Она поперхнулась, кашлянула. Ее рот закрылся, и он вздрогнул от неожиданности. Мейсон взял полотенце и начал быстро вытирать ее нагое тело, а рядом на полу кучкой лежала ее мокрая одежда, кучка — и вокруг расползающееся пятно сырости. Тут он увидел, что волосы на лобке у нее черные, а не светлые. Это неожиданно растрогало его, словно придав ей какую-то собственную жизнь, и он сказал Мейсону:

— Дайте мне полотенце.

Потому что Мейсон не притронулся к ее спутанным мокрым белокурым волосам. Он начал осторожно сушить эти волосы: дал воде впитаться в полотенце, а затем принялся тереть кожу под ними и заметил, что у корней они черные. Он тер и надеялся, что ее глаза откроются. Ее щеки чуть-чуть порозовели. У нее были длинные ноги, хрупкое худощавое тело и маленькие крепкие груди, которые он заметил теперь, когда она уже больше не была мокрой и холодной. Они завернули ее в одеяло и уложили на койку. Мейсон подтыкал одеяло, а он растирал ее кисти, и ему казалось, что она в сознании. Когда он откинул волосы с ее лба, она ухватилась за его руку. Глаза у нее, насколько ему было видно, не открылись, а пока он глядел на ее длинные сильные пальцы, по ее телу пробежала дрожь. Не высвобождая руки, он нагнулся к ней, чтобы разобрать бессвязные слова.

— Значит, они не смогли до нас добраться, а? Ты с ума сошел. Значит, они до нас не доберутся, а? — Шепотные слова сыпались слишком быстро. Губы ее продолжали двигаться, словно произнося слова, но не произносили их. Потом ему показалось, что он расслышал шепот: «Какое дерьмо!» Теперь она дышала более ровно. Она затихла, и они решили, что она спит, — возможно, она и спала, но ее пальцы крепче сжали его руку, один глаз открылся, и, еще не очнувшись, она тревожно прошептала:

— …не должен улизнуть… не дайте ему…

— Мисс… — начал он. — Мисс.

Но она как будто действительно спала, а потому он посмотрел на ее лицо, на высокие скулы, — на его изящную костную структуру.

— По-моему, она спит, — сказал он.

— А что все это значит, помер первый? — спросил Мейсон.

— Странновато, а?

— Ну, просто бредит во сне, — сказал Мейсон. — Я сотни раз такое слышал. И даже внимания не обращаю. А так у нее все в порядке.

— Значит, мы можем идти, а она пусть полежит.

— Но если койка понадобится?

— Тогда она ее освободит.

Он поглядел на нее и увидел, что она повернула голову набок. Наверное, она слышала их слова. Ее веки дрогнули, но не открылись. Она потянулась к надежной опоре его руки. Несколько секунд стояла тишина.

— Спасибо, — сказала она сонно. — Так замечательно… снова согреться.

— Мы принесем вам горячего супа.

— Спасибо.

— Мисс…

— А?

— Что произошло?

— Взрыв, — прошептала она, и ее губы задрожали. — Спустили шлюпку, она перевернулась, и остались только маленький матрос и Джетро.

— Кто вы? Как вас зовут, мисс?

— Джина Биксби. Мы едем к моему отцу в Лондон.

— Что он делает в Лондоне?

— Он банкир… Он и мистер Чоун… — Она сонно отвернулась, готовая уснуть по-настоящему.

— Достаньте ей какую-нибудь одежду. И резиновые сапоги, — сказал он Мейсону, который подбирал с пола мокрое платье. — Дайте ей спасательный жилет, скажите, чтобы она его не снимала, и объясните, где она должна находиться во время боевой тревоги. Но сначала пойдем посмотрим этого рыжего.

И он пошел впереди Мейсона на жилую палубу.

9

— Что вы о ней скажете, Мейсон? Сколько ей лет?

— Года двадцать четыре, двадцать пять. Избалована жизнью.

— Откуда вы это взяли?

— Судя по ее рукам и ступням.

— Ну, послушайте, Мейсон! Такие приметы устарели лет на пятьдесят.

— Устарели, так устарели. Но послушайте, помер первый. Женщина на корабле. Ведь матросы скажут, что она принесет несчастье.

— Наши матросы не скажут. Среди них нет ни одного бывалого моряка. Они все из другого мира — водопроводчики, таксисты, коммивояжеры.

