— Прости. — Джаггернаут тут же достал другой градусник и сунул его Филиппе под язык.

— Тридцать семь ровно, — сказал он спустя минуту. — Нормальная, в сущности.

Для любого мундусянина это была практически нормальная температура, но для джинн она была, конечно, крайне низкой. И Филиппа чувствовала себя отвратительно. Она прекрасно знала, в чем дело, знали об этом и мальчики, но все, не сговариваясь, решили промолчать, надеясь заронить смятение в душу гуру.

— Ваша температура должна быть ниже, — сказал Джаггернаут гуру Масамджхасаре. — Особенно учитывая, как здесь холодно.

— Допускаю, но чувствую-то я себя прекрасно. — Он сбросил с плеч шубу. — А ты уверен, что у нас не нарушена система охлаждения воздуха? Еще не хватало, чтобы кто-то из наших гостей вдруг согрелся и устроил нам тут веселую жизнь.

Тут вернулся второй санитар — с чаем. Гуру взял чашку и кивнул на какой-то сложный, вделанный в стену прибор:

— Проверьте-ка температуру в помещении.

Санитар подошел к прибору, даже постучал на случай по циферблату и пожал плечами: Температура в норме, ваша святость.

— Что это значит? — рассердился гуру. — Она не должна быть в норме! Здесь должна искусственно поддерживаться низкая температура!

— Не волнуйтесь, ваша святость, — сказал Джаггернаут. — Здесь жуткий холод. Все прекрасно, сэр.

— Кому холодно, а кому и нет, — заявил гуру. — Немедленно проверьте все приборы. Удостоверьтесь, что они работают должным образом. — Он встал, потянулся и подошел к койке Филиппы. — Что ж, гуру Филиппа. С чего начнем?

— Здесь слишком холодно, — ответила девочка. — Надо выбраться наружу, на солнце. Джинн немного похожи на ящериц. Силу им дает только тепло.

Гуру захихикал.

— Думаешь, я идиот? Если я дам тебе согреться, сам тотчас превращусь в кучку пепла. Нет, мы сделаем иначе. Ты дашь мне несколько указаний практического свойства, а потом я сам пойду наверх и попробую ими воспользоваться. Хотя, если честно, я думаю, что у меня и здесь все получится. Я вообще не ощущаю холода. Как раз наоборот. Во мне бурлит ваша молодая кровь. Пузырится, как взболтанное шампанское. Я полон энергии. Изумительное ощущение.

— Ладно, — сказала Филиппа. — Вам надо придумать слово-фокус. Одно-единственное слово, которое вы будете использовать только для применения джинн-силы.

— Понял. Вроде мантры. Помолился — и готово.

— Нет. Все не так просто. Джинн сделаны из огня. И вы должны использовать слово-фокус, чтобы сосредоточить эту огненную силу, этот жар. Ну, я ведь уже объясняла. Слово-фокус — как лупа, концентрирующая жар солнца на листе бумаги. А тут жар не солнечный, а внутренний, он существует внутри джинн. Все ваши мысли и воля должны собраться в один пучок.

— Да, да, да, — перебил ее гуру. — Я все прекрасно понимаю. Ты описываешь то, с чем я вполне знаком благодаря трансцендентной медитации.

— Выбирайте слово подлиннее, — настаивала Филиппа. — Так, чтобы вы не могли произнести его случайно. Например, во сне. Но и забывать его нельзя.

Гуру задумался.

— Так, слово… Как пароль для компьютера… Понятно… Так, так… — Он немного помолчал. — Готово. Выбрал. Что дальше?

Филиппа попыталась повернуться на койке, но ремни не давали ей даже пошевелиться.

— Знаете, если немного ослабить эти ремни, мне было бы легче вам помогать и наблюдать за тем, что у вас получится.

— Может, и ослабим. Через минуту, — сказал гуру.

Филиппа вздохнула.

— Для начала попробуйте выбрать предмет и сделать так, чтобы он исчез, — продолжила она. — Или по крайней мере уменьшился в размерах.

— Чайную чашку, — предложил гуру и поставил чашку и блюдце на тумбочку возле койки Филиппы.

— Пожалуйста, можно и чашку. Только, если не сложно, отодвиньте ее от моей головы. Джинн-сила может быть поначалу немного непредсказуема. И взрывоопасна.

Гуру переставил чашку с блюдцем на тележку и начал сверлить ее взглядом.

— В своем воображении вы должны представить отсутствие чашки и блюдца как часть реальности, — сказала Филиппа, цитируя слова Нимрода. Именно это говорил он им с Джоном, когда они только начинали пользоваться джинн-силой. — Отсутствие предмета — это некое допущение, и оно укладывается в рамки логики. Логика допускает любые возможности. Как только вы это представите, надо произнести слово-фокус. Вот на этом и сконцентрируйтесь.

— Ага, — сказал гуру, — значит, если я хочу заставить чашку исчезнуть, я просто должен ясно представить, что ее нет. А потом произнести свое слово. Так, что ли?

— Что можно представить, то можно сотворить, — провозгласила Филиппа.

Гуру улыбнулся.

— Начинаешь проповедовать не хуже меня.

— Точно, — сказал Дыббакс. — Сделал из нее идиотку.

— Не отвлекай, — велел гуру. — А то заморожу, как тех двоих.

Он кивнул на Нимрода с Ракшасом, которые по-прежнему лежали на койках в состоянии криогенного сна, точно мумии в древнем мавзолее. Вокруг них курился холодный туман, и можно было легко представить, что они недавно вывинтились из лампы или бутылки.

Нахмурившись, гуру предельно сосредоточился на чашке и блюдце. Прошла почти минута. И наконец он произнес слово. Детям показалось, что это просто сочетание звуков вроде:

— ФЕННИМОРВАКСПЛАМПЕРТОН. (Возможно, и существует слово, которое звучит как ФЕННИМОРВАКСПЛАМПЕРТОН, но ни в Оксфордском словаре английского языка, ни даже в Оксфордском словаре языков Индии такого слова нет.)

И тут — дети, конечно, не очень удивились, но сам гуру и его санитары просто обалдели — чашка и блюдце разбились вдребезги.

Гуру восхищенно рассмеялся. Казалось, он совершенно не осознавал, что страшно раскраснелся от предпринятых усилий, а весь пол в палате залит чаем. Гуру весь вспотел и выглядел словно только что пробежал марафон.

— Ну! Ты видел? — закричал он Джаггернауту, который совершенно потерял дар речи. — Ты это видел? У меня получилось! Чашка разбилась от действия джинн-силы.

— Для первого раза неплохо, — похвалила Филиппа. — Вам, безусловно, удалось воздействовать на молекулярную структуру чашки и блюдца. И все мы тому свидетели. Но мне кажется, что если вы хотите, чтобы предметы и вправду исчезали, надо составить более четкое представление о понятии «пустота». Пустота как таковая.

