Роман Злотников, Юлия Остапенко
Арвендейл. Нечистая кровь
© Злотников Р., Остапенко Ю., 2018
© Оформление ООО «Издательство «Э», 2018
* * *
Сьюзен Коллинз
ГРЕГОР И СМУТНОЕ ПРОРОЧЕСТВО
ЧАСТЬ 1
ПАДЕНИЕ
ГЛАВА 1
Грегор долго стоял у окна, упершись лбом в стекло, так долго, что на лбу остался след. Наконец он потряс затекшими руками, прогоняя противные мурашки и сдерживая рвавшийся из груди отчаянный вопль. Такой вопль, должно быть, издавал пещерный человек в момент опасности: убегая от саблезубого тигра, или когда у него гас костер, и он оставался дрожать от холода во мраке ночи. Набрав побольше воздуха, Грегор даже чуть было не открыл рот, но поборол себя и с тяжелым вздохом вновь повернул голову к окну.
Тут хоть вой, хоть головой о стену бейся, это ничего не изменит. Все будет в точности таким, как сейчас: и жара, и скука, и это бесконечное лето, с такими безнадежно долгими днями.
Можно, правда, разбудить Босоножку, двухлетнюю сестренку, чтобы было не так тоскливо, но лучше все-таки дать ей поспать подольше. Ей-то хорошо — она спит в комнате с кондиционером, вместе с семилетней Лиззи и бабушкой. В их квартире это единственная комната с кондиционером. В особенно жаркие ночи Грегор с мамой тоже там спят, положив на пол матрасы, но, сказать по правде, впятером им душновато.
Грегор достал из холодильника кубик льда и протер лицо, затем задумчиво сунул льдышку в рот. Во дворе у мусорного бака возился бродячий пес. Вот он встал на задние лапы, перевернул бак и увлеченно принялся рыться в вонючей помойке. Грегор заметил две тени, выскользнувшие из бака и юркнувшие под дом, и поморщился. Крысы. Они всегда вызывали у него отвращение.
Не считая пса, двор был абсолютно пуст. Обычно там шумно и многолюдно из-за детей, играющих в мяч, прыгающих на тарзанке и качающихся на скрипучих качелях. Но сегодня утром автобус увез их в лагерь — всех, от четырех до четырнадцати. Всех, кроме Грегора.
— Прости, малыш, мне очень жаль, но ты не сможешь поехать, — сказала мама несколько недель назад. Ей действительно было жаль — это читалось на ее лице. — Кто-то должен присматривать за Босоножкой пока я на работе, ты ведь знаешь, бабушке это уже не под силу.
Разумеется он знал. Весь этот год бабушка была как будто не в себе, путала реальность со сном. То вела себя как обычно, а то вдруг называла его почему-то Саймоном и разговаривала с ним так, будто он вовсе не Грегор. Интересно, кто этот Саймон?
Раньше все было иначе. Мама тогда работала неполный день, а у папы, который был преподавателем, на летние месяцы приходился отпуск. Вот кто мог бы остаться с Босоножкой и заниматься с ней хоть целое лето.
Но папа однажды ночью внезапно исчез, и жизнь Грегора резко переменилась. Теперь Грегор стал старшим и единственным в семье мужчиной, и обязанностей у него появилось выше крыши. Кроме всего прочего, еще и присматривать за маленькой сестренкой.
Так что ему ничего не оставалось, как сказать в ответ:
— Окей, мам, все нормально, лагерь — это для малышни! — и пожать плечами, показывая, что в свои одиннадцать он уже туда особо и не рвется.
Но маму волновало кое-что еще:
— Скажи мне, ты хочешь, чтобы Лиззи осталась с тобой? Для компании? — спросила она.
На лице Лиззи отразилась паника, а глаза наполнились слезами, и тогда Грегор поспешно ответил:
— Да нет, зачем же. Пускай едет. Нам с Босоножкой и вдвоем будет весело!
Ну да. И вот они вдвоем. А ему совсем не весело. И что веселого в том, чтобы провести целое лето с двухлетней сестрой и бабушкой, которая временами думает, что тебя зовут…
— Саймон!
Это бабушка позвала его из спальни.
Сдерживая улыбку, он потряс головой:
— Иду, бабуля! — и с хрустом разжевал еще не растаявшую льдышку.
Золотые лучи солнца заливали комнату. Бабушка лежала на кровати, укрывшись тонким лоскутным одеялом. Каждый его лоскуток был из ткани платья, из тех, что она когда-то носила. При ясном уме она рассказывала Грегору о своих лоскутках: «Вот это, в горошек, я надела на выпускной моей кузины Люси, когда мне было одиннадцать… вот этот, лимонно-желтый — от моего воскресного платья… а этот белый — от свадебного… Не веришь?»
Сегодня, однако, ум ее ясным не был.
— Саймон, — сказала бабушка, повернув к нему радостное лицо, — ты, кажется, забыл свой сверток с обедом. Как тебе там, в поле-то, без еды!
Бабушка выросла на ферме в Вирджинии и приехала в Нью-Йорк, уже выйдя замуж за дедушку. Видимо, в душе она так и не привыкла к городу и городской жизни. И Грегор порой втайне радовался тому, что в своих мыслях она теперь может туда вернуться. И даже слегка завидовал. Скучно же сидеть все время в четырех стенах! Автобус, должно быть, как раз подъезжает к лагерю, и Лиззи с остальными ребятами…
— Ге-го! — прозвенел тоненький голосок. Кудрявая головка показалась над решеткой детской кроватки. — Котю туда!
Босоножка вынула изо рта мокрый изжеванный хвост плюшевой собаки и протянула обе ручки к Грегору. Он высоко поднял сестренку и шумно подул прямо в красную пижамную клубничину на ее животике. Она зашлась радостным смехом, и плюшевая собака, которую Босоножка держала в руке, упала на пол. Грегор поставил сестру и поднял игрушку.
— Не забудь шляпу! — наставительно сказала бабушка из своей Вирджинии.
Грегор тронул ее за руку, пытаясь напомнить, где она на самом деле:
— Бабушка, хочешь выпить чего-нибудь холодненького? Как насчет рутбира?
Этот сладкий шипучий напиток из трав и кореньев у них в семье просто обожали.
— Рутбир? — засмеялась бабушка. — Сегодня что, мой день рождения?
Что тут ответить?
Грегор сжал ее руку, поставил на пол Босоножку и громко сказал:
— Я сейчас!
А бабушка все продолжала хохотать. «Рутбир!» — повторяла она, утирая слезы.
На кухне Грегор налил стакан рутбира, а для Босоножки приготовил бутылочку с молоком.
— Хоёдное! — сказала девочка, прижимая бутылочку к щеке.
— Да, отличное холодное молоко, — подтвердил Грегор.
В дверь постучали, и от неожиданности Грегор вздрогнул.
Глазком у них в семье никто не пользовался уже сто лет.
— Кто там? — спросил Грегор через дверь.
— Это миссис Кормаци, дорогой. Я обещала твоей маме прийти к четырем, проведать бабушку!
Грегор как раз вспомнил, что его еще ждет куча нестиранного белья. По крайней мере у него будет повод выйти из квартиры.
Он открыл дверь и впустил миссис Кормаци, всю оплывшую от жары.
