— Алекс, ты бредишь, при чем тут Валерия?
Вот я хочу привести слова одного такого замечательного комиссара. «Знайте, молодцы, — обращался он к своей команде. — — Вам можно будет все делать, все получить, все перемолоть, всех заключить, всех сослать, всех казнить…»
— Ну, так это же моя прекрасная сестрица разболтала отцу, что у Валерии роман с Андреем.
Нет, нет! не подумайте, что это говорил Тухачевский при подавлении какого-нибудь восстания тамбовских крестьян или знаменитый матрос Железняк, пообещавший уничтожить сразу миллион человек, если того потребует революция…
Андрей — это Кинг-Конг, если вы позабыли.
— У Валерии был роман с вашим охранником?!
Так говорил еще наш французский революционный комисcap, но как замечательно похож он на своих большевистских потомков!
— Ага. — Алекс хмыкнул. — И уж ты-то об этом точно знала раньше всех, ты всегда все обо всех знаешь. Не знаю, где Лерка прокололась, но наша примерная дочь каким-то образом прознала и тут же бросилась рассказывать папе. Я думал, будет скандал — а оно вон как обернулось, через два дня Валерию убили. И ты в тот вечер была вместе с ней. Случайный убийца не оставил бы тебя в живых, он бы догнал тебя по-любому, но этому было заплачено за один труп. Я видел вас с Валерией в ресторане, потом вы пошли по проспекту. Я удивился, ведь вы не дружили. Впрочем, ты вообще ни с кем не дружишь, а тут гляжу — идете, болтаете, как давние подружки, потом в арку свернули — в ту самую, где потом Валерию нашли.
И вот результат всех названных действий, как отмечает история:
Александровск — большая деревня, здесь невозможно пройти по улице и не встретить знакомого.
«И ВСЕ ТОТЧАС ПРИШЛО В САМЫЙ ПРОЧНЫЙ ПОРЯДОК».
— Я не следил, ты не думай, но я искал тебя, а потом Лерка говорит: «Я ей дозвонилась, сейчас встречаемся по поводу праздника». Я не стал напрашиваться с ней вместе, но поехал вслед, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.
Мы сегодня тоскуем по «прочному порядку», но путь к нему очевиден. И хоть мы чуть позже начали, века на полтора что ли, но более преуспели: их суды послали на казнь всего-то несколько десятков тысяч, а для нас это была чуть ли не дневная норма, наш общий счет далеко за миллионы!
— Убедился?
В этом смысле НАШ террор, как и всё остальное, самый лучший в мире.
— Извини, я беспокоился. — Алекс пожал плечами. — Вы сидели в ресторане, болтали, а я… Господи, Лерка праздник отцу хотела устроить, подумать только! Она нормальная была, мы с ней ладили, и эту дрянь она жалела всегда — ах бедняжка, выросла без матери! Ее не жалеть надо было, а в психушку отдать, но Лерка отца отговорила. Ну а наша примерная дочь вот так отблагодарила свою спасительницу. Настучала на нее папе. Причем никто ее ни о чем не спрашивал, она сама вынюхала все и тут же побежала докладывать, на добровольных началах, так сказать.
— Ты думаешь, что это твой отец организовал убийство Валерии?
Хочется отметить и такую главную, пожалуй, особенность: и там, и здесь террор направлялся против людей обыкновенных. В основном, как пишут французы, против крестьян, солдат и мастеровых. Против кого направлялся наш террор, вы и сами помните.
— Думаю, да. — Алекс вздохнул. — Прости, что вывалил это при всех, но у нас, похоже, больше нет друг от друга тайн.
Ну, а цель террора довольно точно сформулировал основоположник и родоначальник научного терроризма, великий вождь и учитель трудящихся всего мира товарищ Робеспьер. Он хотел «пересоздать человека» и «возродить человечество».
— Так это ты была там?! — Янек разом подался ко мне. — Почему ты после этого не пришла домой? Почему продолжала прятаться?
«Террор направлен против, — цитирую основоположника, — мерзости личного „я“.
— Я не пряталась, просто жила и дальше своей жизнью, только не в вашем доме, но больше ничего для меня не изменилось.
Вот теперь до конца прояснены и понятны и коренные задачи советской власти: убить в человеке человеческое, лишить его индивидуальности, сделать его придатком государственной машины, ее послушным — по Сталину — винтиком…
Я не стану ему рассказывать ни об ужасных ночах, проведенных на улице, ни о стирке вещей и мытье в речной воде остатками чужих шампуней, найденных в мусорном баке. И о том, как на меня охотились, не расскажу, и о гараже, и о складе с крупами — никому из них не расскажу, и вообще никому. Потому что им это не нужно знать, да и никому не нужно, если на то пошло. Это границы между мирами, которые никак не соприкасаются, и в этом мое спасение. Тьма, в которой я живу, надежно скрывает меня, и тьма — это не всегда плохо.
А для этого надо было объявить БОЛЬШОЙ ТЕРРОР своему народу.
— Зачем бы мне было возвращаться? — Терпеть не могу вываливать на люди бельишко, но сейчас это нужно по сценарию праздника. — Не хотела мешать вашему сияющему семейному счастью и разрушать идиллию. Теперь мать рада-радешенька, что наконец избавилась от меня, и твой папаша тоже вздохнул с облегчением, ведь он вечно ждал, что я втравлю его в неприятности, а я все не втравливала и не втравливала. А тут ты приехал и сразу же нашел, чем папу порадовать, у него нервишки и сдали. Что, заскучал, бедняжка, не за кем стало шпионить и папаше доносить? В Итоне тебя не били соученики за то, что ты стучишь на них? Или только я удостоилась твоего такого пристрастного внимания?
— Что?!