— Уф! Прямо как после трудной работы. — Гуру стер пот со лба.

— Вначале это и вправду нелегко, — согласилась Филиппа. — Но тут как с физическими упражнениями — надо тренироваться. Сейчас мы тренируем ту часть вашего мозга, где сосредоточена джинн-сила. Джинн называют ее нешамах. Источник джинн-силы. Благородный огонь, который горит внутри нас, как пламя в масляной лампе. — Филиппа покачала головой. — Но я не знаю, есть ли у вас нешамах. Вы ведь все-таки не такой, как мы.

— Не так хорош? Ты это хочешь сказать? — вскипел гуру. — Ладно же, юная леди, я вам сейчас такой благородный огонь устрою, век будете помнить. — Он кивнул на свою шубу, которая валялась теперь на полу. — Смотрите на шубу!

Гуру и сам наклонился и вперил взгляд в собственную койотовую шубу. Его широко открытые глаза не мигали, а морщины легли поперек лба как борозды на свежевспаханном поле. Гуру ощутимо дрожал и раздувал ноздри, точно бык, который вот-вот бросится на плащ матадора. С кончика его носа с ушей и бороды капал пот, и туманные испарения от его жаркого тела висели в стылом воздухе точно мираж в пустыне.

— Ну погодите, сейчас увидите, как она исчезнет, — шептал он. — Прямо на ваших глазах.

Вид гуру, сосредоточившего всю свою волю и силы на злосчастной шубе, был ужасен. Прошла почти минута, и Филиппа поняла, что он настолько поглощен своей задачей, что уже перестал обращать внимание на то, что его окружает. Она поймала взгляд Джаггернаута, и им обоим стало ясно, что — если он и вправду хочет им помочь — лучшего времени для побега придумать трудно.

Может, Джаггернауту и удалось бы что-то сделать, но именно в этот момент шуба начала перемещаться по полу к его ногам.

— Что ж, впечатляет, — безмятежно заметил американец. — Настоящий теле…кинез. Или как это называется, когда вещи перемещаются одной лишь силой мысли.

И тут он инстинктивно отшатнулся, потому что шуба не просто продолжала двигаться, а угрожающе, по-волчьи зарычала, и это было по-настоящему страшно. Джаггернаут нервно усмехнулся и начал тесниться к двери в лабораторию, а шуба тем временем вздыбилась и обрела отчетливую форму. Собака! Нет — койот! К счастью, Джаггернаут оказался у двери вовремя. Благодаря этой мудрой предосторожности он смог увернуться от огромного свирепого койота, который налетел на него, громко рыча и клацая челюстями. Американец, а за ним и второй санитар тут же дали деру. Койот бросился за ними — к величайшему облегчению детей, которые оставались лежать связанными.

Тем временем кожа гуру Масамджхасары приобретала странные оттенки: сначала он побагровел, потом полиловел, потом стал пепельно-серым и, наконец, совершенно, как уголь, черным. Уже одно это внушало тревогу, но дальше все стало намного хуже. Из его ушей, ноздрей и даже из-под грязных ногтей повалил дым. В следующее мгновение гуру открыл рот и — вместе с новыми клубами дыма — испустил чудовищный рев. Заодно он пнул ногой тележку, на которой лежала Королева-кобра и стоял кувшин в водой. Не разлейся эта вода, возможно, гуру мог бы вылить ее на себя и спастись, но… Пошатываясь, он побрел в дальний конец палаты и плюхнулся на стул между Нимродом и господином Ракшасом. Там он и остался, судорожно дергаясь и источая все новые клубы дыма, которые валили из-под его широкой задницы.

— Он сошел с ума! — вопил Дыббакс, стараясь, несмотря на ремни, повернуться так, чтобы получше разглядеть, что происходит с бьющимся в конвульсиях гуру.

— Не думаю, — сказал Джон. Не успел он договорить, как тело гуру окутало тонкое синее пламя, и он начал гореть, словно фитиль огромной свечи. — Похоже на спонтанное самовозгорание, я читал про это в одном журнале. Иногда люди так загораются, без всякой видимой причины.

Палату заполнила вонь паленой шерсти, и через пару секунд дети поняли, что так пахнет густая, грязная борода гуру, которую как раз объяло пламя. В ужасе, не смея отвести глаз, дети смотрели, как из горящей бороды вылетела большая навозная муха со слегка опаленными крылышками. Она шумно гудела, сожалея о своем убогом, но надежном пристанище.

— Что же тут спонтанного? — сказала Филиппа. — Сам он это и устроил. Зато выяснил, что джинн и вправду сделаны из огня. Что ж, поделом. А может, он просто слишком сильно сосредоточился на собственном нешамах. И добыл огонь в себе самом.

— Так или иначе, он труп, — сказал Дыббакс. — И будет горсткой пепла.

Поскольку гуру Масамджхасара не шевелился, а только потрескивал и плевался, точно раскаленный жир на сковородке, близнецам пришлось согласиться с Дыббаксом. Гуру был мертв.

Джон напрягся, пытаясь вывернуться из ремней. Но они были кожаные и затянуты накрепко.

— Ну, что будем делать? — спросил он.

— Остается надеяться, что Джаггернаут вернется и нас отвяжет, — сказала Филиппа.

Они подождали несколько минут и принялись звать на помощь.

Но все напрасно.

Синее пламя, охватившее тело гуру, сходилось над его головой в желтый трепещущий конус, а лицо, все еще отчетливо видное сквозь огонь, оставалось удивительно благостным и спокойным, будто он наконец достиг высшего знания. Так оно, в сущности, и было.

— Видно, придется полежать тут, погреться у костерка. — Дыббакс безжалостно рассмеялся, видя, что Филиппа старательно отворачивается от развернувшегося у них на глазах ужасного зрелища. А поскольку Дыббакс

был из тех, кто не преминет сделать безвкусное, пусть даже очевидное замечание, он добавил: — А ведь хорошо

горит, гад. В этом ему

не откажешь.

Глава 18

Спасение

Несколько долгих часов тело гуру Масамджхасары оставалось на стуле между Нимродом и господином Ракшасом и горело там медленным и ясным синим пламенем. Поскольку дети не могли сами расстегнуть ремни, которыми их привязали к койкам, большого выбора у них действительно не было — оставалось смотреть, как горит гуру, и ждать, чтобы Джаггернаут или какой-нибудь другой санитар выпустил их на волю. Но время шло, и стало ясно, что никто к ним особенно не спешит. Более того, они слышали в отдалении завывания койота. А раз эта зверюга еще на свободе, вряд ли кто-нибудь рискнет сейчас сунуться в лабораторию. Это могло бы повергнуть детей в глубокое уныние, но, по счастью, как раз в это время они обнаружили, что температура в палате постепенно повышается и Нимрод с Рикшасом, лежавшие совсем рядом с горящим телм, начинают оттаивать.