— Привет, парень! Ну разве это не ужас? С трудом переношу такую дикую жару! — Она ввалилась вся красная, вытирая лицо несвежим носовым платком. — О, как приятно! Это мне? Какая прелесть! — и прежде чем он успел ответить, она уже жадно пила рутбир, так жадно, будто путник в пустыне, дорвавшийся до воды.
— Еще бы! — промямлил Грегор и направился на кухню за новой порцией.
Он не очень-то жаловал миссис Кормаци, но сегодня, увидев ее, почувствовал облегчение.
«Чудесно. День первый, и я отправляюсь в увлекательное путешествие в прачечную, — подумал Грегор. — К концу лета я, наверно, буду визжать от восторга, когда мама попросит меня оплатить счет за телефон».
Миссис Кормаци протянула стакан — за добавкой.
— Ну, и когда ты наконец позволишь погадать тебе на картах таро, мистер Нет? Ведь я хочу сделать тебе подарок!
Миссис Кормаци брала за гадание десять долларов. «Но для тебя — бесплатно!» — твердила она Грегору. Грегор не соглашался — он догадывался, что если согласится, миссис Кормаци замучает его бессмысленными вопросами. Вопросами, ответы на которые он не знал.
Вопросами об отце.
Он буркнул что-то про прачечную и стал собирать белье. Можно было не сомневаться, что колода у нее всегда с собой, наготове.
В прачечной Грегор принялся сортировать белье. Белое, темное, цветное… А что, интересно, делать с трусиками Босоножки в черно-белую полоску? Наконец, приняв решение, он бросил их в кучку темного белья, хоть и не был уверен, что поступил правильно.
По правде сказать, вся их одежда была какого-то неопределенного цвета — и не оттого, что ее стирали, не отделив белое от цветного, а от ветхости. Шортами Грегору служили обычные брюки с отрезанными по колено штанинами, а футболок было раз два и обчелся, и те прошлогодние. Но какая разница, если все лето ему придется торчать в четырех стенах?
— Мятик! — огорчилась Босоножка. — Мятик!
Грегор сунул руку между сушилками и выудил старый теннисный мяч, укатившийся от Босоножки. Стряхнув с мяча пыль, кинул его сестренке. И Босоножка побежала за ним, словно маленький щенок.
«Какая же она грязнуля! — снисходительно улыбнулся Грегор. — Чумазая, пыльная, грязь к ней как будто липнет».
На лице и платьице Босоножки красовались остатки обеда, яичного салата и шоколадного пудинга, а ручки она себе разрисовала фиолетовым фломастером, и Грегор не представлял, чем его теперь оттирать.
Босоножка вернулась к нему с мячиком, волосы у нее были теперь почему-то все в пуху, а лицо светилось от радости.
— Чему ты так радуешься, Босоножка? — спросил Грегор.
— Мятик! — и сестренка боднула его головой в колени.
Грегор кинул мячик в проход между стиральными машинами и сушилками, а Босоножка, забавно топая, побежала за ним.
Играя с сестренкой, Грегор все пытался вспомнить, когда он-то в последний раз радовался, как сейчас радовалась Босоножка. За последние два года набралось совсем немного. Когда школьный оркестр пригласили выступить в Карнеги-холле. Это было здорово. Он даже исполнил короткое соло на саксофоне. Вообще, когда звучит музыка, мир вокруг меняется. Грегору порой казалось, что черные значки на партитуре уносят его в какой-то совсем другой мир…
Участвовать в соревнованиях по бегу тоже было классно. Когда мчишься вперед, что есть силы ускоряясь, все твои горестные мысли буквально вылетают из головы.
Но если быть честным, по-настоящему счастливым Грегор не чувствовал себя уже давно. «А точнее — два года, семь месяцев и тринадцать дней», — подумал он. Он не вел подсчет — точная цифра сама всплыла перед глазами. Словно какой-то внутренний калькулятор постоянно подсчитывал, сколько времени прошло с момента исчезновения отца.
Босоножка-то может чувствовать себя счастливой. Она еще не родилась, когда это произошло. Лиззи было всего четыре года. А ему, Грегору, восемь, и он все прекрасно помнил: панику, звонки в полицию и то, что там никого не впечатлил факт исчезновения среди бела дня отца семейства. В полиции были уверены, что отец просто сбежал от них. И даже предполагали, что здесь замешана другая женщина.
Но это не могло быть правдой.
Грегор хорошо помнил, как отец любил маму, любил его и Лиззи, как ждал появления на свет Босоножки.
Разве мог отец взять и исчезнуть, никому не сказав ни слова?
Грегор не хотел верить, что тот просто предал их и никогда уже не возвратится.
«Разве что, — шепотом сказал он себе, — разве что… если его уже нет на свете».
И ему стало нестерпимо больно.
Нет, это неправда! Это не может быть правдой. Отец вернется, потому что… потому что ЧТО? Потому что он, Грегор, так сильно этого хочет?
«Нет, — подумал Грегор, — потому что я это чувствую. Я знаю: он вернется».
Стиральная машина остановилась, и Грегор принялся перекладывать белье в сушилку.
«Но когда вернется, он должен будет все объяснить. Все-все! — и Грегор в сердцах хлопнул дверцей. — У него должна быть очень веская причина! Ну, положим, ударился головой и забыл, кто он. Или похитили инопланетяне».
Инопланетяне часто похищают людей. Про это по телевизору показывают. Может, с папой так и случилось?
Грегор не раз прокручивал в голове всевозможные варианты, но ни с кем из домашних эту тему не обсуждал. Почему-то дома все пребывали в молчаливом убеждении, что отец вернется. А соседи думали, что он просто сбежал. Но взрослые вслух об этом не говорили, а уж тем более дети — ведь многие сами жили только с одним из родителей. Зато чужие порой спрашивали, где отец, и первое время Грегор пытался им что-то объяснить, но уже через год стал сообщать интересующимся, что родители развелись и отец уехал в Калифорнию. Да, это была ложь, но люди в нее охотно верили, а истина никого, похоже, не интересовала, какой бы она ни была.
«А когда он вернется, мы…» — Грегор произнес это очень тихо и замолчал на полуслове. Он чуть не нарушил правило. Он не должен думать о том, как все будет, когда папа вернется. А поскольку тот мог вернуться в любой момент, Грегор, по сути, запрещал себе думать о будущем. Он боялся, что если станет мечтать о чем-то конкретном — к примеру о том, что папа вернется к Рождеству или что папа возьмется готовить его к соревнованиям по бегу, — этого никогда не случится. И потом, чем слаще было мечтать о будущем — тем труднее возвращаться в настоящее. Вот откуда взялось это правило. Грегор жил только настоящим, мысли о будущем он от себя гнал. Конечно, Грегор понимал, что его система далеко не безупречна, но не мог придумать ничего получше, и так он проживал каждый свой новый день.
Грегор вдруг понял, что не слышит возни и беготни Босоножки. Он оглянулся по сторонам и с тревогой обнаружил, что и не видит ее. И тут же в глаза ему бросилась стоптанная розовая туфелька, валяющаяся возле последней в ряду сушилки.
— Босоножка, ну-ка вылезай! — крикнул Грегор.