Рабочим и инженерам (суд над Промпартией), крестьянам (раскулачивание), военным, политикам, врачам…
— Да, дружище Алекс, у Янека та же беда, что и у Августы: он примерный сын. И он всю дорогу шпионил за мной, подслушивал, подглядывал, рылся в моих вещах… Что он там искал, один черт знает! Может, просто примерял мое белье, хотя я стараюсь об этом не думать… А потом стучал как дятел. Правда, Бурковский никогда никого из нас пальцем не тронул, он вообще дядька в целом очень неплохой, в отличие от твоего ненормального папаши, так что если Августу можно как-то понять, она просто жертва домашнего насилия, то этот деятель стучал на меня исключительно из любви к искусству.
И, конечно, деятелям науки и искусства.
— Поверить не могу!
Союз писателей одно из многих и даже не главных звеньев такого террора, он послал на гильотину (то бишь на расстрел) тысячу двести писателей, еще столько же сидело в лагерях. Кем они оттуда вышли и вышли ли, это никого не интересует. И Союз писателей не интересует тоже.
— Да, ты не одинок. — Мне даже жаль Алекса. — Так что — да, дорогой сводный братец, я не вернулась в ваш гадюшник и не вернусь никогда, мне и без вас отлично, а на кусок хлеба я себе всегда заработаю, в отличие от остальных присутствующих. Теперь что касается убийства вашей, Алекс, мачехи. Дело в том, что я убийцу вообще не рассмотрела. Все случилось очень быстро: вот мы катаемся на карусели, площадка освещена фонарем, а потом вступили в полосу тьмы, и этот парень был там, прятался в арке и явно поджидал нас. Вернее, ждал он именно Валерию, потому что катались мы долго, и с того места, где он стоял, ему все было отлично видно, и ошибиться с целью он никак не мог, тут я уверена. Тем не менее все, что я могу о нем сказать, — он был в каком-то капюшоне, рост выше среднего. Больше я ничего не рассмотрела.
Большевики-ленинцы, вслед за Робеспьером, ставили целью создать человека новой формации, и, в целом, изничтожив во время своих кровавых опытов лучшую часть нации, они более даже, чем французы, достигли своей цели.
— Он был совсем рядом, как же ты его не разглядела?
В большевистской «пробирке» (одна шестая часть планеты) возник некий гомункулус (Homunculus), под иным, правда, названием: «homo sovieticus», человек, поразивший весь мир своим особым «советским характером» (читайте «Как закалялась сталь»), вовсе не верующий в Бога, но зато верующий в родную партию и в ее Политбюро.
— Еще раз для тех, кто в танке. — Я вздохнула. — Все произошло мгновенно, там было очень темно, глаза не приспособились к темноте после освещенной площадки, и, как только он ударил Валерию ножом, я сразу бросилась бежать. Я разглядела нож, но думаю, описывать орудие убийства нет смысла, скорее всего, его нашли рядом с телом. И если судить по форме и размеру ножа, а также по силе удара, то, я думаю, Валерия умерла раньше, чем упала. Убил он ее не в самой арке, а тело зачем-то перетащил.
Мы все, без исключения, кровные дети коммунистического террора, который «сокрушил все умы, давил на все сердца; он составил силу правительства, а она была такова, что многочис-ленные обитатели обширной территории как будто утратили все качества, отличавшие человека от скотины. Казалось, что в них осталось столько жизни, сколько правительству было угодно им предоставить. Человеческое „я“ не существовало более; индивидуум превратился в автомата…»
— Да, нам это говорили в полиции, — кивнул Алекс. — Но ты могла дать показания. Нож нашли, конечно, ты права, он его там и бросил, но твои показания могли бы…
Но я опять перепутал времена, эта длинная цитата взята мной у участника первой французской революции, хотя звучит она так, будто мы с вами итожим сегодня плоды семидесятилетнего хозяйствования.
— Какие показания? — Меня всегда раздражала его туповатость. — О том, что я ничего не видела? Если бы я рассмотрела парня и мои показания помогли бы его найти, то будь уверен, я дала бы показания. Но встревать в тягомотину с полицией ради того, чтобы сказать им: ребята, я ничего толком не видела, а уж тем более не рассмотрела убийцу, — это втравить себя в какие-то длительные, ненужные мне отношения с людьми, которые не являются для меня ни источником приятного общения, ни источником дохода.
Как-то один японский бизнесмен заметил моим соотечественникам: «Вы все время говорите на несколько тонов выше. Ваши диалоги начинаются с решительного „нет“. У вас даже муж с женой в кафе разговаривают в повышенных тонах, без конца выясняя отношения. Мы не понимаем, когда вы воинственно и активно, напором, а не разумом пытаетесь утвердить истину…» Это он говорил не о Верховном Совете; его в скандальном таком виде, на уровне, скажем так, хамско-бытовом, как коммунальная кухня, тогда еще не было. Японец, как я понимаю, имел в виду как раз наш, воспетый классиками соцреализма, «советский характер»…
— А мы для тебя кто?
Давайте заглянем себе в душу и признаемся, хоть что и страшно: пока мы такие, мы не сможем построить свободного общества, какие бы замечательные законы сегодня мы ни принимали. Но, более того, мы и законов не примем, и будем с надеждой оглядывайся назад, ища там, а не впереди спасение для себя.
— Не начинай только. — Что за манера все переводить на личное. — Вы для меня кто как. Вот Янек, например, вообще никто. Так что еще раз повторяю: я не рассмотрела убийцу, от слова «вообще», что мне было говорить полиции? Капюшон описать? Так я не могу даже сказать, какого он был цвета.
И это хорошо понимают большевики. Для нашего успокоения они, конечно, будут утверждать, что всё в прошлом, и ребята из КГБ занялись устройством музеев, а в свободное время с радостью выезжают за город копать картошку, а классовой и идеологической, и всякой прочей борьбе, то бишь террору, пришел полный конец… (Комиссары, даже французские, тут нашли бы иное, покрепче, словцо).