Через водонепроницаемую дверь они прошли на жилую палубу мимо холодильника, который, по-видимому, недавно открывали — в воздухе стоял запах лежалых съестных припасов. Жилая палуба была вся пропитана застоявшимся семейным запахом тридцати мужчин, которые неряшливо жили бок о бок, ели и спали в похожим на подвал помещении во всю ширину корвета, тянущемся до носовой водонепроницаемой двери, — захламленный подвал в старом доме с койками, подвешенными к бимсам на потолке. Когда корвет кренился, приходилось пригибаться, чтобы койка не задела головы. Ничем не заслоненные лампочки над качающимися койками придавали им сходство с узловатыми лианами джунглей. В некоторых койках спали. Из рундуков торчали вещи. На шкафчиках стояла посуда. На длинной кожаной скамье сидел щуплый, быстроглазый, чернобородый морячок, которого они спасли, и, кутаясь в одеяло, хлебал из миски горячий суп. Он широко улыбнулся Айре Гроуму.

На одном из трех длинных столов лежал рыжеволосый детина, укрытый десятком одеял. Над ним наклонялись двое. Один из них — Хорлер — поглаживал его по голове и что-то шептал, а второй, старшина Хендерсон, увидев санитара, сказал:

— А, вот и щеночек. Может, он что придумает.

И Мейсон поспешил к ним со своим нашатырным спиртом.

— Парень в очень скверном состоянии, номер первый, — сказал Хорлер.

— Его так и трясет. Но он все-таки в сознании.

— Только не по-нормальному, сэр. Глаза у него то открываются, то закрываются, и он бормочет, старается улыбнуться, и тут же его бьет озноб, прямо как судороги какие-то. В жизни не видел, чтобы человек так замерзал.

— И вы не можете его согреть?

— Вы только посмотрите на него.

— Сколько одеял!

— Он как будто в шоке, — сказал Мейсон. — Может, стоит дать ему морфия? Бывает шок от переохлаждения? Вы что-нибудь о морфии знаете, номер первый?

— Ровным счетом ничего. — И он повернулся к сияющему морячку, который доедал свой суп.

— Почему он в таком состоянии?

— Его одежда была на девушке. Он ей ее отдал, — ответил морячок с явным йоркширским акцентом. — Понимаете, сэр, он снял свое пальто и надел поверх ее пальто, а когда она опять закоченела, так он, чтоб мне провалиться, содрал с себя штаны, снял шерстяные толстые кальсоны и натянул на нее. В жизни такого не видел: всю вчерашнюю ночь он просидел на холоде в одном мокром свитере.

— Его фамилия Чоун?

— Да, сэр. Джетро Чоун.

— Мистер Чоун! — сказал он, наклоняясь над ним.

При свете качающейся лампочки Джетро Чоун походил на индейца — индейский нос, индейские скулы. Однако его лицо заросло рыжей щетиной и волосы у него были рыжие. Трясущийся в ознобе рыжебородый индеец, чьи зубы выбивают безудержную дробь, а неподвижные голубые глаза суровы и холодны, как море. Наклоняясь над Чоуном, он почувствовал, что эти впившиеся в него глаза видят что-то очень ясно и не могут оторваться.

— Мистер Чоун… — сказал он, а затем как по наитию добавил: — Мисс Биксби очнулась. И чувствует себя хорошо.

Он повторял и повторял это, пока взгляд голубых глаз не сфокусировался на нем. Чоун начал что-то говорить, но слова терялись в перестуке зубов:

— Ага. Ага. Они уже пробовали и снова попробуют. И ничего у них, сволочей, не выйдет… — Тут все его тело забилось в дрожи, и он не справился с дергающимся подбородком.

— Больше ничего сделать нельзя, — сказал Мейсон. — Разве что обложить его грелками.

— Он под одеялами голый, Мейсон?

— Да, номер первый.

— И у, а если человек… — начал он и запнулся. — Человек мог бы забраться к нему под одеяла, голый, теплый, и крепко его обнять… — Он выжидающе умолк, положив ладони на бедра.

Все молчали. Он представил себе, как сам сжимает дрожащего человека в объятиях и греет его, пока тот не становится самим собой. Они могли прочесть эту мысль по его лицу, и сигнальщик, большой мастер качать права, решив, что их номер первый собирается раздеться догола на жилой палубе, в их доме, оскорбленно нахмурился. Выражение лица сигнальщика подсказало остальным, что им тоже следует оскорбиться, так что они оскорбились и неловко ждали, что последует дальше. Больше всех смутился Хорлер. Но в глазах Хорлера была робкая доброжелательность, а кроме того, верность… и он крикнул:

— А ведь правильно! Разрази меня бог, если я не сумею согреть беднягу! — и начал раздеваться. Никто не сказал ни слова, даже когда он разделся донага. — Ну ладно, ребята, — сказал он, забравшись под одеяла к Чоуну и крепко обхватив его руками, — тащите еще одеял.