Под их койками образовались огромные лужи, и скоро весь пол лаборатории был залит водой, дети понимали, что старшие джинн скоро разморозятся и очнутся, но им ужасно хотелось поторопить события. Чтобы их друзья быстрее пришли в себя, они принялись кричать и шуметь, словно пребывания возле горящего трупа было недостаточно. Вскоре Нимрод и Ракшас начали дышать все заметнее, все глубже, и наконец Нимрод заскрежетал зубами, застонал, зевнул и открыл глаза.

— Нимрод! — окликнул его лежавший ближе всех Джон. — Как здорово! Ты проснулся!

Нимрод снова зевнул, поморгал, пытаясь убрать застившую глаза пелену, медленно сел и обхватил руками голову, явно мучаясь от нестерпимой боли.

— Закатай меня в бутылку! Как же отвратительно я себя чувствую! — произнес он. — Точно проспал сто лет. И где это я? И…

Тут он увидел рядом с собой горящего человека и мгновенно скатился с кровати.

— Что с ним случилось?

— Потом объясню, — сказал Джон. — Сначала расстегни эти ремни. Мы лежим тут привязанные уже целую вечность.

— Да, да, конечно, — сказал Нимрод, аккуратно обходя горящее тело гуру. — Прости, Джон, я вас и узнал-то не сразу, ни тебя, ни твою сестру. А это кто? Дыббакс? Верно, Дыббакс! Дети, почему вы изменили цвет кожи с тех пор, как я видел вас в последний раз? Я принял вас за азиатов.

Джон подергал головой вправо-влево, как делают индийцы во время танца, и ответил на хинди:

— Если ты принял нас за жителей Индии, так мы и вправду местные. Пока.

Пока Нимрод отвязывал детей, они наперебой рассказывали ему всю историю — с самого начала и до того момента, когда гуру Масамджхасара загорелся прямо у них на глазах.

— Глупец, — вынес свой приговор Нимрод. — Я бы заранее сказал ему, чем это кончится. Но он ведь и не подумал спросить.

Нимрод подошел к господину Ракшасу, который никак не приходил в сознание. Видно, жизненных сил у старика было уже немного.

— Такая история случилась не впервые, — продолжал Нимрод. — Мундусяне и раньше пробовали вводить себе кровь джинн. Например, был в пятнадцатом веке такой польский рыцарь по имени Полоний Ворстий. Был да сплыл. Потом еще графиня Мезенская, в тысяча семьсот тридцать первом году. Оба, конечно, загорелись, как наш гуру. Именно эти две истории и породили идею о спонтанном самовозгорании. На самом деле это полная ерунда. Никто без причины не загорается. Они загорелись из-за несовместимости джинн-крови с теми бактериями, которые в огромном количестве присутствуют в человеческом организме. Дело в том, что при размножении бактерии происходит выброс тепловой энергии, возникает высокая температура. У мундусян бактерий намного больше, чем у джинн, — и на поверхности тела, и внутри. А несколько веков назад, когда люди мылись куда реже, чем теперь, бактерий на теле было еще больше. Бактерии делают человеческую кожу очень горючей. И кровь джинн действует на нее подобно спичке. Поджигает.

— Бактерии, говоришь? — подхватила Филиппа. — Ну, тогда наш гуру был обречен. Он был жутко грязный — и ноги, и ногти. У него на коже уж точно бактерий было видимо-невидимо.

— Не забудь про бороду, — сказал Джон. — Не борода, а замусоренное птичье гнездо.

— Ну вот все и выяснилось, — рассеянно пробормотал Нимрод. Его внимание привлек какой-то предмет. Он лежал под койкой господина Ракшаса и так радужно посверкивал, что Нимрод не утерпел и полез за ним. Это была Королева-кобра, которая укатилась под койку, когда гуру Масамджхасара пнул тележку.

Филиппа положила руку на плечо господина Ракшаса.

— Нимрод, а он скоро очнется? — встревоженно спросила она. Девочка всерьез опасалась за жизнь своего мудрого друга с вечным тюрбаном на голове.

— Господин Ракшас стар. Очень стар. Глубокая заморозка в таком возрасте крайне вредна. Но, думаю, эта вещица придется тут весьма кстати. — Нимрод аккуратно протер Королеву-кобру и вложил бесценный амулет в тонкие костлявые пальцы господина Ракшаса. — Встреча с давно утраченными зубами мудрости должна ускорить его восстановление.

Не успел Нимрод договорить, как господин Ракшас открыл глаза.

— Безусловно, человек не вправе полагаться на свои глаза, если его подводит воображение, — произнес он, глядя на столпившихся у его койки встревоженных детей. — Но мне сдается, что эти трое балбачче[2] очень похожи на трех детишек, которые живут в Америке и которых я хорошо знаю.

— Это мы и есть, господин Ракшас, — сказала Филиппа. — Филиппа и Джон. И Дыббакс.

— Ты хочешь сказать, что вы — не бхикхари[3]? Это хорошо. Потому что у меня для вас никаких денег нет.

— Не волнуйтесь. Мы стали индийцами, чтобы не сильно отличаться от местных жителей.

— Это вы мудро замаскировались, — сказал господин Ракшас. — Даже леопард иногда скрывает свои пятна, чтобы остаться незамеченным. — Он искоса посмотрел на тлеющего гуру Масамджхасару. — Жаль, что этот господин так стремился на самое заметное место.

— А в итоге замаскировался под барбекю, — пощутил Дыббакс.

— Но что это? Что я держу в руках? — Господин Ракшас сел. Вздыхая, причитая и утирая слезы, рассматривал он Королеву-кобру. — Верно говорят: последний улов дня так же свеж, как первый.

— Кто бы еще понимал, что это значит, — пробормотал Дыббакс.

— Наконец я получил эту вещь, по прошествии стольких лет… — Господин Ракшас покачал головой и улыбнулся Дыббаксу. — Я уже не чаял. Это самое чудесное чудо.

— А благодарить за него надо этих детей, — сказал Нимрод. — Только сначала давайте-ка отсюда выберемся. Причем поскорее. — Он не сводил глаз с громадной трещины, которая возникла на почерневшем от копоти потолке над все еще горевшим телом гуру. — Что-то неуютно мне в этом помещении.

— Подождите, — сказал Джон. — Мы не можем уйти отсюда без мистера Джалобина. Они его тоже посадили под замок. Он наверняка где-то здесь.

— Джалобина? — удивился Нимрод. — Он же ненавидит Индию. Что он тут делает?

— Нас охраняет, — едко ответил Дыббакс.

Нимрод усмехнулся, а потом произнес свое слово-фокус:

— ФЫВАПРОЛДЖЭ!

Но ничего не случилось.