— Адель права. — Пауль подлил себе коньяка. — Отличный коньяк, кстати. Конечно, ты правильно сделала, что сбежала оттуда. Ведь убийца-то не мог знать, что ты его не разглядела.
Но это неправда.
Наш красный террор вечно живой, подобно вечно живому ленинскому учению. Да они между собой родня.
— Именно. — Я даже улыбнусь Паулю, мне не жалко. — Вот это я и пытаюсь втолковать нашему другу Алексу. Я ни хрена ценного не сказала бы полиции, а поимела бы кучу неприятностей на ровном, можно сказать, месте.
Никак не пойму, отчего в недавние времена не догадались они создать институт, ну, такой, скажем: «Марксизма-терроризма». Или что-то подобное.
Особенно учитывая, что из всех документов у меня была только ксерокопия чужого паспорта, а ссылаться на Бурковского мне категорически не хотелось.
Вот где для науки непаханое поле!
Влад молча подал мне бутылку с апельсиновой шипучкой, и я машинально скрутила ей голову и отхлебнула. Я поклялась себе ничего не есть и не пить в этом доме, но мне нужно было попить. Как Влад это понял, я не знаю. И, возможно, питье отравлено — но черт с ним, не так уж хороша жизнь, если по ней шляются разные сволочи, и я в том числе.
Я даже темку подброшу, такую, например: «Терроризм как высшая стадия социализма». Да, может, еще и создадут. И на практике воплотят. Партия на месте, армия тоже, и органы безопас-ности там, где были всегда: на Лубянке! И щиты, и мечи не сданы в организованный ими музей. Чуть подзастоялись, но рвутся, рвутся к настоящему делу, борьба с картошкой не может их устроить.
— Ладно, мы отклонились от темы. — Лиана потянулась и взглянула на меня. — Да, теперь я понимаю, что моя семья вполне нормальная. Городницкий предположительно убил Валерию, потому что она ему наставила рога. Ну, это бывает, что ж теперь поделаешь, убил и убил. Но толстуху-то он не убивал? Если она пользовалась у него таким доверием.
И комиссар Робеспьер, как бы он сегодня ни именовался, вспоенный со времен райкома идеологическим молоком этой партии, все тот же, что и полтора века назад. Но, если и отличается, то тем лишь, что объявил перестройку…
Перестройку своего аппарата.
— Не убивал. — Алекс вздохнул. — Тетя Люда делала для него множество разных вещей, она была отличным кризис-менеджером. В последние пару месяцев она взялась вытягивать одну фирму, принадлежащую давнему другу отца, и дела там, видимо, уже шли на лад, насколько я понимал из разговоров. Она нашла какие-то хищения на складах, что ли, я не вникал особо. Но она говорила, что теперь все наладится, а она слов на ветер не бросала. Ну а теперь, когда ее нет… В общем, отец будет вне себя, она была его доверенным лицом.
А как аппарат, очень, кстати, смахивающий на бывшую гильотину, перестроят, переналадят, очистят от ржавчины, соскребут старую кровь, то можно будет и запустить в работу.
— Мне на психику твоего папаши насрать, Алекс. — Лиана забрала у Пауля бокал с коньяком и сделала изрядный глоток. — Но я не хочу иметь отношение к истории с убийством. И если мы не убедим твою сумасшедшую сестру молчать, пока смерть не разлучит нас, то я не знаю, какие будут последствия. Но точно ничего хорошего.
Да уж, кажется, и запустили… В Вильнюсе, в Риге… Пора и в России начинать. Комитеты общественного спасения наготове, ждут своего часа…
— Может, и никаких. — Пауль задумчиво вертит в руках бокал. — Тела нет, а у нас тут вечеринка.
Впрочем, снова перепутал, это у них так звалось, а у нас они свои, доморощенные, и зовутся комитетами «национального спасения». Да хрен редьки не слаще! Пальцем ткнешь, все — или Швед, или Рубикс, или еще какой цековский или обкомовский деятель.
Августа вдруг подскочила и с диким визгом бросилась бежать. Это было настолько неожиданно и настолько тупо, что никто не успел среагировать, а полоумная девчонка уже выбежала из зала, и ее визг раздавался в глубине дома.
Есть препятствие, правда: Борис Ельцин. И не поставишь пока к стенке, как в прежние времена комиссары ставили… Хоть страсть как хочется… Шуму много будет.
— За ней, мигом! — Алекса выбросило из кресла словно пружиной. — Кто знает, что она сейчас отколет!
Визг Августы вдруг прервался, из холла послышался глухой удар, и мы припустили бегом.
Да и Собчак или Попов тоже пока невозможны.
Лиана непроизвольно вскрикнула и схватила Пауля за руку. Думаю, связывает их не только наркота, что-то есть между ними — не секс, не влечение, но какие-то эмоции. Иначе в минуту душевной смуты она бы не хваталась за его руку, ища защиты. Не пила бы из его бокала. Это, чтоб вы понимали, жесты всецело инстинктивные — пить из бокала другого человека в полной уверенности, что все хорошо, и в момент опасности искать защиты, хватаясь за того, от кого этой защиты ожидаешь. Нет, Пауль ей не враг, а вот что их связывает, я не знаю, но вряд ли это секс.
Но можно ведь и с малого начать, со священников, например. Tyт не Польша, не станут уж так шибко о них убиваться. Это еще Ильич сообразил, на заре советской власти именно с них и начал.
Августа лежит на полу в холле, и даже издали видно, что она мертвее мертвого — раскинулась на каменных плитках холла. Одно радует — на патологоанатома она произведет наилучшее впечатление, ведь я ее все-таки смогла причесать и принарядить.
Да он нам во многих начинаниях опять голова.
— Она упала со второго этажа. — Янек озадаченно смотрит на тело. — Зачем она туда побежала? Ведь логичнее было бы выбежать во двор.
Влад подошел к двери и потрогал ее.