Бородатый йоркширец встал, завернувшись в одеяло, подошел к столу и стал смотреть вместе с остальными. Никто ничего не говорил. Шли минуты.

— Черт! — сказал Хорлер. — Сколько же можно! — Но он не разжал рук. Наконец зубы Чоуна перестали стучать. Все смотрели как завороженные, наклоняясь вперед, потому что теперь его подбородок перестал дергаться. Постепенно его дыхание стало более ровным, светлые голубые глаза раскрылись и скользнули по лицам, по подвешенным койкам, испуганные и подозрительные; а потом, когда он разобрался, где он и что с ним, его рука высунулась из-под одеяла и легла на голову Хорлера — широкая рука с узловатым суставом пальца, со сломанным суставом пальца, и он провел ладонью по лицу Хорлера, словно хотел запомнить его на ощупь.

— Спасибо, — прошептал он.

— Какого черта! — крикнул Хорлер. Побагровев от смущения, он скинул с себя одеяла и спрыгнул на пол. Все захохотали. Все были рады.

— Вы здорово придумали, номер первый, — сказал Хорлер. — А, Мейсон?

— Мне самому следовало бы сообразить, — сказал Мейсон.

На мостике капитан повернулся к Джексону, штурману, чье лицо в солнечном свете было совсем уж цвета квасного дерева, затем зашел в радиолокационную рубку и тут же вышел из нее. На фоне синего солнечного моря он выглядел законченным военным моряком: квадратное лицо, квадратный подбородок — истинное воплощение военно-морского командира в минуту покоя. А он был просто счастлив, что находится далеко от дома, и чувствовал бы себя еще более счастливым, если бы верил, что война продлится еще годы и годы и ему не грозит возвращение туда. Дома ему жилось плохо. Прежде он был учителем истории в школе маленького городка, женатым на красивой девушке, которая смотрела на него снизу вверх. А потом его перевели в большой город. В большом городе они познакомились с рекламными агентами, которые объяснили ей, что она красавица, и помогли стать манекенщицей. Она узнала, что красивым женщинам нужны деньги и внимание — гораздо больше денег, чем мог дать ей муж, школьный учитель, и она пилила его, пока он не поверил, что настоящие деньги можно заработать, только продавая что-нибудь. Она завела приятеля, страхового агента большой компании, и капитан, ее муж, бросил преподавание, чтобы продавать страховые полисы, и возненавидел это занятие. Он начал пить. «Ни в коем случае не женитесь на красавице, если только не гребете деньги лопатой», — как-то сказал он. Но на войне он обрел свободу и уважение, опирающиеся на устав и инструкции. Если война будет продолжаться годы и годы, его жена за это время поувянет, и он сможет тогда вернуться домой. Или если он каким-то чудом разбогатеет, то тоже сможет вернуться домой.

— Ну, как там, номер первый? — спросил он. — Кто они?

— Моряк торгового флота чувствует себя как ни в чем не бывало, — сказал он. — Девушка уже совсем оправилась, сэр. И этот детина тоже. Говорят, что плыли из Бостона. Фамилия девушки Биксби. Чоун, этот второй, — партнер ее отца. По-видимому, финансиста. Банкира… в настоящее время ведут операции в Лондоне.

— Хм. Денежные люди, — заметил капитан. — Биксби, вы сказали?

— Биксби, сэр.

— Уолл-стрит или Лондон?

— Ну, они американцы, сэр.

— Что же, номер первый, на море никогда не знаешь, на что наткнешься или что подберешь. Глядишь, и приобретешь даже приятеля в суде, — он улыбнулся жесткой, кремневой, циничной улыбкой. — Пожалуй, следует позондировать этого… как его?.. Чоуна. — И он отвернулся. Из радиолокационной рубки вышел штурман, постоял, глядя на суда в отдалении, идущие каждое в своем коридоре, потом с улыбкой отвернулся. И длинная верхняя губа на этом лице красного дерева теперь, когда он улыбался, стала похожа на ятаган.

10

Утром, поднявшись из кают-компании на палубу, он услышал у правого борта голоса Мейсона и Боузли.