— Бесполезно, — сказал он. — Я все еще наполовину заморожен. Надо выбираться по-мундусянски. Господин Ракшас, вы способны идти?

— Да. — Ракшас, кряхтя, спустил ноги с кровати. — Но старость — слишком высокая цена, жаль платить так много за мудрость и знания, — добавил он, пытаясь подняться на ноги. Близнецы поддерживали его с обеих сторон. Похрустывая каждым суставом, старик наконец выпрямился и проговорил: — Вот в такие-то минуты я и сожалею о том, что не умер молодым. Джон! Филиппа! Позвольте мне подержаться за вас еще немного. Один шажок, другой… Теперь для меня и такая ходьба — большой подарок!

Как только старшие джинн снова облачились в изъятую у них одежду, вся компания поспешно покинула лабораторию через раздвижные стеклянные двери. Они даже не оглянулись, когда горящий труп гуру свалился-таки наконец вместе со стулом на пол и огонь, подпитанный жиром, вытекшим из толстого тела гуру, принялся пожирать стул и труп с новой яростью.



Нимрод тревожился не напрасно: из-за жара, исходившего от горящего гуру, не только растаяли замороженные джинн, но и загорелось помещение, находившееся непосредственно над лабораторией. Теперь все подземелье было заполнено едким удушливым дымом.

— Как же мы найдем тут Джалобина? — сказал Дыббакс.

— Очень просто, — ответил Нимрод и громко позвал дворецкого.

Дети тоже принялись кричать, а потом, по сигналу Нимрода, все притихли и стали вслушиваться в тишину. Дыббакс, чей слух оказался самым острым, бросился в отходивший вбок коридор.

— Сюда! — уверенно крикнул он. — Я точно что-то слышал.

Прежде чем устремиться вслед за Дыббаксом, Нимрод захватил кислородную маску и баллончик из лабораторных запасов, поскольку знал, что, в отличие от пяти джинн, Джалобин наверняка задыхается в этом дыму.

— Сюда. — Дыббакс отодвинул защелку у какой-то двери, и они очутились в помещении, которое, видимо, служило прачечной.

Дворецкий, пошатываясь, двинулся им навстречу.

— Слава Всевышнему! — кашляя и хрипя, проговорил он. — Воистину, слава Всевышнему. Я уже готовился стать копченым окороком. Или селедкой. Короче, блюдом с дымком. — Он снова закашлялся и кашлял не переставая, пока Нимрод не поднес к его лицу кислородную маску.

— Сэр? — Джалобин оторопел, наконец разглядев хозяина. — Живой! И господин Ракшас жив! Я и не чаял!

— Гуру похитил господина Ракшаса и меня прямо из гостиницы в Калькутте, — признался Нимрод. — Если б вы с детьми не пришли нам на помощь, мы, скорее всего, остались бы тут очень надолго.

— Где он? — спросил Джалобин. — Где этот безумный гуру?

— Увы, — сказал Нимрод. — Или не увы. Но он сгорел. И всех нас ждет та же судьба, если мы быстренько отсюда не выберемся.

Джалобин подхватил баллон с кислородом под свою новую руку и показал на уходивший дальше коридор.

— Думаю, выход там. Я слышал, как туда пробежала целая толпа. Примерно час назад.

— Джалобин, — сказал Нимрод. — Не могу не отметить, что у вас снова две руки.

— Да… ну… в общем, defendit numerus, — сказал Джалобин и подмигнул детям поверх кислородной маски. — Чем больше, тем надежнее, верно?

Они шли быстро — насколько позволяли силы господина Ракшаса — по задымленному коридору и, миновав несколько раздвижных дверей, наконец добрались до лифта. В отличие от подъемника, что висел над пропастью и доставлял гостей в ашрам, этот двигался не на ослиной, а на электрической тяге. Впрочем, он не работал. Дыббакс давил и давил на кнопку, но кабина все не шла. Тогда Дыббакс отправился искать поэтажный план, где был бы указан аварийный выход, но вдруг наткнулся в дыму на что-то пушистое. На полу лежал задыхающийся от дыма койот. Дыббакс взял его на руки.

— Нельзя бросать его здесь на верную смерть, — просто объяснил он. Поняв, что рядом друг, койот воспрянул духом и принялся с благодарностью облизывать лицо юного джинн. И куда только делась вся его прежняя свирепость?

— Если мы не откроем двери этой шахты… — пробормотал Нимрод. Он не договорил, но всем и так было понятно, что будет дальше. Даже джинн не могут долго дышать дымом. Да и запас кислорода в баллончике Джалобина должен был рано или поздно подойти к концу.

— ФЫВАПРОЛДЖЭ! — громко и требовательно произнес Нимрод.

И опять без толку. Нимрод вопросительно взглянул на Ракшаса, и старый джинн покачал головой, точно подтверждая печальную правду, которую Нимрод и так уже инстинктивно знал: к старику джинн-сила пока тоже не вернулась.

— Джон? Филиппа? Дыббакс? — окликнул он. — А ваша джинн-сила восстановилась?

Все трое уныло вздохнули. Хотя коридор был полон дыма, в подземелье было еще очень холодно.

— Да какой от вас от всех прок? — возмутился Джалобин и передал Нимроду кислородный баллон, к которому по-прежнему вела трубочка от его маски. — Подержите-ка, а я займусь этой дверью. С тех пор как дети подарили мне новую руку, меня не покидает странное ощущение. По-моему, я стал необычайно сильным. Когда меня скрутили прихвостни гуру, я был уверен, что легко могу поднять их обоих и хорошенько стукнуть лбами, так чтоб искры из глаз посыпались.

— Это наша работа, — гордо сказал Дыббакс. — Мы сделали вашу новую руку сильнее, чем у нормального человека. Кстати, а почему вы, собственно, не стукнули лбами этих ребят?

— Потому что один из них наставил на меня пистолет, — сказал Джалобин. — Ты еще юнец и не понимаешь, что никаким, даже могучим рукам с оружием не совладать. Я же не пуленепробиваемый.

Джалобин просунул пальцы в щель между дверями лифта и начал раздвигать их со всей своей недюжинной силы — ну точь-в-точь Самсон в храме филистимлян.

Скрип металла, похожий на скрежет натянутой до отказа якорной цепи, разносился по задымленному подземному пространству. Несколько мгновений двери лифта сопротивлялись богатырскому натиску Джалобина, а потом внезапно уступили и, уже изрядно погнутые, раскрылись, точно створки картонной коробки.

Близнецов совершенно заворожила невиданная сила, которой они сами же наделили дворецкого. Поэтому они не сразу заметили, что лифтовой кабины за дверями нет. Там была одна только щахта.

— Зря старался, — простонал Джалобин.