Небось, не кто-нибудь, а именно он в те смутные времена «приостановил» закон о печати… Не нынешним крикунам чета: девятьсот субъективно разгулявшихся газет, а заодно тысячу триста журналов и пятьсот издательств, да так «приостановил», что больше о них никто и не слышал до сих пор.
— Она не смогла бы выбежать наружу, дверь заперта.
И еще одно завещал нам Ильич, это холить да лелеять нашу родную защитницу армию…
В лучших традициях фильмов ужасов — компания попадает в дом, зараженный какой-то нечистью, демонами там и прочей вредоносной гадостью. Хлоп — все двери закрыты, окна каким-то волшебным образом становятся неразбиваемыми, граждане в ловушке, просто не сразу это дело осознают — веселятся, трахаются, куролесят. А тем временем демон принимается крошить гостей дома, вселяясь в них по очереди и превращая в ужасных монстров, коими они изначально-то уже были, просто снаружи видно не было. Но их моральное разложение открыло демону ворота, так сказать.
И я скажу: армия нам нужна, хотя никто не станет добиваться, особенно сами военачальни-ки, чтобы была она у нас профессиональной, и все по причине, что держат ее не для защиты oт врагов, а для той самой войны, которую в 17 году объявили большевики своему народу. Армия занимает в государственном терроре особое место, потому что способна пропустить через себя и обработать миллионы молодых подростков с их неокрепшими душами. При помощи особой системы подготовки можно этих ребят сформировать, чтобы, послушно оседлав танки, могли они в нужный момент выйти на улицы и стрелять, в кого им прикажут…
А выживает обычно девственница.
А в кого они стреляли в Тбилиси или в Баку, или в Вильнюсе, мы хорошо помним.
В нашем случае это не работает, обе предполагаемые девственницы уже мертвы. Либо здесь засел какой-то неправильный демон, либо я ничего не понимаю. Но теперь-то уж точно ясно, что Августу никто из нас не убивал, а значит, и даже возможно, что Людмилу убил этот же неизвестный персонаж, хотя это не обязательно коррелируется.
Тут главную роль играет политическая подготовка, которая в армии (нашей армии) всегда ставилась выше боевой, так же, как политработники поднимались выше боевого командира.
— Вот блин! — Алекс наклонился и прощупал шею Августы. — Мертва…
Ну, а создание в подразделениях особого настроя и «дедовщины» необходимо для устрашения непокорных, непослушных и слишком думающих. Или из них навсегда вышибут «мерзость личного \"я\"», или пришибут насмерть. А сколько уже пришибли, не сосчитать.
Вот и выходит, что участие воинских частей в подавлении национальных движений — вовсе не случайный эпизод, а законные для системы большевистского террора функции армии.
В большинстве семей, что я видела, нет теплоты отношений — не знаю почему. Вот и смерть сестры вызвала у Алекса только возглас изумленной досады. Думаю, у каждой семьи свои причины не любить друг друга, но всегда это поведение родителей, их решения. Дело в том, что дети от родителей всецело зависят — вот как мы с Маринкой зависели от матери, как я потом долго зависела, а мать сначала решила, что папаша вполне для всех нас подходящий вариант, а потом решила, что меня больше нет. И даже когда она выходила за Бурковского, она просто поставила меня перед фактом.
А в конечном счете вышло то, что вышло.
Так же как патрулирование на бронемашинах в мирное время по центральным улицам столицы и маневры десантников, и набеги омоновцсв, и тому подобное.
— Алекс, когда вы пришли, чем ты открывал дверь?
Но мы и тут не оригинальны, у французов в отличие от кадровой, тоже была «особая революционная армия», созданная для насильственного исполнения законов центральной власти.
— Ключ взял в столе у Валерии. — Алекс пожал плечами. — А ты, Адель?
Были у них и свои денисовы-олейниковы, то есть, особые эмиссары, не отличавшиеся, скажем так, чистоплотностью, но имевшие большую власть, они посылались на места, в провинции, для выяснения каких-либо обстоятельств, скажем, кровавых столкновений с десантниками или омоновцамн где-нибудь в Провансе…
— Меня впустила Людмила, открыла своим ключом, бросив его на столик. Видимо, уходя, она забрала его с собой.
«Ни добродетель наша, ни умеренность, ни философия идеи нашей ничему не научили, так будем разбойниками для блага народа».
Круглый столик с вазой пуст, если не считать саму вазу.
Так заявляли французские лидеры.
— Я видел дверь на кухне. — Алекс посмотрел в сторону коридора. — Похоже, там есть еще один выход, мне показалось, что это во внутренний дворик, но оттуда мы сможем выйти.
— Пойди погляди.
Бесценная мысль, пусть давняя, подкиньте ее Алкснису или его дружкам-полковникам. Она им созвучна.
Я уверена, что и та дверь заперта. Тот, кто заварил всю эту кашу, не собирается оставлять нас в живых, и я просто хочу понять почему.
А вот следующую цитату из французов я дарю лично президенту: «При обыкновенном правлении народу принадлежит право избрания, при чрезвычайном же правлении все импульсы должны исходить от центра…»
— Блин, отец теперь будет в ярости.
Чрезвычайное или президентское… Как ни называй, смысл один.
— А то он без этого просто душка! — Лиана хмыкнула. — Иди уже.
Ну, а поскольку мы все ходим-бродим рядом с французами, хотелось бы вспомнить один, но уже литературный вполне случай.
То, что в семье Городницких ненормальные отношения, я знала давно. Только не мне их было судить, потому что и в той семье, рядом с которой я жила, тоже происходило всякое. А по итогу все друг другу чужие, но тщательно делают вид, что это не так.