Надо быть внимательнее — здесь электричество, а ей вечно все нужно потрогать.
Поспешая к туфельке, Грегор услышал металлический скрежет и смех сестренки.
«Ну вот, она уже что-то у сушилки отвинтила!» — ужаснулся Грегор и ускорил шаг.
Добежав до противоположной стены, он увидел странную картину. Металлическая решетка вентиляционной трубы была открыта и болталась на двух ржавых петлях. Босоножка же с любопытством заглядывала в открывшуюся пустоту. С того места, где стоял, Грегор мог видеть лишь черное зияние. Потом оттуда вдруг протянулся какой-то шлейф… Пара? Дыма? Тумана? Непонятно. Вырвавшись из отверстия, туман клубился вокруг Босоножки, словно затягивая ее в трубу. Она же с любопытством протянула к нему ручки и послушно наклонилась вперед.
— Стой! — заорал Грегор и бросился к сестре, но маленькую фигурку уже втянуло в зияющее чернотой отверстие.
Не раздумывая ни секунды, Грегор тоже нырнул туда головой вперед. И металлическая решетка со скрежетом захлопнулась у него за спиной. Еще не успев осознать, что произошло, он уже падал куда-то, падал все ниже и ниже, в черную пустоту.
ГЛАВА 2
Кувыркаясь в воздухе, Грегор попытался сгруппироваться, чтобы при приземлении не упасть на Босоножку. Но до приземления, похоже, было далеко, и он все летел куда-то вниз. Странно, ведь прачечная в подвале. Куда же они провалились?
Клубы пара — или дыма — становились все плотнее и излучали слабый свет. Грегор мог видеть лишь на расстоянии вытянутой руки. Он тщетно пытался нашарить хоть какую-то опору, но руки по-прежнему натыкались на пустоту. Движение вниз было таким стремительным, что его футболка надулась пузырем.
— Босоножка! — отчаянно звал Грегор, и собственный крик эхом отражался от невидимых стен. «Но должен ведь быть у этого конец!» — подумал он и снова крикнул: — Босоножка!
Откуда-то снизу раздался звонкий смех:
— Ге-го, иди сюдя-я-я-я!
«Небось, решила, что катится вниз с высокой горки или что-то вроде того, — догадался Грегор. — Хорошо хоть не испугалась».
Зато он испугался за двоих. Какой бы ни была дыра, в которую они падали, должно же быть у нее дно. И их полет в пустоте должен когда-то закончиться.
Но время шло, а они все падали. Грегор не мог определить, сколько прошло времени, но длилось это уж слишком долго. И ему хотелось, чтобы поскорее наступил этому конец — и они упали куда-нибудь, хоть в воду, хоть на камни — или на песок.
Все происходило как в кошмаре, который время от времени его посещал. Ему снилось, что он стоял на крыше своей школы, на самом ее верху — там, где меньше всего хотел бы находиться. А потом шел по краю, жесть под его ногами вдруг становилась мягкой и податливой, и он летел вниз. Он четко ощущал, что падает, и ужасался, думая о стремительно приближавшейся земле. Но за мгновение до того как упасть, просыпался в собственной постели, весь в поту и с бешено колотящимся сердцем.
«Это сон! Ну конечно — я сплю! Я заснул в прачечной, и это просто дурацкий сон! — осенило Грегора. — И что еще это может быть, как не сон?»
Эта мысль его немного успокоила, и Грегор решил сориентироваться во времени. Часов у него не было, но ведь считать секунды совсем не сложно.
«Одна Миссисипи… две Миссисипи… три Миссисипи…»
Дойдя до семидесяти Миссисипи, он сбился, и его вновь охватила паника. Ведь даже сны когда-нибудь кончаются!
Тут он обратил внимание, что туман начал редеть. Грегор даже стал различать гладкие стены, закругляющиеся кверху и книзу, и понял, что они падают внутри большой полой трубы. Снизу словно подул ветер, последние клочья тумана развеялись, и скорость полета стала снижаться — а одежда обратно прилипла к телу.
Где-то внизу он услышал глухой звук падения и сразу вслед за этим легкий топоток. А через мгновение и его собственные ноги наконец обрели твердую почву. Он пытался справиться со страхом, который сковал его, не давая пошевелиться. Вокруг была кромешная темнота. Но вскоре глаза начали привыкать, и Грегор различил слабый свет, идущий откуда-то слева.
Сзади раздался радостный вопль:
— Зук! Басой зук!
Грегор поспешил на свет. Он стал протискиваться в узкую щель между двумя гладкими каменными глыбами, но потерял равновесие и упал на четвереньки.
Подняв голову, он увидел перед собой таракана, такого огромного, каких в жизни не встречал.
Да, в их доме водились насекомые, что уж тут поделать. Миссис Кормаци рассказывала, что однажды в ванной видела мокрицу размером с ладонь, — и никто особо не удивился.
Но насекомое, стоявшее теперь перед Грегором, было ростом с него самого. Мало того, оно словно бы сидело на задних лапках — довольно странная поза для насекомого…
— Басой зук! — снова крикнула Босоножка, и Грегор наконец закрыл рот. Он уже встал во весь рост, но таракан от этого не стал казаться меньше. В передних лапках он держал что-то вроде факела.
Босоножка запрыгнула к Грегору на руки и уткнулась ему в шею:
— Ба-а-а-асой зук! — прошептала она.
— Да, я вижу, Босоножка. Большой жук, — тихо ответил Грегор, обнимая ее, словно пытаясь защитить. — Очень… очень… большой… жук.
Он судорожно пытался вспомнить, что едят тараканы. Отбросы, упавшую еду… Людей? Нет, вряд ли они едят людей. По крайней мере те, что живут у них в доме. Может, они и хотели бы есть людей, но для этого им надо сначала сильно подрасти.
В любом случае сейчас лучше об этом не думать.
Стараясь не терять самообладания, Грегор потихоньку отступал обратно, к щели, через которую только что протиснулся.
— Окей, мистер Таракан, а теперь нам пора, простите, что мы вас протараКАнили… то есть протаранили, ой, я имею в виду напугали…
— Пахнет так чудесно что, пахнет что? — раздался похожий на шелест звук, и Грегор не сразу сообразил, что этот звук издает таракан.
Грегор был так ошарашен, что ничего, совсем ничего не понял.
— Э… простите? — промямлил он.
— Пахнет так чудесно что, пахнет что? — снова прошелестел таракан, и в его тоне не было угрозы. Скорее — любопытство и, возможно, легкое возбуждение. — Это маленький человек, это?
«Так, ладно. Все в порядке. Ты разговариваешь с гигантским тараканом, — подумал Грегор. — Просто будь любезен, отвечай вежливо. Он хочет знать, что так чудесно пахнет, — так скажи ему».
Грегор сделал глубокий-преглубокий вдох — и наконец все понял.
— Я пукнуя! — сказала Босоножка, словно в подтверждение его мыслей. — Ге-го, я пукнуя.
Таракан, похоже, обрадовался:
— А-а-ах-х-х. Ближе подойти можно нам, ближе подойти? — спросил он, деликатно вытягивая вперед одну из своих многочисленных лапок.
— Нам?!