Но, по счастью, на стене шахты имелась металлическая лестница, по которой рабочие, видимо, лазили ремонтировать лифт. Дым уже потянуло вверх, а значит, там — свежий воздух, свобода и солнечный свет, а, главное, тепло, что для обессилевших джинн важнее всего на свете.

— Можно подняться по этой лестнице, сэр, — сказал Джалобин Нимроду, по-прежнему стоявшему возле него с баллоном кислорода в руках — Теперь мне это больше не нужно, сэр. — Он сорвал с лица кислородную маску и проворно полез вверх. — Лучше мне идти первым. На случай, если там кому-нибудь надо съездить по физиономии. — В душе Джалобин надеялся найти на вершине скалы кого-нибудь из садхаков или санитаров и хорошенько проучить их за то, что эти трусы сбежали, испугавшись пожара, и бросили его с джинн на верную погибель.

— Да, спасибо за предусмотрительность, Джалобин, — сказал Нимрод вслед дворецкому. Проводив его взглядом, он посмотрел на детей, скорчил мину и жалобно вздохнул. — Он будет козырять этой историей до конца своих дней. Только представьте! Один мундусянин спас жизни пяти джинн.

— Ну, сначала-то мы его спасли, — уточнил Дыббакс.

— Это верно, — согласился Нимрод. — Кстати, боюсь, койота придется оставить здесь. Без рук по такой лестнице не влезешь.

— А кто сказал, что его непременно надо таскать на руках? — возразил Дыббакс и накинул койота на плечи, точно шубу. — Вот так мы и полезем. Он же к этому привык. Еще вчера он и сам был шубой. Верно, приятель?

Лизнув мальчика в щеку, койот уютно обвился вокруг его шеи, и они полезли вверх вслед за Филиппой и Джоном.

Нимрод с тревогой взглянул на друга.

— Вы сможете подняться, господин Ракшас? По такой лестнице?

Старый джинн посмотрел вверх и кивнул.

— Кажется, сейчас это единственный способ продлить себе жизнь, — сказал он. — Но вы полезайте вперед, Нимрод. Я буду двигаться медленно и не хочу быть вам в тягость.

Нимрод взялся за прутья и поставил ногу на нижнюю перекладину.

— Хотите, я пока возьму Королеву-кобру? — спросил Нимрод у своего старинного друга. — Амулет тяжелый, без него вам будет легче подниматься.

— Нет, спасибо, — сказал господин Ракшас и засунул амулет под тюрбан. — С этой вещицей я теперь никогда не расстанусь.



Застрявшая на самом верху кабина лифта полностью перекрывала выход из шахты, но, к счастью для пяти джинн, одного человека и одного койота, этажом ниже оказался еще один выход. Джалобин перелез с лестницы на небольшой карниз и попробовал применить свою сверхъестественную силу и к этим дверям. Однако тут задача оказалась посложнее: Джалобину приходилось действовать со всей осторожностью, чтобы не оступиться и не потерять равновесия, поскольку падение в шахту означало заведомую гибель. Но в конце концов он преуспел и выбрался в небольшой коридор под самым святилищем. Коридорчик вел в какую-то каморку — видимо, охранный пост возле выхода на улицу. Стоявший на столе телемонитор исправно показывал заполненные дымом подземные лаборатории. Охранники наверняка видели и самовозгорание гуру, и пробуждение двух взрослых джинн. Джалобин понял, что все члены ашрама попросту разбежались, опасаясь гнева разъяренных пленников.

Он прошел через весь розовый форт к башне с подъемным устройством. Осел мирно жевал овес. От перерезанной веревки остался один огрызок, корзины нигде не было видно. На миг Джалобин испугался, что им не выбраться со скалы, но тут же вспомнил, что его хозяин как-никак могучий джинн и, согревшись на горячем индийском солнце, он легко соорудит смерч, который быстро перенесет их всех обратно в Лондон.

Поигрывая бицепсами, Джалобин вернулся к святилищу и лифтовой шахте, из которой как раз вылезал господин Ракшас. Вскоре все выбрались на улицу, под благодатное палящее солнце. Нетерпеливо потирая руки — привычка, которой он был лишен столько лет, — Джалобин сказал:

— Что ж, сэр. Теперь домой? В Лондон?

— Не сразу, — отозвался Нимрод. — Мы должны сделать небольшой крюк и попасть в Калькутту. Там в гостинице остался термос с двумя довольно опасными джинн.

— Конечно, — воскликнул господин Ракшас. — Тигры-близнецы из Сундербанса. Я о них и позабыл. Да, вы совершенно правы, Нимрод. Оставлять их там негоже.

— Тигры? — Джалобин нервно сглотнул и побледнел. — Вы сказали «тигры»?

Страх Джалобина перед тиграми был отнюдь не беспочвенным, поскольку именно тигр когда-то отгрыз и сожрал его левую руку. За тиграми такое водится.

— Не волнуйтесь, Джалобин, — сказал Нимрод. — Я уверен, что вам не о чем беспокоиться. Но давайте-ка для начала проверим, как там поживает наш термос. — Он снял телефонную трубку на столе охранника и вызвал «Гранд-отель» в Калькутте. Уладив проблему с неоплаченным счетом за гостиничный номер, Нимрод справился о термосе. Вскоре стало ясно, что в их номере ничего не было найдено. Сейф оказался пуст.

— Похоже, мы опоздали, — сказал Нимрод — Кто-то украл наших тигров-близнецов. — Он потягивался и нежился на солнышке, точно кот, чувствуя, как в каждую клетку его тела возвращается джинн-сила. По счастливым улыбкам детей и господина Ракшаса было понятно, что они тоже постепенно обретают утраченную джинн-силу. Не радовался только Джалобин.

Зато он нежно поглаживал свою новую руку.

— Послушайте, сэр, — сказал он. — Если вы не против, я предпочитаю не ехать в Калькутту. Я не жажду охотиться на тигров. Мне очень не хочется снова потерять руку. Потерять одну руку в пасти тигра — большое несчастье, но потерять две — это не что иное, как обыкновенная небрежность, которой я, как известно, не страдаю.

— Нам теперь тоже нет смысла туда ехать, Джалобин, — ответил Нимрод. — Думаю, тот, кто украл термос, уже давно покинул Калькутту. — Он засмеялся. — Жаль только, я не увижу лицо этого воришки в тот момент, когда он откроет термос. Если он не примет надлежащих мер предосторожности, его может ждать весьма неприятный сюрприз. Я прав, господин Ракшас?

— За любым преступлением следует наказание, это чистая правда, — отозвался старый Ракшас. — Но существуют такие преступления, и их весьма немного, в которых наказание заложено заранее. Таким было преступление гуру Масамджхасары. И вор, укравший термос, совершил такое же. Какому вору охота, чтобы его поймали?

Этого же не просто поймают, а еще

и съедят. Так что он будет

наказан вдвойне.

Глава 19

Покупатель, будь бдителен!