В дом к Бальзаку однажды пришла молодая женщина и заявила, что, подобно известной героине писателя, она приехала из провинции в Париж, пережила всякие приключения, но далее не знает, как ей жить…
Думаю, Городницкий тоже постарался в этом направлении. Когда Алекс сказал, что тот избивал своих детей, я ничуть не удивилась, я ведь всегда это в Городницком чувствовала — его агрессию и его постоянную радостную готовность закатить скандал с мордобоем. Ну, и вот результат: на полу лежит то, что осталось от Августы, а ее родной брат лишь досадует. С другой стороны, после всего, что я узнала об их отношениях внутри семьи, я Алекса понимаю, никто не сожалеет о смерти врага. Кроме святых, возможно. Августа была для Алекса врагом, как ни странно, и это Городницкий сделал из своих детей то, кем они стали.
— Читайте роман, там же все о вас написано! — воскликнул с досадой классик.
— Нужно выбираться отсюда. — В голосе Лианы звучит истерика. — Я позвоню папе, он приедет и заберет меня, а дальше ситуацию пусть дорулят адвокаты. Сразу надо было так делать.
В истории все про нас написано.
В гостиной звучит рояль. А я-то надеялась, что он заткнулся.
Там есть и про конвент, который в какой-то момент народной стихии передал власть «комитету общественного спасения», а в результате полетели головы послушных членов конвента, а потом и самого «комитета»…
А потом ихнего лидера Робеспьера.
Ну, а всякие непослушные авторы и издатели были казнены, как утверждает история, еще раньше…
18
В общем, читайте историю, там для вас, как сказал великий Бальзак, все написано.
— Вы это слышите? — Алекс затравленно оглянулся. — Кто там?
Кстати, сами французы вспоминают это время как «пору плохих ассигнаций и Большого труса…»
— Ты о рояле? — Мой голос звучит скучающе. Я надеюсь на это. — Время от времени он просто играет, уж не знаю как.
Их юмор внушает мне сегодня оптимизм.
— Просто играет?!
— Да.
ЧЕЛОВЕК ИЗ ЧАСТИ
— И ты так спокойно об этом говоришь?
Вы еще мячика не видели, ребята.
Вчера позвонили из Дома офицеров в Риге, попросили о встрече: хотим поговорить о литературе.
— А что мне, пляску святого Витта исполнить, чтоб соответствовать твоим представлениям о том, какие эмоции я должна испытывать и как их выражать? — Мне очень хочется съездить Янеку по морде. — Ты еще не понял, что я не собираюсь делать ничего из того, что ты от меня ожидаешь, непонятно с какого перепугу? Да, блин, этот рояль постоянно играет, но почему — я не знаю!
— Когда? — спросил лишь я.
— Чертовщина творится в этом доме. — Пауль завороженно смотрит на неподвижное тело Августы. — Как вы думаете, она здесь?
— Да хоть сегодня… Или завтра.
— То есть стала ли она призраком? — Янек саркастически ухмыльнулся. — Это вряд ли. Призраков не существует.
— Я согласен.
Лиана, до этого терзавшая свой телефон, вдруг в ярости швырнула его в кресло.
Я догадывался, конечно, о какой литературе будет идти речь. Но согласие дал лишь потому, что хотел их тоже понять. Понять, чем дышат и о чем думают эти люди. Если завтра может быть повторен вариант Литвы, то сегодня надо разговаривать. Если еще не поздно.
— Не работает телефон. — Лиана выхватила у Пауля его аппарат. — Нет связи, как это?
Но я сказал: «тоже», ибо надеялся, что они хотят понять меня. На выступление я позвал двух друзей: писательницу Галину Васильевну Дробот, она прошла фронт и ничего не боится, и Валерия Блюменкранца, он полковник в отставке. Пусть послушает своих бывших сослуживцев. Он поддерживает Народный фронт, и ему эта встреча интересна.
— Я поднимусь наверх и посмотрю. — Влад оглянулся, поискав глазами свой ящик с инструментами. — Интернет я сделал, роутер должен работать, возможно, просто нет связи с вышкой… Надо посмотреть, в общем. Но сначала переоденусь, эта штука ужасно неудобная. Смокинг этот, еще и штиблеты идиотские, тесные…
Да и вообще, приятно выступать, когда знаешь, что не все тут в зале чужие. А что мы находимся среди чужих, даже очень чужих, мы скоро почувствовали. Хотя вначале встретили нас вполне приветливо, угостили наскоро чаем, провели в зал, там было полно. В основном военные, но были и женщины, наверное, жены офицеров.
— Да ладно, потом переоденешься. — Я толкаю его к ящику. — Пойдем, поглядим, что там стряслось.
Перед самым выходом позвонили из вестибюля: кто-то из шведского телевидения хочет меня видеть. Через пару минут влетела Элизабет, моя давняя приятельница, мы встречались прежде и в Москве, и в Стокгольме. Но я не знал, что она уже в Риге. Но она, и правда, всегда там, где горячо.
Я хочу оторваться от всех и кое-что проверить.
Мы обнялись.
— Ступайте в гостиную. — Я киваю Янеку. — Просто посидите и подождите, пока все наладится.
Я спросил:
— Ты с телеаппаратурой? На нашу встречу?
— Там, в кухне, есть еще одна дверь, и она тоже заперта. — Алекс, запыхавшись, выскочил из бокового коридора. — Здесь решетки, не пролезем, даже если разобьем окна.
— Нет, нет, — отвечала энергично. — Просто была здесь, у начальства, услышала твою фамилию… Снимать я не собираюсь.
— На втором этаже тоже. И даже если разбить окна и кричать, охрана вряд ли услышит, дом стоит в глубине участка, а участок здесь огромный.
Как потом выяснилось, снимать она как раз собиралась, да ей то самое начальство сразу отказало. «Это невозможно», — так было сказано.
— Умеешь ты утешить, Адель. — Алекс нахмурился. — Прикрыть бы ее чем-то…
Тело Августы портит совершенство паркета.
— Почему невозможно? Кто так приказал?