Грегор оглянулся по сторонам и обнаружил, что вокруг есть и другие насекомые. Глыбы, через которые он протискивался и которые принимал, за камни, оказались хитиновым покрытием чудовищно огромных тараканов. Они кружили вокруг Босоножки в невероятном возбуждении, шевеля своими усиками-антеннами и трепеща от восторга.
Босоножка, которая любила внимание к собственной персоне, сразу поняла, что стала объектом восхищения. Она потянулась своей пухлой ручонкой к гигантским насекомым:
— Я пукнуя, — сообщила она царственно, и они в ответ подобострастно зашелестели.
— Это принцесса, Наземный, есть она, принцесса есть? Это королева есть она, королева есть? — спросил стоявший впереди таракан, почтительно склонив голову.
— Босоножка? Королева?! — воскликнул Грегор и засмеялся.
Тараканов его смех, кажется, смутил и даже напугал, и они резко отпрянули, а один из них прошелестел:
— Смеяться зачем, Наземный, смеяться зачем?
И Грегор понял, что таракан расстроен, даже, можно сказать, шокирован его смехом.
— Дело в том… видите ли, она не принцесса… Мы бедны… А она еще и грязнуля… И… А почему вы называете меня Наземным? — Он и сам удивился, что ответил так невразумительно.
— Ты не Наземный разве, не Наземный? Ты не Подземный, — произнес таракан с факелом в передней лапке. — Ты похож, похож, но ты не так пахнуть.
Стоявший впереди таракан, казалось, вдруг чем-то обеспокоился.
— Крысы плохо, — повернулся он к своим товарищам. — Оставляем наземных, оставляем?
Тараканы сбились в кучку и стали совещаться. До Грегора долетали обрывки фраз, но смысл был ему непонятен. Они же так увлеклись, что ничего вокруг не замечали, и он стал оглядываться в поисках путей для отступления.
В неверном свете факелов Грегор обнаружил, что они находятся в длинном тоннеле.
«Лучше двинуть назад, — подумал Грегор. — Иначе вообще заблудимся».
Но обратно наверх, по этой невероятно длинной трубе, ему ни за что было не взобраться, тем более с Босоножкой на руках.
Наконец тараканы пришли к общему решению.
— Ты идти, Наземный. Ты идти к людям.
— К людям?! — вскричал Грегор, чувствуя невыразимое облегчение. — Здесь есть люди?!
— Залезать ты, залезать? Бежать сам, бежать? — спросил таракан, и Грегор догадался, что он предлагает взобраться ему на спину. Таракан не выглядел таким уж мощным, но Грегор вспомнил, что некоторые насекомые, например муравьи, могут переносить предметы, значительно тяжелее их самих. Грегор попытался вообразить, каково это — сидеть на спине у таракана, и тут же отогнал от себя эту мысль.
— Я лучше сам пойду — то есть побегу, — сказал Грегор.
— Ехать принцесса, ехать она? — с надеждой спросил таракан, услужливо поведя усиками и опустившись на брюшко. Грегор хотел было возразить, но девочка быстро вскарабкалась на спину таракана-гиганта, словно только этого и ждала. Иначе и быть не могло — ведь ей так нравилось сидеть на огромной металлической черепахе в Центральном парке.
— Ладно, только она будет держать меня за руку, — сказал Грегор, и Босоножка тут же уцепилась за его палец.
Таракан резко сорвался с места, и Грегор вприпрыжку побежал за ним.
Он знал, что тараканы очень проворны, — он не раз видел, как их пыталась прихлопнуть мама. А у этих еще и ножки были невероятных размеров. К счастью, пол в туннеле оказался довольно гладким, а Грегор в школе не просто бегал, но участвовал в соревнованиях. Вскоре он приноровился к движениям тараканьих ножек и вошел в удобный ритм.
Туннель оказался извилистым и разветвленным. Тараканы то сворачивали в боковые проходы, то возвращались назад, не сбавляя скорости, и вскоре Грегор перестал, понимать, откуда и куда они движутся, так как траектория движения напоминала причудливые каракули, какими любила разрисовывать чистые листы Босоножка. Грегор оставил всякие попытки запомнить дорогу и сосредоточился на том, чтобы не отстать от насекомых. «Вот это да! — думал он. — Классно же они бегают!»
Грегор уже запыхался, а тараканы не проявляли ни малейших признаков усталости.
К тому же он понятия не имел о том, далеко ли до цели. Может, еще километров сто, а то и больше. Кто знает, сколько могут пробежать эти насекомые?
И когда Грегор готов был уже взмолиться о передышке, он вдруг услышал знакомые звуки. Вначале он решил, что показалось, но чем дольше прислушивался, тем точнее знал, что не ошибся. Это был рев толпы, и, судя по всему, толпы огромной. Но откуда здесь, в тоннеле, может взяться толпа людей?!
Дорога резко пошла под уклон, и Грегору пришлось притормозить, чтобы не налететь на бегущего впереди таракана. Что-то нежное и воздушное коснулось его лица и рук. Ткань? Перья? Он раздвинул непонятную материю — и его ослепил яркий свет. Он инстинктивно зажмурился, но почти сразу приоткрыл глаза, привыкая к свету.
По толпе пронесся вздох изумления.
Пролог
Королю Лотару, владыке Митрила, не следовало умирать. Это был крайне безответственный, крайне безрассудный поступок с его стороны.
В тот день двор выехал на последнюю охоту в преддверии Зимнего Поста. Стояли редкостно погожие дни на исходе осени, землю еще не сковал лед, хотя по утрам ее схватывало изморозью, а озеро Мортаг уже затянулось прозрачной коркой у берегов. Плохое время для охоты, если искать необременительных развлечений, и отличное время, если охотник желает бросить добыче вызов. А король Лотар слыл именно таким охотником, поэтому последние дни охотничьего сезона были его излюбленной порой. И самой ненавистной порой для королевского двора, который он безжалостно таскал за собой по скальным ущельям и горным тропам, забираясь с каждым разом все глубже, потому что с приближением зимы добыча уходила в горы, к своему логову. И именно это распаляло в короле азарт. Именно на такой охоте он мог сполна показать своим подданным, как много в нем все еще силы.
Потому что только по-настоящему сильный воин и маг рискнет вести охоту на троллей глубоко в горах в преддверии зимы.
«Безрассудно», – подумал Брайс, глядя на облачко пара, вырывающееся из губ при дыхании. В городе он этого не замечал – там слишком много людей, высокие стены защищают от стылого ветра с южной равнины, а горный хребет – с севера. Эльдамар, столица королевства Митрил, лежит в пади, надежно укрытый со всех сторон и от непогоды, и от врагов, так что настоящий холод приходил туда позже. Но здесь, высоко в горах, на краю широкой расщелины, ныряющей в толщу скал, ветер свободно срывался с вершин и пробирал до костей. Придворные ежились, кашляли, глухо ворчали, но, разумеется, никто не посмел и пикнуть, когда Лотар после оживленного диалога с егерями приказал двигаться в расщелину, уводившую еще дальше в горы – дальше, выше и глубже. Эта расщелина соединяла Митрильское плато со Скальным Зубом. Здесь никогда не селились люди, но нередко сюда забредали тролли: в толще скал залегало одно из их поселений. Эта бесплодная каменистая земля принадлежала им, а не людям – люди были тут самозванцами и знали об этом. Лотар обожал охотиться именно в таких местах, где добычу не надо подолгу дразнить и выманивать, потому что она бродит вольготно и черпает в горах силу. Здесь легко выследить тролля и намного сложнее одолеть его.