Три желания, выходящие за пределы обычной человеческой жадности. Мундусянин Олиджинус, раб предводителя ифритцев Иблиса, повторял про себя эти слова на все лады. Он бы и руки потирал в предвкушении награды, не будь они заняты термосом, который он выкрал из сейфа в гостиничном номере Нимрода в Калькутте. Так или иначе, три желания ему обеспечены! Иблис будет доволен, когда Олиджинус вручит ему термос, в котором заточены близнецы.

— Три желания, выходящие за пределы обычной человеческой жадности.

Ну, во-первых, он пожелает миллиард долларов. Или два. Два миллиарда все-таки лучше, чем один.

Олиджинус только что прибыл в Лас-Вегас из Нью-Йорка, куда он направился прямиком после возвращения из Калькутты, просто чтобы проверить, за какими такими близнецами до сих пор следят люди Иблиса в доме Гонтов на Восточной Семьдесят седьмой улице. Как и подозревал Олиджинус, они оказались не настоящими близнецами, а их двойниками. Отличить «второе я» от первого достаточно несложно — при условии, что ты готов действовать решительно и безжалостно. У двойника нет души, и это означает, что его нельзя убить. Поэтому Олиджинус, чтобы доказать, что он прав, а нью-йоркские эмиссары Иблиса заблуждаются, просто-напросто угнал желтое такси и сбил этих поддельных детей на перекрестке.

Несчастный случай на Мэдисон-авеню выглядел настолько правдоподобно, что одна из оказавшихся на тротуаре свидетельниц брякнулась в обморок. На переднем буфере, там, где тела двойников соприкоснулись с такси, даже осталась вмятина. Тем не менее тел как таковых под колесами не было, они бесследно исчезли, и Олиджинус обнаружил там лишь красноватую, похожую на клубничный джем массу. Зато, подъехав к дому Гонтов на Восточной Семьдесят седьмой улице несколько минут спустя, Олиджинус увидел обоих двойников в окне третьего этажа. Впрочем, он ничуть не удивился, а только обрадовался: значит, настоящие близнецы, без сомнения, находятся в термосе.

Олидэкинус добрался до отеля «Крез» и, не обращая внимания на сотни игроков, которые в этот ранний час уже облепили игральные автоматы в надежде на хороший куш, прошел прямо к лифту направился наверх, в пентхаус, репетируя сочи венную им историю о том, как он настиг Джона и Филиппу в Индии и использовал замечательное джинн-заклятие, которое дал ему в дорогу Иблис, чтобы заточить детей в первую попавшуюся под руку емкость.

За это время в огромном пентхаусе мало что изменилось. Из окон открывался все тот же вид на блистательный Лас-Вегас. На Иблисе была все та же черная шелковая пижама — в ней Олиджинус и видел его в последний раз. Лишь борода и ногти Иблиса заметно отросли, да крысы стали еще более жирными и мерзкими. Они яростно завизжали, когда Олиджинус вошел в спальню хозяина.

— Ба, ба, ба! — лениво произнес Иблис. — Кто бы это мог быть? Что за человеческое отродье? Уж не Олиджинус ли собственной персоной? Что ж, судя по блаженному выражению на твоем жалком лице, ты либо окончательно смирился с собственным уродством, либо припас для меня хорошие новости. Будем надеяться на второе, для твоего же блага.

Олиджинус опасливо улыбнулся, старательно игнорируя бурчание и спазмы в собственном животе. Очутившись рядом с Иблисом и его любимыми крысами, он всегда так нервничал, что хотел побежать в туалет и воспользоваться унитазом по полной программе. С этим Иблисом никогда не знаешь, чем дело кончится, даже если ты и вправду принес ему добрые вести.

— Я раздобыл их, сэр, — торжествующе объявил он и поднял вверх свой трофей, термос с заветной надписью «джинн-близнецы». — Они здесь, сэр.

— Олиджинус, не мели ерунды, — возразил Иблис. — Близнецы в Нью-Йорке. Мои люди следят за ними двадцать четыре часа в сутки.

— Нет, сэр. В Нью-Йорке живут их двойники. Я это подозревал, но чтобы окончательно удостовериться, специально украл такси и задавил их обоих на полной скорости. В лепешку. — Он пожал плечами. — А несколько минут спустя близнецы были дома, живехонькие. Скакали и веселились, словно ничего не случилось. Я сам видел.

— Занятно излагаешь, — недоверчиво сказал Иблис. — Так ты, значит, использовал джинн-заклятие, которому я тебя обучил?

— Да, сэр, — солгал Олиджинус.

Иблис осклабился. И эта медленная, жестокая улыбка была еще страшнее его обычного угрюмства.

— Олиджинус, — произнес он, — ты почти убедил меня, что для твоего бессмысленного и никчемного существования есть высшее предназначение. Давай сюда свой термос.

Иблис повелительно махнул рукой. Олиджинус приблизился к кровати, но как только он склонился перед хозяином, чтобы вручить ему флягу, одна из крыс, та, что любила Иблиса больше всех других, вдруг приревновала и набросилась на Олиджинуса, норовя вонзить зубы ему в шею. Тот невольно отпрянул и выпустил термос из рук.

— Нет! — взревел Иблис неестественно громким голосом, и из его тела вырвалось пламя испепелив на своем пути всех крыс до единой. Стена огня остановилась всего в нескольких сантиметрах от Олиджинуса. Крыса, которая одной миллисекундой ранее метила ему в шею, с унылым глухим стуком, точно обугленная черствая булка, грохнулась об пол. В ту же самую миллисекунду Иблис стряхнул с себя еще дымящихся крыс, вскочил и подхватил термос, выпавший из рук Олиджинуса.

— Со спортом ты явно не в ладах, Олиджинус, — заметил Иблис.

— Простите, сэр, — покаянно сказал Олиджинус. — Но эта крыса! Она хотела меня сожрать.

— Что ж, о вкусах не спорят, — сказал Иблис, не сводя глаз с термоса. Он прошел по мраморному полу в другой конец комнаты и поместил термос под чувствительную линзу стоявшего на баре устройства для считывания инфракрасных изображений. Покрутив настройки видоискателя, он увидел две неясные темно-красные фигуры, которые метались вверх-вниз по стеклянной колбе внутри термоса.

Иблис издал низкий сладострастный стон.

— Счастье, — пробормотал он. — Радость, удовольствие, блаженство, благодать, экстаз, эйфорию испытываю я от одной лишь мысли… — Он ласково, почти нежно погладил термос и добавил: — Отважный, стойкий сосуд! Подумать только, каких ужасных детей ты отважился принять в свое чрево!

Затем, оторвавшись от видоискателя, он снова наставил сверлящий взгляд на Олиджинуса.