— Офицеры…
— Полиция тебе за это «спасибо» не скажет. — Я очень хочу избавиться от честной компании и подумать, а еще — проверить некоторые свои догадки. — На трупе могут остаться улики, или же на том, чем ты ее накроешь, окажется что-то, что перенесется на труп, смажет доказательства и запутает следствие.
Она лишь улыбалась и пожимала плечами.
— Какое следствие, Адель? Какие доказательства? — Пауль оторвал взгляд от тела и перевел свои косящие глаза на меня. — Доказательства чего? Да она просто в истерике была, бежала, не разбирая дороги, оступилась, свалилась сверху и убилась. Какие тут доказательства? Все очевидно, мы все этому свидетели. И тут уж без вранья, ты ведь и сама все видела.
Я-то видела, вот только с чего девчонка вдруг подорвалась бежать? Нет, полицию вполне устроит версия, что она сумасшедшая, но я отчего-то уверена, что причина была в другом. Вот так мы сидели вокруг низенького круглого столика, я помню, кто где сидел… А потом Августа сорвалась и побежала с воплями. Что-то она увидела, но что? Или — кого? Она одна сидела лицом ко всем нам и могла видеть то, что у нас за спиной. А за спиной была стена, но я-то знаю, что здешние стены — не всегда стены в том смысле, что обычно вкладывается в это слово.
Военные-то знали, почему они не хотят съемок, да еще для «западного» телевидения, они готовились к нашей встрече как к бою. Это мы ничего не знали, сидели за столиком на сцене и рассматривали зал, не очень большой, человек на двести, а то и меньше, и краем уха ловили слова начальника Дома офицеров, который называл наши книги, говорил какие-то нужные для встречи слова. Вот я потом прикидывал: он что же, тоже не знал, что нам готовят тут психическую атаку? Скорей всего, не знал, ему приказали из штаба округа, он и позвал меня, и добросовестно книжки выставил, и какие-то работы даже обо мне разыскал…
— А с чего бы ей падать оттуда, Пауль? — Нет, нужно сеять сомнения, тем более что я и сама сомневаюсь. — Перила высокие, не скользко, да и зачем она вообще туда ринулась? Логичней было бы бежать к выходу, к двери.
Никто из присутствующих, кроме одной женщины, ни одну мою книжку не упомянет. Сразу из зала пришла записка, большая, видать, заранее заготовленная:
— Так, может, она и бежала к двери, а дверь-то заперта.
«Г-ну (гражданину) Приставкину!
— У нее элементарно не было времени на такой маневр. — Боже ж мой, это очевидно! — Мы же за ней ринулись практически сразу, так что — нет, она не бегала к двери, холл большой, она бы не успела оказаться наверху, если бы побежала сначала к двери, максимум — мы бы застали ее бегущей по ступенькам, а мы застали ее уже приземлившейся. По времени не сходится.
Что Вы писали, говорили и носили (плакаты, лозунги) до сего времени, нам в Риге известно. Прошу ответить: Вы за или против 1. Ельцина; 2. Горбачева; 3. За «бревнами» или перед «бревнами»? 4. Кто со стороны России подписал договор от 11 августа 1920 года (договор между Латвией и Россией)? 5. Вы друг Войновича или нет? Как себя чувствуете, когда Нюрка порется с кабаном (хряком, свиньей) Борькой? 6. Были ли на стадионе интерфронта 15 января?
Это очевидно же, как они не понимают?!
Сержант Стагнат Мигрантско-Оккупанческий (Кузнецов)».
— Гораздо интереснее вопрос насчет того, отчего она вдруг взбесилась. Ничто не предвещало, так сказать, — сидели, болтали… Ну, да, ситуация так себе оказалась, но и только.
Я отметил, что тон записки мне не нравится, но я на нее отвечу. И лишь произнес имя Ельцина, в том смысле, что я его поддерживаю, как маленький вихрь возник в недрах зала и, разрастаясь, донесся до сцены с шумом и громом.
— Мы обсуждали вообще-то, убить ее или оставить в живых. — Влад уселся на ступеньки и снял штиблеты. — Тесные — жуть, лучше совсем без них, потом свои кроссовки найду. Мы же все сошлись на том, что она для нас опасна, разболтает все.
Имя Ельцина военные не принимали вообще. Даже в самом начале не обошлось без злобных по отношению к нему выкриков. А далее было и того хуже.
— Ну, мы это обсуждали — но так, умозрительно.
Спросил я про «бревна», что автор имеет в виду. Я, и правда, не очень понимал, хотя догадывался, и мне популярно объяснили, что это те бревна, «за которыми хоронятся фашистские власти». Имея в виду парламент.
— Но она могла воспринять все всерьез. — Влад потянулся к ящику с инструментами. — Я вот тоже решил, что вы это все всерьез.
Такое вот начало.
Это и было всерьез, просто сейчас никто данный факт уже не признает.
А после моего объяснения про Войновича, которого я знаю .лично и которого считаю талантливым писателем, зал зашумел, загудел и тут же подскочил в рядах офицер.
— Она понимала, что это просто разговоры. — Алекс пожал плечами. — Она знала, что я не причиню ей вреда, что-то еще ее напугало.
— Вы не виляйте! — потребовал резко он. И добавил что-то уж совсем неприличное, о писателях, которые привыкли лгать. Имел в виду он Войновича или меня, или Дробот, я не понял, но ответил, что мне представлялось, что я иду на благородное собрание офицеров, а попал я на грязный базар…
Я тоже склоняюсь к тому, что напугал ее не Алекс, но мы обсуждали, убить ее или нет, вполне всерьез, и все мы это знаем.
Назревал скандал, и начальник Дома, его фамилия была, по странному совпадению, как у моей жены — Бережной, да судя по всему и человек неплохой, но и он растерялся.