Брайс услышал, как Яннем рядом с ним что-то пробормотал – как и следовало ожидать, без тени почтения к отцовским забавам. Брайс перехватил недовольный взгляд брата и насмешливо выгнул бровь. Да, он и сам только что мысленно назвал их венценосного отца безрассудным. Но вовсе не в упрек. Скорее, с восхищением. Королю Лотару исполнилось семьдесят два года, он был худ, жилист, его длинные волосы и борода поседели много лет назад, но сил и задора ему все еще не занимать. Это даже не нуждалось в доказательствах: о недюжинной мощи старого короля наглядно свидетельствовала та яростная решимость, с которой он вел государственные дела, никому – ни Совету, ни жрецам, ни даже своим наследникам – не уступая и пяди власти. Не далее как на прошлой неделе он приказал выпороть и прогнать через весь город голышом придворного, посмевшего слишком громко критиковать политику короля в отношении светлых рас. Лотар наблюдал за экзекуцией лично, стоя на крепостной стене королевского замка Бергмар, и весело хохотал, словно мальчишка на ярмарочном представлении. Нет, он вовсе не собирался сдавать. Возможно, отчасти именно этим и вызвано недовольство Яннема – его старшего сына.
Но младшего сына, Брайса, бесстрашная удаль отца приводила в невольное восхищение. И еще он очень любил наблюдать, как отец колдует.
У короля имелись при себе меч и рогатина, но на охоте он использовал их лишь в самом конце, чтобы добить добычу. Нападал он всегда только магией. Это была грубая, прямолинейная магия: выдрать с корнем толстое дерево и швырнуть троллю под ноги, столкнуть на голову гигантский обломок скалы, нависающий над обрывом, расколоть почву у тролля прямо под ногами. Король Лотар колдовал так же, как охотился и правил, так же, как уничтожал своих врагов: с бешеным напором, безо всяких колебаний. И не считаясь ни с каким риском для себя или для людей, которых вел за собой. На таких охотах неизменно кто-нибудь погибал, но чаще не в зубастой пасти и когтистых лапищах разъяренных троллей, а от примененной королем магии, слишком разрушительной, а потому и не очень меткой. Только в этом сезоне на охоте погибли трое, придавленные оползнем, который Лотар вызвал, чтобы завалить особенно крупную троллью тушу. Лотар остался в восторге от той охоты, голова его жертвы до сих пор кровожадно скалилась с почетного места в Трофейной оранжерее.
Но сегодня, похоже, короля Лотара ждал еще более внушительный трофей. Уникальный.
– Это шаман, ваше величество, – посовещавшись между собой, сообщили егеря.
Известие вызвало в рядах придворных ропот, на лице Яннема – очередную кислую гримасу, а Брайса заставило резко выпрямиться в седле.
Шаман! И вправду редкостная добыча. Они почти никогда не удаляются от своих поселений. Брайс не мог припомнить ни одной охоты, когда бы им удавалось не то что убить, а хотя бы встретить шамана. Лотар тоже оценил сообщение: его темные, совершенно не выцветшие глаза засверкали в предвкушении.
– Чудный подарок преподносят мне Светлые боги в преддверии Поста, – хриплый, но все еще звучный голос старого короля разнесся по ущелью, отдаваясь эхом в горах. – Отличная работа, Герберт. Зайдешь к казначею, когда вернемся в столицу.
– Ваше величество, – старший егерь подобострастно склонился в поклоне.
– Отец, – голос Яннема прозвучал не так громко, как голос Лотара, но так же твердо. – Вы точно уверены, что это хорошая идея? Это же не просто тролль…
– В том-то и дело, что не просто тролль, – грубо перебил Лотар сына, и от его слов повеяло таким холодом, что Брайс невольно поежился, хоть отец обращался и не к нему. – И, слава богам, во мне достаточно маны, чтобы радоваться этому, а не поджимать хвост. А ты, Яннем, можешь спрятаться за спину Брайса. Тебя все поймут.
Это было жестко. Лотар редко унижал старшего сына в присутствии посторонних – хотя, Брайс знал, постоянно делал это, когда они оставались наедине. Кровь отхлынула у Яннема от лица, он шевельнул губами, но благоразумие удержало его от ответа. К тому же Лотар отчасти прав. Яннем – неважный охотник. В этом нет его вины, но факт остается фактом. Брайс, младший из принцев Митрила, только за этот охотничий сезон собственноручно убил двух троллей и вместе с отцом участвовал в загоне еще трех. Яннем, старший сын короля, за всю свою жизнь не убил ни одного тролля. А уж против шамана у него нет вообще ни малейшего шанса.
Потому что Яннем, принц Митрила, с самого рождения был абсолютно, начисто лишен способности к магии.
– Не волнуйся, Ян. Я прикрою, если что, – подбодрил его Брайс и улыбнулся.
Он сказал это достаточно тихо, и в улыбке совсем не сквозило издевки – по крайней мере, самому Брайсу так казалось. Но несколько голов повернулись к ним, а бледность Яннема стала просто-таки мертвенной. Он резко дернул повод коня и демонстративно отъехал в сторону от брата, но не прочь от ущелья, а ближе к нему. Придворные опять зашушукались, но тут внимание переключилось на Лотара, который направил коня прямо в ущелье, жестом велев егерям уступить ему путь. Расселина, прорезающая скалу насквозь, почти отвесно уходила вверх. Стальные подковы заскрежетали о валуны, вниз посыпались мелкие камни, пока конь короля с усилием вскарабкивался по крутому склону. Он был отменно тренирован для этого, к тому же Лотар поддерживал его магией, и все равно у Брайса захватило дух, пока он смотрел, как темная фигура его отца с развевающимися седыми волосами взбирается на скалу по такой дороге, которую не смог бы преодолеть никто другой…
Ну, разве что кроме самого Брайса. Он тоже хорош в магии. Очень хорош.
И все же не он, а Яннем попытался спасти их отца в те краткие мгновения, когда еще оставался шанс его спасти.
Все произошло быстро. Ужасающе быстро. Брайс был еще очень юн и не знал, что именно так происходят наиболее важные события в жизни людей и королевств – с молниеносной скоростью, когда побеждают не самые сильные, а самые быстрые. И, конечно, те, на чьей стороне обстоятельства – и сила богов. Иногда Светлых, иногда Темных. И никогда не знаешь заранее, какие на этот раз победят.
Шаман возник из расселины внезапно, словно нарочно поджидал в засаде. Тролли отличались изрядным тупоумием, однако недостаток смекалки сполна компенсировали гигантским ростом и чудовищной силой. Но шаман оказался и мельче, и проворнее, и хитрее тех громадин, с которыми охотники обычно имели дело. Он дождался, пока король Лотар взберется на небольшой уступ в верхней части расщелины, там, где она окончательно ныряла вглубь горы и терялась во тьме. Даже будучи мелкой особью, шаман оказался выше сидящего верхом короля на добрых пять футов и поначалу решил не растрачивать ману попусту, поэтому просто ударил всадника громадным кулаком. Невидимый защитный барьер вокруг короля легко отразил удар. Брайс рванулся вперед, чтобы поддержать отцовский барьер, ослабленный этой первой атакой. Но Лотар почувствовал, как к нему тянется магия младшего сына, и, не оборачиваясь, предостерегающе вскинул ладонь.