— Ты неплохо поработал, — сказал Иблис, и в голосе его слышалось удивление. — Для мундусянина очень даже неплохо. Вообще-то я обыкновенно не держу обещаний, которые даю представителям низших форм жизни, таким, как ты, Олиджинус. Но и радость такая случается нечасто! Теперь я могу вдоволь поизмываться, покуражиться над этими мерзкими, гадкими, ужасными тварями, которых я так ненавижу и презираю. Так что я щедр сегодня, Олиджинус. Говори, чего ты хочешь в награду. Желаешь улучшить свой интеллект? Или только потребуешь непристойную сумму денег?

Под немигающим взглядом хозяина Олиджинус неловко переминался с ноги на ногу.

— Вы ведь упоминали три желания, сэр? — произнес он. — Вот ваши точные слова, сэр: «Три желания, выходящие за пределы обычной, то есть беспредельной, человеческой жадности».

— Да, думаю, ты прав, — кивнул Иблис. — Так, значит, ты решил попросить денег, верно? Что ж, я ничуть не удивлен. Спросишь почему? Да я устал удивляться! Раньше меня всегда потрясало, что мундусяне, заработавшие три желания, не просят джинн дать им побольше ума. Или харизмы. И то и другое намного полезнее, чем деньги. Деньги — ничто, Олиджинус. Деньги вообще ничто. Уж поверь. Это просто числа и бумажки.

— Деньги — это мое первое, но не единственное желание, сэр, — сказал Олиджинус.

— Начинай, не тяни! Излагай свое первое желание. — Иблис поглядел на часы. Он терпеть не мог выполнять мундусянские желания. Неописуемая скука.

— Я хочу стать смертельно богатым, сэр.

Остроумец Иблис тут же стал прикидывать, как бы довести Олиджинуса до смерти, скинув ему на голову пачки денег. Но потом передумал, причем исключительно из эгоистических соображений. Олиджинус может ему еще понадобиться.

— Уточни сколько, — терпеливо потребовал он. — На всякий случай было бы неплохо знать, какую сумму ты имел в виду.

— Я хочу пять миллиардов, — сказал Олиджинус.

Иблис немного подождал — вдруг Олиджинус назовет не доллары, а какую-нибудь другую валюту, но тот молчал, и джинн, щелкнув пальцами в воздухе, произнес:

— Готово. Пять миллиардов долларов.

В руке у него, откуда ни возьмись, оказался листок, который он вручил растерявшемуся слуге.

— Это подтверждение из офшорного банка на Ямайке, где на твое имя положена сумма в пять миллиардов долларов.

Иблис умолчал только об одном: доллары были ямайские, а они намного дешевле долларов США. На самом деле ямайский доллар стоит почти в семьдесят раз меньше американского, а это означало, что пять миллиардов долларов бедняги Олиджинуса стоили всего 74 миллиона долларов США, так что по американским стандартам миллиардером Олиджинуса назвать будет трудно. Иметь пять миллиардов ямайских долларов, конечно, тоже неплохо, но… Разумеется, Иблис мог с такой же легкостью подарить ему американские доллары, но — не смог отказать себе в удовольствии. Обманул. Уж очень он любил дурить и обманывать глупых людишек. Собственно, поэтому ифритцы и держат казино: их хлебом не корми — дай кого-нибудь обдурить.

— Спасибо, сэр, — сказал Олиджинус, изучая сумму, выведенную на банковском документе.

— Ну, а твое второе желание?

— Я хотел бы стать более притягательным, сэр.

— Ты и вправду испытываешь мое терпение, Олиджинус! Ты сам-то понимаешь, что говоришь? — Иблис тяжело, страдальчески вздохнул. Он представил, как превратит Олиджинуса в магнит, который будет притягивать разные металлические предметы, и как в этого идиота изо всех углов, точно пули, полетят куски металла. Но джинн сжалился и на сей раз. — Формулируй свои желания повнятнее. И поосторожнее. Иначе я не отвечаю за результат. Так что будем притягивать? Железки? Ты хочешь быть магнитом?

— Нет, сэр. Я хочу притягивать женщин.

— Тогда так и скажи.

— Я бы хотел быть более притягательным для женщин, сэр.

Иблис снова щелкнул пальцами в воздухе.

— Готово, — сказал он.

Олиджинус повернулся к висевшему на стене зеркалу.

— Но я выгляжу точно так же, — разочарованно протянул он.

— Поверь, — сказал Иблис, — женщины слетятся на твои пять миллиардов долларов, как мухи на мед. Ну а какое третье желание?

Олиджинус нахмурился, заподозрив обман, но с таким, как Иблис, разве поспоришь? Кстати, хозяину вся эта процедура с желаниями явно наскучила — не важно, какими успехами заслужил их его слуга.

— Я хотел бы иметь талант, сэр, — произнес Олиджинус. — Хоть какие-нибудь достоинства.

— Браво, — сказал Иблис. — Ты удивляешь меня, Олиджинус. Талант! Поскольку у тебя самого ни талантов, ни достоинств нет, выбор из бесконечного списка может затянуться. Однако я должен спешить. У меня назначена встреча с этими детьми и бутылкой серной кислоты.

— Зачем кислота?

— Чтобы капать в термос, разумеется. — Иблис улыбнулся. — По одной капле… Итак, талант. Каким талантом ты желаешь обладать? Хочешь быть душой компании? Ну, для тебя это слишком. Талант творить зло? Это у тебя, похоже, и так имеется. Талант поддерживать беседу? Мне бы, пожалуй, понравилось такое качество в мундусянине.

— Мне бы хотелось стать по-настоящему блестящим пианистом, сэр, — сказал Олиджинус. — Я всегда хотел играть на фортепьяно.

— Превосходный выбор. Это талант, который в моих глазах действительно имеет ценность. Кстати, тебе повезло. Пожелай ты играть на гитаре, я бы убил тебя на месте, поскольку терпеть не могу тренькающих на гитаре балбесов. Я уже устроил крушения множеству самолетов, только потому что в списке пассажиров значились эти чахлые юнцы с гитарой наперевес.

Иблис щелкнул пальцами в третий раз. В углу комнаты появился огромный концертный рояль. Джинн жестом пригласил Олиджинуса сесть за инструмент.

— Что прикажете играть, сэр?

— Теперь ты умеешь играть любую музыку. Так что играй, что тебе самому по душе, — сказал Иблис, а про себя пожелал послушать «Экспромты» Шуберта.

— Хорошо, сэр. Я буду играть «Экспромты» Шуберта.

— Прекрасный выбор, — кивнул Иблис.

Он уже предвкушал, как объяснит этому остолопу, что его денежки так и будут лежать на Ямайке до скончания века, если Олиджинусу придется по-прежнему служить у Иблиса, так что третье желание стоило потратить на то, чтобы Иблис отпустил его на все четыре стороны. А так у него одна участь: подай, принеси, пшел вон, поиграй на рояле. Но над Олиджинусом он поизмывается потом. Сначала он с наслаждением изничтожит близнецов Гонт. Будет добавлять кислоту медленно, очень медленно, по одной капле, будет смаковать их страдания. Ну все, пора. Он взял термос в руки.