— Да мало ли… Может, она голоса слышала, а может, глюк какой. Кто их знает, этих юродивых? — Пауль вздохнул. — Курить охота… Сумасшедшая она была, вот что, а что у сумасшедшего на уме — иди знай. Померещилось что-то, и все, слетела с катушек, что тут гадать-то? Учитывая, что перед этим она узнала о смерти своей тетки, а потом мы на нее слегка надавили…
— Этот товарищ не наш, — как бы в оправдание пояснил нам. И попросил задавать вопросы «без шума и по порядку».
Да, если дело дойдет до дознания, все так и скажут: что-то померещилось сумасшедшей.
Непонятно, конечно, как в такое закрытое заведение, куда и шведам запрещено ходить, попали чужие, но и далее, судя по вопросам, тут были не все «свои», не по принадлежности, а по реакции на вопросы, которые они задавали.
Но не факт, что это так и есть.
Валерий, наш дружок, сидел среди них тихо, он наблюдал, и свое скажет он позже. И скажет так: «Да, они, в общем, такие… Хотя эти поагрессивнее будут… Но, может, потому, что собрали сюда отборных, из политуправления, из газет… Я их за километр узнаю, у них оскал другой… Да они сами разоблачились, сказав про одного: „Дайте уж ему слово, он из части…“»
— Нет, ее оттуда сбросили, причем с большой силой, я думаю. Ни у кого из нас на такое действие элементарно сил бы не хватило, даже если бы мы не были все вместе на момент ее падения.
Но тот, который из части, выскажется в последнюю очередь, а эти… И, правда, они не только задавали вопросы, но сами и отвечали на них, мои ответы, как выяснилось, их почти и не интересовали.
— То есть ты предполагаешь, что в доме есть еще кто-то?
И второе, что вскоре стало ясно: они пришли с ответами, в которых не сомневались. Они пришли не слушать, а учить. И это, правда, было скорей похоже на привычку политработников.
— Думаю, да. — Я крепко сжала полированные перила. — Или же тут обитает мстительный призрак. Сами подумайте, каким образом все двери в доме вдруг оказались заперты? Людмила входила, но вряд ли она заперла двери на ключ, зачем ей это? Она не собиралась оставаться здесь или надолго задерживаться.
Большевики и среди штатских-то не особенно вслушиваются в простые речи, а у военных это просто невозможно.
— Откуда тебе знать, что она собиралась делать?
Они, судя по всему, «отрабатывали» эту встречу.
И мы быстро это поняли. Я, кажется, быстрей, чем Дробот.
Галя еще трепыхалась, один вопрос она взяла на себя, тем более, что разговор зашел о могилах фронтовиков, которые здесь осквернили. Мы осудили все эти действия, а я напомнил, что не только в Балтии, но и в России черепа и кости погибших белеют по полям, а вот в далекой Германии, в Гамбурге, я сам видел, как ухожены могилы наших воинов…
Алекс старается не смотреть на труп Августы, но напрасно.
Но и это не захотели слушать, тут же крикнули:
— Нечего нам про Гамбург! Говорите по существу!
— Да, да! Лучше скажите, как нас Ельцин предал!
— Потому что она меня наняла для определенной работы, и, когда мы сюда приехали, она очевидно торопилась покинуть дом, а потому я приму как аксиому: она ни за что на свете не осталась бы в этом доме на ночь. И когда мы вошли, она прикрыла входную дверь, но не плотно, а я и вообще ее не запирала, у меня даже ключа не было, кстати.
— Почему они так собрались ночью? Как бандюги какие?
— То есть, пока ты копалась в доме, сюда мог войти кто угодно? — Лиана вскинула брови. — Весело…
— Кому вы служите, Приставкин?
— Теоретически — да.
— Вот вы выступали по захваченному латышами телевидению, вы разве не почувствовали, что вас используют против русских?
Рояль-то не сам играет, и труп кто-то убрал. И хотя, опять же чисто теоретически, это может быть некая эзотерически окрашенная сущность, я все-таки склонна выдвигать более приземленные версии — до тех пор, пока все они окажутся несостоятельными, и тогда останется самая невероятная. И я пущу в ход тибетский котелок и пестик, мне как раз интересно узнать, реально это действует или тогда, у Вальки в квартире, была просто счастливая случайность и самовнушение.
ИЗ ЗАПИСКИ:
И я была бы рада узнать, что на нас сейчас просто охотится какой-то маньяк.
«Вам не стыдно будет, возвратясь в Россию, смотреть людям в глаза после своего выступления по телевидению?»
Отвечать практически уже не удавалось. Напрасно взывал начальник Дома, поясняя, что беседа «пошла не по тому руслу»… И призывал офицеров поговорить о литературе.
— Я попробую наладить связь.
Русло было то самое, какое им надо.
Влад избавился от смокинга, оставшись в штанах и рубашке. Надо сказать, смокинг хорош для вечеринки, но именно что традиционной вечеринки у нас пока не вышло, но я не теряю надежды.
И уже не ответы, а обвинения сыпались в мой адрес.
— Возвращайтесь в зал. — Я смотрю на остатки компании и думаю насчет послушать из-за стены. — А я переоденусь в более удобную одежду и присоединюсь к вам.
Но вдруг затихло, когда вышла женщина, думаю, что ее-то в штабе не подготавливали, потому что начала она с вопроса, она читала мою «Тучку», и ее интересует, что я сейчас пишу… Потом она стала рассказывать о себе, что работает в госпитале, часть его, хотя и так тесно, переоборудовали под детское отделение, и все потому, что республиканские власти детей военных не берут… И прописаться тоже невозможно, а в школе надо платить две тысячи рублей за учебу, именно военным, а где их при нищей зарплате взять?
— Ни за что на свете я не вернусь в тот зал! — Лиана содрогнулась. — Там же рояль…
Вот это — было правдой.
— Пока мы там сидели, рояль вел себя смирно. — Я уверена, что с роялем все обстоит до обидного просто. — Так что просто посидите там, а Влад исправит связь, и мы сможем позвонить.