– Брайс, нет! Я сам! – крикнул он. Вой ветра почти заглушил его голос, но Брайс все понял. И отступил. Он послушался и отступил, и много раз потом спрашивал себя, что случилось бы, поступи он иначе.
Отец встретил шамана троллей впервые за много лет и решил убить его в одиночку, на глазах у почтительно взирающей свиты. Это должно было погубить его. Тщеславие всегда губит людей, и еще вернее оно губит королей.
Лотар вскинул перед лицом меч, перехваченный двумя руками – ритуальный клинок, служивший королю амулетом для боевых заклинаний. Мгновенный, стремительный, ошеломляюще красивый пасс… Брайс узнал его: заклятие на дрожь земли. Сейчас гора пойдет рябью, содрогнется и сомкнется, перемалывая шамана в труху. Одно из самых эффектных, но и наиболее энергозатратных заклятий, даже Лотар нечасто его применял. Оно не просто затрагивало отдельный предмет или направляло сгусток энергии, оно взывало к самой природе, к толще земли. Лишь помазанным королям доступны заклятия такой силы. У Брайса мелькнуло сожаление, что сам он никогда не сумеет сотворить ничего подобного, и в то же время мысль, что как-то мелочно растрачивать такую силу для простой охоты, пусть даже и на шамана…
И пока он думал об этом, ничего не произошло.
Вообще ничего.
Земля не содрогнулась. Нет, что-то похожее на движение под ногами Брайс ощутил, но только на миг – так слабо, словно кто-то хотел прокричать во весь голос, а смог лишь выдавить жалкий писк. Брайс непонимающе вскинул голову. Лотар все еще стоял в позе заклятия, Брайс видел, как вибрирует лезвие ритуального меча, заклинание работало – и… ничего не происходило.
И тогда Брайс впервые в жизни увидел улыбку тролля. Потом она часто являлась ему в кошмарных снах.
Шаман вскинул громадные лапы, соединив кончики когтистых пальцев. Прошамкал что-то на скрежещущем языке. Не было ни грома, ни грохота, ни тьмы. Совсем простое заклинание. Шаман не пожелал тратить маны на какого-то жалкого человека. «Барьер, – мелькнуло у Брайса, – отца защитит барьер…»
Но заклинание шамана пробило барьер, как нож пробивает масло. Оно отшвырнуло короля Лотара вместе с конем от тролля на десяток ярдов. Вниз, в пропасть.
– Отец! – закричал Брайс.
Если бы он потратил это мгновение не на крик, а на то, чтобы сплести воздушную подушку и смягчить падение, его отец остался бы жив. Но Брайс не сделал этого. Просто не успел. Слишком велик оказался шок от увиденного. От того, что могучая магия короля Лотара почему-то внезапно перестала работать.
В следующий миг Брайс увидел две вещи. Первой был арбалетный болт, торчащий из глаза тролльего шамана. Шаман медленно повернул голову в сторону выстрела. Брайс машинально проследил взглядом за ним и увидел Яннема, прижимающего к плечу арбалет. Яннем попытался. Слишком поздно, но он хотя бы попытался.
Второй вещью, которую увидел Брайс, было мертвое, изломанное тело отца на камнях внизу.
Несколько бесконечных мгновений никто не шевелился. Потом все задвигались, заговорили разом. Егеря и придворные бросились к тому месту, где лежал король рядом со своей искалеченной, но все еще живой, истошно ржущей лошадью. «Кто-то должен добить ее, – подумал Брайс. – Добейте ее, пусть она прекратит». Мысль была на удивление спокойной и совершенно бессмысленной. Он с трудом пробрался сквозь толпящихся придворных к тому месту, где упало тело его отца. Лекарь, неизменно сопровождавший Лотара на охотах, стоял рядом, и по ужасу на его лице Брайс понял, что сделать ничего нельзя. Он опустился перед отцом на колени, взял за руку, пытаясь ощутить хотя бы последнее пожатие. «Почему я не сделал внизу подушку? Почему не смягчил падение?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Такого ответа, который не делал бы его почти предателем. Почти отцеубийцей.
Гомон вокруг понемногу стих. Все уже поняли, что Лотар мертв. И все забыли о шамане. Брайс поднял голову, выискивая тролля взглядом, но шаман исчез, не стал тратить лишние силы и ману на букашек, столь самонадеянных, что бросили ему вызов. Это казалось странным. Что-то было во всем этом неправильное, невероятное. Ничего из того, что здесь случилось, нельзя объяснить простой случайностью. И в то же время некого обвинить.
И тогда Брайс увидел Яннема. Тот стоял с арбалетом в опущенной руке, словно не решаясь приблизиться, хотя все расступились и ничто не мешало Яннему подойти к брату, опуститься на колени и оплакать отца вместе с ним. Но Яннем не подходил. Он стоял и смотрел на своего мертвого отца и коленопреклоненного брата.
– Отец умер, – проговорил Брайс, все еще сжимая неподвижную руку владыки Митрила. Ветер утих, и эхо гулко отразило его голос над ущельем, далеко разнося в повисшей мертвенной тишине.
– Да. Отец умер, – сказал Яннем негромко, почти буднично. Без торжественности и без горечи. Просто сказал.
Их взгляды встретились, и Брайс понял.
Отныне они – не братья. Отныне они – враги.
Глава 1
В первый день зимы, совпадавший с первым днем Поста, а также с днем похорон короля Лотара, в замке Бергмар состоялся королевский Совет.
Это был очень особенный Совет по целому ряду причин. Во-первых, он никогда ранее не собирался в Пост, если только дело не касалось вопросов чрезвычайной важности – мятежа черни или внезапных нападений орков, которые, однако, редко случались зимой. Во-вторых, даже собираясь, Совет никогда ничего не решал. Так повелось последние пятьдесят лет, когда Митрилом правил король Лотар, в первые же годы своего царствования забравший всю власть в чугунный кулак и не делившийся ею ни с кем. Да, он созывал Совет на заседания; да, он выслушивал Лордов-советников; да, порой он даже дипломатично делал вид, будто отчасти считается с ними, но решения всегда принимал сам, и часто они шли вразрез не только с мнением Совета, но и со здравым смыслом. Это продолжалось многие годы, и теперь, оказавшись перед лицом внезапной свободы решений, Совет рисковал встать в тупик. Это были люди, собиравшиеся, чтобы создать видимость деятельности, а вовсе не для деятельности как таковой.
И вот теперь у них нет короля. Более того, именно то, что у них нет короля – та самая причина, по которой они здесь собрались.
За прямоугольным столом стояло шесть кресел, но одно место пустовало. Лорд-хранитель умер в прошлом месяце, и замену ему подыскать не успели, а теперь было не до того. Впрочем, это скорее упрощало дело, чем усложняло его. Число шесть считалось символичным и формально играло в интересах монарха: если бы мнения Лордов-советников разделились поровну, голос короля стал бы решающим. А теперь их пятеро, и в любом случае большинство решит, что делать дальше. Какого короля дать внезапно осиротевшему Митрилу?
