе с пальцами. Но сумма по итогу оказалась вполне приемлемая. Зная, сколько стоят эти вещи в фирменных бутиках, я тихо радуюсь приобретению.

«Тойота» «откашлялась» и медленно поползла к гамбургерной, где часто бывал Берни; усевшись за столик, они заказали себе гамбургеры с сыром, жаркое и лимонад.

— Сейчас все постираем, и будет совсем хорошо. — Валька довольно щурится. — По-любому тебе смысла нет на Глиссерную тащиться. У меня диван удобный, ты не думай.

Сидя рядом с отцом, как и другие дети, Джой разоткровенничался и болтал вовсю о своей жизни.

Может быть, даже слишком разоткровенничался, потому что вскоре он уже рассказал Берни о новом друге Эвелин.

— Ладно, ты права.

Берни нахмурился: это было новостью для него. После развода у Эвелин не было любовных приключений, по крайней мере, Берни не знал о них.

Если сегодня я переночую в нормальных условиях, это мне сильно поможет. Непонятно только, отчего Валька так радуется.

— Послушай, этот тип, ну, тот, с которым встречается твоя мать, он пожарник? — спросил Берни. — Как там его, он когда-нибудь остается у вас ночевать?

— Гляди, машина достирала уже. Сейчас покупки надо перестирать, и отлично.

Джой откусил большой кусок гамбургера и измазал соусом подбородок.

Мой жакет нельзя стирать в машине, но я постираю его руками, в условиях ванной это несложно. А остальное, конечно, пусть в машине стирается.

— Иногда — вежливо ответил Джой. — Его зовут Эллиот. Он однажды спас жизнь человеку, вытащил его из огня.

— Я развешу сама, отдыхай, — говорю я Вальке.

Берни еще меньше понравилось это сообщение, и он еще сильнее нахмурился.

Не хочу, чтоб она трогала мою стирку, да и просто видела, что́ я бросила в ее машину. А на балкон она не пойдет, потому что сушится стирка, что там делать. В Александровске вся стирка сушится только в закрытых балконах, снаружи ничего сушить нельзя — через час осядет на стираное белье пыль и смог, и придется перестирывать заново.

— Правда? Он герой, да? А он в Наме был?

— А я киселя пока наварю. — Валька едва ли не вприпрыжку побежала на кухню. — Светк, спасибо тебе большущее!

Джой казался озадаченным.

Что-то странное в этом есть — не за что ей меня благодарить, и радоваться моему присутствию в квартире тоже незачем, мы едва знакомы. Но она отчего-то очень рада, и я думаю: с чего бы это?

— Наме? А что это такое?

— Я сейчас одна живу, и вечером бывает скучно. — Валька кричит из кухни, но квартира небольшая, все слышно. — Раньше мама со мной жила, но мама полгода назад умерла, а перед этим болела сильно. Я работу в банке бросила — бухгалтером работала, а пришлось бросить, как мама слегла. До самой смерти ухаживала за ней, а как она померла, то я сделала ремонт в квартире, потому что запах ничем не выводился. Ну, и мебель пришлось поменять, вот деньги-то все и поиздержала, а на работу захотела вернуться — не берут, шеф поменялся, и всех толстых и кто старше тридцатника просто уволил под разными предлогами. Ну, и пошла сюда, платят неплохо, и рядом с домом, главное. Оно, конечно, не то что бухгалтер в банке, но я считаю, что нет на свете зазорной работы, а подвернется что другое со временем — уйду. А ты как сюда? Ты не похожа на наших тамошних, у меня глаз наметанный.

— Была такая война во Вьетнаме, — ответил Берни. — Ну, ладно, не важно.

Валька поняла, что я Другой Кальмар… Может, она тоже — Другой? Ответов от меня она не ждет, что уже само по себе неплохо.

— А ты был там? — с надеждой спросил Джой, мечтая найти черты героизма в своем отце.

— Светк, иди киселя похлебай.

— А ты разве не видел фотографию?

Я иду на кухню. Кисель — это очень кстати, у меня за последнее время от сухомятки начал сильно болеть желудок. Раньше я занималась своим здоровьем, а теперь недосуг.

— Какую фотографию? — глаза Джоя загорелись.

— Я сварила ягодный, чтоб на ночь не тяжело. У меня в морозилке ягод много наморожено, но уже, конечно, заканчиваются — но это не беда, скоро новые поспеют, снова наморожу. И вот сырничков еще пожарила, ты ешь на здоровье, Светка, не стесняйся.

— Меня в военной форме, — грустно ответил Берни. — Она раньше стояла над камином. (Эвелин, должно быть, выбросила ее, вместе со всеми их общими воспоминаниями, — подумал Берни с острым разочарованием.)

Кисель вкусно пахнет ягодами, и мне хочется его, но он очень горячий.

Его больше не было в их квартире ни в буквальном, ни в переносном смысле. Их дом стал теперь совсем другим, он с трудом узнал его. Берни понял, как мало он знал о жизни Джоя, в которой он когда-то в какой-то мере участвовал. Он также осознал, как редко виделся с сыном, почти не общался с мальчиком, который так сильно его любил.

— Ты вот в пиалку перелей, он так остынет скорее.

Джой покачал головой, он никогда не видел фотографию папы в военной форме. Но его глаза блеснули гордостью, и Берни вновь ощутил то щемящее чувство вины и ненависти к себе. Он был фактически чужим для своего сына. Как низко может пасть человек!

Знать бы, с чего это она меня так обхаживает? Что-то ей нужно, и покупка платья — только предлог.

Но все же нельзя было сказать, что ему нечего было предложить Джою. Берни обладал жизненным опытом. Без сомнения, он мог поделиться с Джоем настоящим умом-разумом, который имел большую ценность, чем вся та ерунда, которой пичкают в книгах. Он мог передать сыну свою собственную мудрость. Взять, к примеру, настоящий момент, когда оба они, отец и сын, отправились в мужской туалет в гамбургерной и справляли малую нужду в писсуары. Если уж Берни знал что-то наверняка, так это как надо писать, и разумный отец считал своим долгом поделиться этой жизненно важной информацией с сыном.