— Давай подробнее, Мейсон. Ну, значит, уложили вы ее на койку.

— Я уже тебе сказал, Боу, девушка она очень приятная. И говорить с ней приятно.

— Знаю, — сказал Боузли. — Я с ней сам разговаривал. «Это я вас отнес в лазарет», — говорю, и вот что, Мейсон, — по-моему, она очень даже не прочь. Только дороговата будет, я сразу вижу, когда они дорого стоят.

Мейсон захохотал.

— Облому вроде тебя к ней и близко не подойти, Боу.

Но Боузли ответил:

— У себя в такси я с женщинами умею обходиться. Когда зарабатываешь себе на жизнь за баранкой, так всему выучиваешься.

— И как же ты с ними обходишься, Боу?

На это Боузли глубокомысленно изрек:

— Ухаживать за ними надо. Я вот несу их покупки до двери и помалкиваю, а глаза у меня так и вопят: «Ах, до чего же должно быть прекрасно с такой вот женщиной…» Ну, и тогда…

— Что тогда, Боу?

— Тогда они приглашают меня выпить кофе, и все в ажуре. Вопрос только в том, почем мне эта дамочка обойдется.

И они ушли.

Он увидел ее у лазарета, там, где на переборке были наклеены силуэты немецких подводных лодок.

— Привет! — сказала она. Матросский синий свитер плотно облегал ее крепкие прямые плечи, но свисал с них свободно. Белокурые волосы были теперь аккуратно причесаны и падали ей на плечи. На ней были матросские саржевые брюки, резиновые сапоги и спасательный жилет. Все это выглядело на ней так, словно она специально подобрала такой костюм. Однако, несмотря на ее улыбку, было видно, что она еще не совсем пришла в себя и нервы у нее натянуты.

— Не знаю, — сказала она. — Я все еще словно в тумане. Мысли словно отключаются… если я пытаюсь вспоминать. Я думала, у меня отморожена ступня, так она болела. Но я знаю, что все обошлось. А как мистер Чоун?

— Оттаял. И все нормально.

— Я не знаю, как вас зовут, лейтенант.

— Гроум. Айра Гроум.

— Айра Гроум. Благодарю вас за то, что вы так обо мне заботились. А я — Джина Биксби. — И она протянула руку, словно встречая его на пороге своего дома. — Вы были со мной таким добрым, мистер Гроум, — сказала она. — Когда вы закутывали меня в одеяло, я увидела ваше лицо. Не знаю… но мне стало очень спокойно и тепло, а потом сонно-сонно. — Она посмотрела по сторонам. — Я должна оставаться здесь… никуда не ходить?

— Вовсе нет. Можете гулять, где хотите, мисс Биксби.

— И никто не будет возражать?

— Никто, — сказал он, и она пошла рядом с ним.

— А до флота чем вы занимались, мистер Гроум? — спросила она, и он ответил, что археологией — работал в музее и был на раскопках в Юкатане.

— Ну, предметов искусства доколумбовского периода много и вокруг, — сказала она.

— Да, и они дают пищу для размышлений.

— Мне они нравятся. У моего отца есть три прекрасных образчика.

— В таком случае вы, вероятно, знаете об этом куда больше меня. А что вы делаете на берегу, мисс Биксби?

— Работаю в одном бостонском издательстве. Вместе с другими выпускницами колледжа Смита. Их в восточных штатах полным-полно. Я была просто секретаршей, но меня обещали потом перевести в редакторы. Потому я и пошла на это место. Все-таки зацепка. Я хотела писать.

— О чем?

— На спортивные темы.

— Неужели, мисс Биксби?

— Нет, правда. Я и стихи писала. Только им они не нравились.

— Кому — им?

— Редакторам журнала в колледже. И моих спортивных очерков они тоже не печатали. Ну да я другого от них и не ждала.

— Я что-то не знаю ни одной женщины, которая писала бы о спорте.

— Ничего. Вот погодите немножко!

— Вы в колледже занимались легкой атлетикой? Прыгали с шестом?

— Нет, конечно. Теннис, лыжи. Ну, а кроме… — Она неожиданно засмеялась. — Не беспокойтесь, я хорошо знаю мир спорта. Очень мужественный, очень увлекательный. Полный коррупции. Все эти верховные жрецы! Ведь это единственная общенациональная религия. И в нем есть своя грубая поэзия. Я хорошо узнала этот мир, живя с отцом.