— Эй, вы, — громко сказал он. — Джон и Филиппа! Как же я рад нашей новой встрече. Только на сей раз тут нет дяди Нимрода и спасти вас некому. Да и я на сей раз не намерен проявлять снисхождение, как во время нашей прошлой встречи. — Ничего не услышав в ответ, он добавил: — Ну что, мариды? Что скажете? Почему не хамите? Вы меня разочаровали. — Иблис рассмеялся. — Ничего, голоса-то у вас скоро прорежутся. О пощаде молить будете.

По-прежнему ничего не слыша, Иблис сдвинул брови. Какое же удовольствие издеваться над врагами, если они при этом не стонут и не корчатся в муках? Жутковато ухмыльнувшись, Иблис принялся неистово трясти термос — как победитель гонки Гран-при бутылку шампанского.

— Вот. Надеюсь, станете немного посговорчивее, — удовлетворенно сказал он и прижал к термосу ухо. — Эй, вы там что, языки проглотили? Ну ладно, пеняйте на себя!

Иблис произнес имена близнецов и свое слово-фокус — ТЕТРАГРАММАТОНИТ. Рассчитывая, что он полностью подчинил детей своей воле, он открыл термос и поставил его на пол. Но, к его величайшему удивлению, ничего не случилось. Дыма не было. И близнецы наружу не выскочили.

Значит, термос пуст? Иблис смерил Олиджинуса, уверенно и самозабвенно игравшего Шуберта, убийственным взглядом. Он собрался было обвинить слугу во вранье, но вспомнил, что сам видел инфракрасное изображение двух джинн, которые двигались во внутренней колбе термоса.

— Я знаю, вы внутри, — сказал он резко. — Выходите, или через пять секунд я начинаю лить в термос серную кислоту.

И тут из термоса повалил дым. Не будь Иблис так доволен собой, он бы понял, что для двух детей дыма, пожалуй, многовато. И он был намного темнее, чем следовало. Когда из бутылки или лампы выбираются мариды, дыму полагается быть белым, а облако, поднявшееся над термосом и быстро разделившееся на два облака поменьше, было почти черным.

— Вывинчиваетесь? — сказал Иблис. — Ну вот и славно.

Предводитель ифритцев по-прежнему не подозревал, что его планы могут нарушиться самым неожиданным образом Он знал, что, даже действуя вдвоем, эта малышня никогда не сможет одолеть его, Иблиса, одного из самых могучих джинн на свете. Поэтому он вел себя слегка беспечно.

— Если вы будете хорошо себя вести, может, я и не стану растворять вас в кислоте или заживо хоронить в пустыне. Но смягчение приговора надо заслужить.

Выпущенные из своей тюрьмы-термоса, два джинн-тигра выжидали, прежде чем принять свое истинное обличье. Они страдали от мучительного похмелья, жажды и безумного голода, не говоря уже о только что перенесенной встряске, и были готовы мстить, кроваво и страшно. Но, ощутив присутствие мощного джинн и поняв, что он принял их за кого-то другого, они выбрали наилучшую тактику — решили застать его врасплох.

— Вы опять испытываете мое терпение! — произнес Иблис, поскольку два облака дыма все медлили и никак не становились близнецами Гонт. — Ладно же! Но не говорите потом, что я вас не пре дупреж…

Он так и не успел договорить. На него разом накинулись сразу два громадных черных тигра, каждый чуть не полтонны весом и ростом с лошадь. Один из них вонзил клыки в руку Иблиса, а другой уже раскрыл пасть, чтобы откусить ему голову. От неожиданности Иблис даже не успел сосредоточиться и применить джинн-силу. Рыча и ревя, хищники трепали Иблиса и, возможно, вовсе бы его убили, но тут их внимание привлек перепуганный Олиджинус. Увидев, что происходит с хозяином, он не бросился ему на помощь. Напротив — он бросился к лифту. Но Иблиса его трусость спасла, поскольку первый джинн-тигр выпустил из пасти руку ифритца и в один прыжок настиг мундусянина.

— Не ешьте меня, я — просто пианист! — вопил Олиджинус, но тигр уже отхватил ему ногу. А потом перекусил шею.

Оставшись один на один с другим тигром, Иблис улучил секунду, чтобы вздохнуть и произнести слово-фокус. Оставив свое безнадежно растерзанное тело хищникам, дух Иблиса быстро покинул пентхаус и спустился по черной лестнице в казино отеля «Крез», где у игральных автоматов сидели сотни мужчин и женщин.

И там, придя в себя от потрясения, Иблис

принялся выбирать для себя

новое тело.

Глава 20

Размышления напоследок

Пришло время покидать розовый форт и опустевший теперь ашрам. Пришло время лететь домой.

Но в каком направлении? На восток или на запад? Если лететь из Лакхнау в Нью-Йорк в восточном направлении, Палм-Спрингс вместе со всей Калифорнией окажется как раз по дороге. А если лететь из Лакхнау на запад, на пути к Нью-Йорку окажется Лондон. Решающим фактором в этом вопросе стала мама Дыббакса, Дженни Сахерторт. Нимрод ужасно разволновался, узнав, что она до сих пор не представляет, где находится ее сын и жив ли он вообще. Поэтому джинн договорились, что Нимрод, господин Ракшас и Джалобин полетят на запад, в Лондон, а дети сделают себе отдельный смерч — рейсом до Нью-Йорка через Палм-Спрингс, чтобы доставить Дыббакса матери в целости и сохранности.

— Дыббакс, твоя мама себе, наверно, места не находит, — корил мальчика Нимрод. — Бедняжка и это после всего, что ей пришлось пережить! Джон и Филиппа тоже поступили не лучшим образом, но по крайней мере, благодаря двойникам, их мать не беспокоилась, пока они шастали по Индии.

— У нас в Палм-Спрингс ангелов как-то не наблюдается, — сказал Дыббакс. — Или они хорошо замаскировались. Во всяком случае, я не знаю ни одного, который согласился бы сотворить для меня «второе я». — Он горько улыбнулся. — Если, конечно, существует первое. Теперь я уже ни в чем не уверен. А вообще эта, как вы говорите, «бедняжка» сама виновата. Так что, наверно, заслужила. Нимрод смолк и задумался.

— Да, понимаю… — смущенно сказал он. — Ты про это.

Он так произнес слово «это», что близнецы поняли, что дядя об «этом» все знает, независимо от того, что «это» такое. И им очень захотелось выяснить, что же «это» могло быть.

— Значит, ты считаешь, что виновата она?

— Не только я, — ответил Дыббакс. — Многие. А вы считаете иначе?