Но не всей правдой. Ведь можно было бы спросить (вот только кого? Кого?), а не лучше бы совсем не держать здесь армию, или не держать такую огромную армию, и всех бы названных проблем не существовало вовсе.
— Ладно, вернемся туда. — Янек подтолкнул Лиану в сторону зала. — Нужно что-то предпринять, это не шутки.
ИЗ ЗАПИСКИ:
— Несчастный случай, очевидно же. — Пауль ревниво наблюдает за Лианой и Янеком. — Возвращаемся, да.
«Видите ли Вы тоталитаризм Народного фронта Латвии, и вызывает ли это у Вас обеспокоенность?»
— Я поднимусь наверх и посмотрю, смогу ли наладить связь. — Влад подхватил свой ящик и чемодан с ноутбуком, с сомнением посмотрел на свои босые ноги. — Но я бы для начала обулся.
Я напомнил о Владлене Дозорцеве, который выступил с обращением к фракции парламентского большинства, протестуя против ряда решений, некоторые из которых на днях отменены.
— Твои кроссовки у меня в комнате, зайди и обуйся.
Опять зал забурлил.
Его обувь осталась в той роскошной гардеробной, но я хочу поскорее оторваться от остальных. У меня есть несколько интересных версий и забавных идей.
— Пока им надо, они будут с нами заигрывать! А потом призовут нас убивать!
— Точно. — Влад кивнул. — Не ходите по одному, возвращайтесь в парадный зал, я сейчас посмотрю, что стряслось, и постараюсь что-то исправить.
— Выживать!
Обойдя тело Августы, я бросилась вверх по ступенькам. Влад поспешил за мной, гремя своим ящиком. Странно, до этого ящик не гремел, что у него там?
— С этой земли!
— Черт, моя зажигалка!
— У них в правительстве одни фашисты!
Это Алекс шарит по карманам, направляясь в сторону зала, вслед за всеми.
— Но разве не народ избрал это правительство? — спросил я.
— Ага, вот она…
— Кто вам сказал! — вскричали хором. — Вы тут не были и не знаете: их всех заставляли голосовать из-под палки! Да! Да! А военным вообще не дали пропорционального представи-тельства… Эти захватили власть именно как фашисты и творят что хотят! Вы ведь видели, что они поставили защиту из машин?
Алекс возвращается к телу Августы — видимо, там он и обронил зажигалку, и я не хочу видеть, как он деловито подберет ее, спрячет в карман и уйдет пить коньяк.
— Значит, они вас боятся? — спросила Галя.
— Скорей.
— Это нам надо их бояться… — Недавно палками одного солдата… Нам разрешено ходить с оружием, а мы не ходим… Хотя они все вооружены!
— Откуда?
Я втащила Влада в комнату и заперла дверь. Мне нужен душ, мне нужно переодеться, мне нужно…
— А мы не знаем откуда! Но мы знаем, что у них есть тайные инструкции нас убивать!
— Хочешь послушать?
— А карикатуры на нас видели? Нет, вы скажите, видели или нет? Так к какому же вы миру призываете, если они давно нам войну объявили?
— Ну, ты сам все понимаешь.
ИЗ ЗАПИСКИ:
Я отодвинула панель и ступила в узкий коридорчик. Оглядевшись, я убедилась, что ничего здесь не появилось — значит, труп Людмилы где-то еще и даст о себе знать не сегодня.
«Как бы Вы реагировали, если бы, воспитанные на лучших традициях русской и советской Армии, приняли присягу на верность Отечеству, а Родина для нас — это Советский Союз, и на протяжении последних лет постоянно находились, в том числе и семья, под шквалом оскорбле-ний, лишенные гражданских прав, а каких, Вы хорошо знаете, т. к. некоторые Ваши коллеги принимают в этом участие. А как Вы относитесь к выпадам Адамовича в адрес Армии с трибуны съезда?»
(Напечатано на машинке.)
— Вот твои кроссовки.
Напрасно начальник Дома взывал к порядку, порядка не было.
— Ага.
Но я уже, грешным делом, подумал, что и это благо, ибо они все торопились высказаться и мешали друг другу и тем облегчали, хоть частью, нашу задачу.
По узкой лестнице я спустилась вниз, к отверстию в панели. Отсюда парадный зал как на ладони. Портрет над камином слегка нервирует — не понимаю, каким образом так вышло, что Линда так на меня похожа. Версию насчет Лулу Белл в роли моей бабушки я считаю притянутой за уши, но Линда реально очень похожа на меня. Или я на нее. Не то что мы принадлежим к одному типажу, а вот реально — словно этот портрет писали с меня, и тут уж не до сомнений, учитывая, что папаша своей семьи не знал и даже ничего не предполагал о ней, в его документах не было ни одного намека на его происхождение.
— Вы тут говорите о защите демократии, — пыталась перекричать зал еще одна женщина, скорей всего жена офицера, армянка. — Абстрактно вы правы, и в книге своей правы, слабые народы надо защищать… Но кто здесь слабый народ? И что демократия? Вот они оккупировали парламент, отгородились от народа бревнами и создают свои законы против слабых, то есть, против русских, которых они сгоняют с земли… А если мы хотим здесь жить, а они нам не дают, то в чем же их демократия проявляется? Вам-то из Москвы не видно, а мы здесь от них, от их демократии натерпелись! Они даже митинга не дают собрать, на стадион загнали!
Я потом это выясню.
Но и ей, ей тоже не дали договорить.
— Так что же у вас произошло, Янек? — Лиане, похоже, хочется поругаться, воздержание от кокса дается ей с трудом. — Вы, Бурковские, всегда казались самой примерной семьей — как же вышло, что Аделина сбежала от вас и о возвращении даже слышать не хочет? Обидки какие-то у нее, что ты ей сделал?
— Маршрут троллейбуса даже изменили!
— Боюсь, это моя вина. — Янек вздохнул. — Я бы, пожалуй, выпил коньяка.