Ибо ответ на этот вопрос был далеко не очевиден.
– Ну? – раздраженно сказал Мелегил, Верховный жрец Светлых богов, носивший в Совете титул Лорда-пресвитера. Он нервничал больше всех и безостановочно барабанил толстыми пальцами по подлокотнику кресла. – Кто-нибудь начнет наконец? Или так и будем пялиться друг на друга?
По правую руку от Лорда-пресвитера сидел Лорд-казначей, Адалозо. Он выглядел намного спокойнее – впрочем, за внешней невозмутимостью могло скрываться что угодно, ибо Лорд-казначей слыл великим лицемером и человеком весьма осторожным. В ответ на выпад Мелегила он озабоченно нахмурился и качнул головой, явственно отдавая инициативу кому-то другому. Предложением никто не спешил воспользоваться. Все напряженно молчали.
Наконец Фрамер, носивший титул Лорда-защитника, встал с места и грохнул по столу кулаком в латной перчатке. В отличие от Лорда-казначея, это был предельно прямодушный человек.
– Чтоб все это побрали Темные боги! – рявкнул он. – У нас нет короля! Нам немедленно нужен король! Для кого-то это неясно?
– Это как раз совершенно ясно и очевидно, друг мой. Неочевидны лишь наши дальнейшие действия, – подал голос Дальгос, именуемый Лордом-дознавателем. Его манеры сочетали в себе мягкость Адалозо и открытость Фрамера. Но мало кто обманывался на его счет, потому что в ведении Лорда-дознавателя находилась тайная канцелярия, шпионская сеть и башня пыток. Покойный король Лотар выделял его среди прочих и даже порой прислушивался к нему, что было вообще уже исключительным делом. Но теперь Лотар мертв. И многое неизбежно изменится.
В ответ на слова лорда Дальгоса лорд Фрамер грохнул вторым кулаком и навис над членами Совета, уперевшись в столешницу так, что стол накренился в его сторону.
– Что тут неочевидного, лорд Дальгос? У нас есть наследный принц. Коронуем его. Завтра же. Все.
– У нас два принца, – вскинулся молчавший до сих пор Верховный маг, он же Лорд-маг, по имени Иссилдор. – Два, попрошу не забывать!
– Полтора, если уж на то пошло, – холодно бросил Лорд-пресвитер. – Или вы считаете грязного полукровку правомочным наследником тысячелетнего трона Митрила? Вы это что, всерьез?
Над столом повисла зловещая тишина. Роковое слово прозвучало. Полукровка. Именно полукровкой являлся Брайс, второй из оставшихся в живых сыновей Лотара. Рожденный двадцать лет назад от эльфийки Илиамэль, которую король Лотар, всю жизнь презиравший любые иные расы, кроме людей, отчего-то полюбил с неимоверной страстью и даже сделал своей женой. Женой, но не королевой. Илиамэль так и не удостоилась коронации по целому ряду причин, оспаривать которые не посмел даже Лотар. Он подавлял своей волей любые протесты, и ему удалось заставить Верховного жреца провести венчальный обряд, но вынудить Лорда-пресвитера помазать Илиамэль на царство он так и не смог. Когда Лотар наткнулся на нее в горах во время одной из своих любимых охот, она не могла даже объяснить, кто такая и откуда пришла. Потому что у нее не было языка. Он оказался отрезан, как и заостренные кончики ушей. Так эльфы клеймят тех, кого проклинает и изгоняет Светлый лес.
Некоторые говорили, что, возможно, именно поэтому Лотар и принял Илиамэль. Следуя многовековой традиции Митрила, Лотар презирал эльфов, равно как и гномов, и вообще любые другие расы, кроме людей. Но Илиамэль отверг ее собственный народ. Враг врага может стать другом. А может – любовницей и женой. Говорили также, что Илиамэль попросту приворожила Лотара, но в это мало кто верил, учитывая, какой могучей магией владел король. Возможно, отчасти поэтому он относительно легко примирился с тем, что его новой избраннице не позволили стать королевой. Во время обряда помазания на царство Илиамэль обрела бы дополнительную магическую силу, а Лотар не собирался делиться властью ни с кем, даже с женщиной, которую полюбил. Первая его супруга, королева Кламилла, сильными способностями к магии не отличалась и всю жизнь провела в тени своего венценосного супруга. Так что эльфийка Илиамэль так и осталась женой короля, но не королевой.
И поэтому было крайне затруднительно четко определить статус ее единственного сына, Брайса.
– Может, он и полукровка, – заметил лорд Адалозо. – Но, по крайней мере, он владеет магией. Вы, лорд Фрамер, руководите внутренней безопасностью, потому привыкли полагаться больше на закон и физическую силу, чем на колдовство. Но вам прекрасно известно, что испокон веков короли Митрила – могучие маги. Как вы представляете на троне принца Яннема, который не способен даже пользоваться амулетами?
Это была правда. Жестокая правда, принесшая немало страданий молодому принцу. Он был всего на два года старше Брайса – его мать, королева Кламилла, умерла, рожая своего последнего ребенка, Яннема. На свое счастье, потому что благодаря этому она не увидела эпидемии чумы, унесшей двух ее старших сыновей – Клайда и Рейнара. То были сильные, умные, отважные юноши, в равной мере владевшие и мечом, и магией, очень похожие на своего отца. Клайда официально объявили наследником, когда ему исполнилось пятнадцать; Рейнар, по очередности рождения, считался вторым. Принц Яннем значился в очереди только третьим. Никого особо не волновало его странное увечье (ибо отсутствие магических сил в королевском потомке являлось не чем иным, как увечьем, вызывавшим презрение и жалость). Никому не приходило в голову, что однажды Яннем может стать главным претендентом на престол. И когда несколько лет назад Клайд и Рейнар умерли от чумы, один за другим, король Лотар наотрез отказался обсуждать в Совете официальное назначение нового наследника. Одно упоминание об этом ввергало его в ярость. «Я проживу еще пятьдесят лет и зачну еще дюжину сыновей!» – в бешенстве кричал он, когда кому-то доставало дерзости поднять эту тему. Но еще пятьдесят лет он не прожил. А из сыновей остались только двое, выбирать между которыми было немыслимо: настолько неприемлемыми выглядели обе кандидатуры.
И это понимали все Лорды-советники, каждый из них. Потому так и нервничали, переругиваясь друг с другом, не в состоянии прийти к единому мнению.
– Милорды, – сказал наконец Дальгос, прервав напряженную тишину. – Кто-то из нас должен сказать вслух правду, которую знаем мы все. Ни принц Яннем, ни принц Брайс недостаточно хороши, чтобы занять тысячелетний трон Митрила. Но правда также в том, что других претендентов у нас нет. Если мы отвергнем обоих, это будет означать смену династии, и не мне вам объяснять, к какой кровавой междоусобице это приведет. Мы на пороге зимы, начался Пост, нет никакой нужды топить Митрил в крови. Нам придется выбрать одного наиболее достойного из двух недостойных, и хотя этот выбор труден, я полагаю, что он тем не менее очевиден…
– Прекрасная речь, Лорд-дознаватель. В первую очередь своей откровенностью. Отец всегда наиболее ценил в вас именно вашу прямоту.
Лорды-советники обернулись к дверям. У входа в зал стоял принц Яннем, скрестив руки на груди. Угол его рта слегка подергивался – то ли в саркастической усмешке, то ли просто от волнения. Рядом с ним, в точно такой же позе, стоял принц Брайс. Они были одинаково одеты – в черное, еще не успев переоблачиться после прошедшей этим утром церемонии похорон. И, возможно, из-за этого казались едва ли не близнецами. Оба рослые, темноглазые, темноволосые, оба слабо похожие на отца, но неуловимо напоминающие друг друга. Только у Брайса черты были тоньше, мельче, и его уши отличались вытянутой формой – не такие острые, как у эльфов, но и слишком длинные для человека. Он с детства привык стесняться их и старательно прятал под волосами, спадающими на виски. Яннем стриг волосы коротко, чтобы казаться старше, хотя и не слишком в этом преуспел – весь его облик дышал юностью, неопытностью, неуверенностью, которую он безуспешно прятал за надменной улыбкой.
Впрочем, в его словах, прозвучавших весьма твердо, недвусмысленно читался вызов. А удивительнее всего было то, что Яннем вошел сюда рука об руку со своим братом. Хотя они не выглядели так, словно решили держаться вместе – наоборот, сохраняли дистанцию. И одновременно посмотрели на пустующий королевский трон во главе стола.
Ни один из них не сделал движения, чтобы его занять.
– Ваше высочество. – Лорд-дознаватель отвесил церемонный поклон. – Прошу простить, что собрались здесь без вашего ведома. Однако мы сочли, что некоторые вопросы стоит обсудить до того, как обременять ими вас.
– Вы имеете в виду вопрос, кому из нас быть королем? – отрывисто спросил Брайс.
Он тоже заметно нервничал. Внимательный наблюдатель – а большая часть Лордов-советников были весьма внимательны – мог подметить, что Брайс не осознает, до чего они с Яннемом похоже выглядят и держатся. Оба напряжены, но готовы сражаться, оба совершенно не представляют, с чем им придется столкнуться. Не знают ни своих друзей, ни противников. Что они оба знали точно – это то, что королем станет только один из них. А место другого навсегда останется в тени трона… и это в лучшем случае.
– Я полагаю, – вздохнул Лорд-пресвитер, – нам следует проголосовать.
– Вот еще! – вскинулся Лорд-маг. – Вопросы такой важности нельзя решать простым большинством голосов.
– А как их еще прикажете решить? Поединком?
– Отчего бы и не поединком?
– Верно! Магическим!
– Пусть рассудят боги! Какое право мы имеем брать на себя такое решение?
– Хватит!
Последний возглас, гулко разнесшийся под сводами зала, разом обрубил возбужденные голоса лордов. Все замолчали. Во взглядах, обратившихся на Яннема, впервые скользнуло нечто, напоминающее опаску. Ибо голос, бросивший это единственное слово, заставившее умолкнуть пятерых наимогущественнейших мужчин в Митриле, прозвучал очень похоже на голос короля Лотара, которого сегодня запечатали в королевской усыпальнице.
– Милорды, – сказал Яннем; на его виске едва заметно билась жилка, выдававшая то, каких усилий ему стоит говорить спокойно. – Я согласен с тем, что решение принять необходимо. Причем как можно быстрее, ибо каждый час, проведенный Митрилом без короля, грозит нам кровью и смутой. Из этого зала кто-то из нас – я или Брайс – выйдет, облеченный монаршей властью. И поскольку единства между вами в этом, как я вижу, нет, то полагаю, что предложение Лорда-пресвитера о голосовании будет меньшим злом. Потому что драться с моим братом за трон я не стану.
Последние слова он сказал действительно спокойно, как о чем-то давно решенном, не подлежащем сомнению. Лорды-советники переглянулись, а Брайс послал брату странный взгляд.
– Я тоже, – сказал он вполголоса. – Тоже не стану драться с тобой за трон. Ни на магическом поединке, ни на любом другом.
Яннем выдохнул, и его измученное лицо, носившее явный отпечаток бессонной ночи, впервые просветлело.
– Но это не значит, – сказал Брайс еще тише, но так, что услышали все, – что я так запросто его тебе уступлю.
Улыбка на лице Яннема застыла. Он выждал немного, потом деревянно кивнул. И все находящиеся в зале физически ощутили, как на них потянуло холодом – от этой улыбки и этого кивка.
– Что ж, – прокашлялся лорд Иссилдор. – Тогда давайте не будем дольше затягивать этого чрезвычайно важного решения. Начнем голосовать. Я отдаю свой голос за…
– Прошу прощения, милорды! Одну минуту!
Этот новый голос, прервавший речь Лорда-мага, удивил всех. Потому что никто не знал его обладателя, который внезапно ворвался в зал Совета. Им оказался довольно молодой человек, не старше лет тридцати на вид – самому молодому из Лордов-советников перевалило за пятьдесят, – юркий, ловкий и с неимоверно самоуверенной физиономией. Он был разодет богато и даже вычурно, отнюдь не по сдержанной митрильской моде – одно это с первого взгляда выдавало в нем чужеземца. Лорд-защитник инстинктивно подался вперед, словно пытаясь обезопасить короля от возможной угрозы – и все обратили внимание, что шагнул он не к Брайсу, а к Яннему.
– Кто вы такой и по какому праву врываетесь на королевский Совет? Кто вас вообще пустил? – гневно спросил лорд Мелегил.
Незнакомец картинно раскланялся.
– О, нижайше прошу простить. Я так мчался сюда, чтобы успеть на это судьбоносное заседание. Верите ли, загнал трех коней, один из которых был дорсинейским пятилетком, жалко до ужаса! А пустила меня ваша стража, ввиду вот этих бумаг. Прошу.
Он протянул свиток, и лорд Фрамер, стоявший ближе всех к выходу, взял грамоту и развернул.
– Здесь сказано, что податель сего – виконт Эгмонтер из Парвуса, внучатый племянник лорда Бейринга, – прочел он.
– Лорд Бейринг до своей безвременной кончины занимал пост Лорда-хранителя в королевском Совете Митрила, – добавил тот, кто назвался виконтом Эгмонтером, и обаятельно улыбнулся всем и каждому. – Если я верно осведомлен, этот титул имеет майоратный статус и, если только король не решит иначе, может быть передан по наследству.
– Но король… – начал Лорд-казначей, и Лорд-дознаватель перебил его:
– В данный момент у нас нет короля. И, если уж на то пошло, нет кворума, чтобы избрать его на законных основаниях. Если мы примем решение только впятером, его легко можно будет оспорить. А мы все представляем, к чему такие споры могут привести.
Присутствующие переглянулись. Этот внезапно выскочивший претендент на шестое кресло в Совете оказался и вправду кстати. Но его никто не знал, а сейчас не такое время, чтобы с легкостью доверяться незнакомцам. Лорды-советники снова медлили. Требовалось ответить виконту согласием или отказом, и никто из них не мог единолично принять такое решение.