— С отцом? — удивленно сказал он. Банкир, который сейчас в Лондоне? Но тут он увидел, что по палубе идет мистер Чоун в толстом сером свитере. Его рыжие волосы блестели на солнце. Он выглядел великаном, хотя был среднего роста. Однако могучая грудь, широкие плечи и мощные руки создавали именно такое впечатление. И на палубе он почему-то не казался посторонним. Он не спускал с мисс Биксби напряженного взгляда, но, подойдя поближе и увидев, что она совсем оправилась, ухмыльнулся до ушей.

— Вы, конечно, хотите поговорить с мистером Чоуном, — сказал Айра Гроум. — Не буду вам мешать. — Но он не удержался и оглянулся на них. Он вспомнил, как она прошептала: «Не дайте ему улизнуть», словно служила в полиции. А сейчас Чоун, сияя радостью, протянул ей обе руки. Он засыпал ее вопросами. Она отвечала, и почти сразу же между ними установилась небрежная непринужденность, словно им и раньше приходилось делить другие опасности и невзгоды. «Что между ними такое?» — подумал он, а позже, когда он увидел, что они стоят у левого борта и смотрят на воду, он взглянул на мостик, заметил, что капитан наблюдает за ними, и решил подойти к ним сам.

— Ну что же, мистер Чоун, — сказал он, — вид у вас прекрасный, верно, мисс Биксби?

— С мистером Чоуном справиться нелегко, — сказала она.

— Удивительная вещь сон, — сказал Чоун с легкой улыбкой. — Я человек не суеверный, сэр, но я вдруг проснулся, а кругом бормочут, охают, храпят. Я уж подумал, что угодил в преисподнюю. Ничего понять не могу. Значит, думаю, я в аду, а потом сообразил, что это люди спят кругом в подвесных койках.

Он говорил как оратор, произнося слова чуть-чуть замедленно, чуть-чуть осторожно, словно его специально учили следить за внятностью речи. И он не побрился, оставил свою рыжую бороду. Ему могло быть лет тридцать пять. Однако вокруг глаз залегли морщины, старившие его. Глаза были голубые, настороженные и цепкие. Даже когда он смеялся, его глаза не менялись.

— Ну, вы везучий человек, мистер Чоун, — сказал он. — Может быть, вы нам всем обеспечите везенье до самого конца плаванья.

— А нам потребуется везенье? — спросила она с тревогой. — У меня нервы совсем ни к черту.

— Джина, Джина, нам тепло, мы в полной безопасности, верно? Мы выкарабкались, — сказал он.

— И можно не опасаться немецких подлодок, Джетро?

— Теперь охотники мы, Джина. Это корабль охранения.

— Очень звучно!

— Ну словно тебя подвозят в полицейской машине, — пошутил он. — Верно, сэр? — Но прежде, чем он успел ответить, капитан окликнул с мостика:

— Мистер Чоун…

— Да, сэр?

— Если хотите, можете подняться на мостик, мистер Чоун.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Чоун и повернулся к мисс Биксби. — Очень любезно с его стороны, а? — сказал он с полной серьезностью. — Ну, так я поднимусь на мостик.

Он с большим достоинством направился к мостику, неторопливо поднялся по трапу, сказал несколько слов капитану, и они увидели, как он пожал руку штурману. Потом начал смотреть на море — крупный, сильный, внушительный человек.

— Ах, черт побери, — негромко сказала мисс Биксби. — Он и туда залез.

— Он ведь производит очень внушительное впечатление, — сказал он.

— Вы так думаете?

— Ну… то, как он вас оберегал… И довел себя до такого состояния. Я даже не представлял, что человек может настолько замерзнуть.

— Что ж, это, пожалуй, верно. — Она пожала плечами.

— Во всяком случае, он сделал все, что мог.

— Да, конечно.

— Даже отдал вам свое теплое белье.

— Без сомнения.

— Но ведь правда, — сказал он, удивляясь ее холодности.

— Вел себя героически, да?

— Бесспорно, мисс Биксби.

— О, я совершенно согласна.

— Вам можно позавидовать, что о вас так заботятся.

— Еще бы! — И она снова пожала плечами. — Джетро Чоун всегда под рукой.

— И проделывает подобные вещи?

— И подобные, и не подобные. В общем, так оно и идет.

— Простите, мисс Биксби. Конечно, меня это не касается, но…

— Но?

— Видите ли, я как-то не могу себе представить, чтобы банкир проделывал подобные вещи и был, как вы говорите, всегда под рукой.

— Да, — сказала она и заколебалась, потом положила руку ему на локоть. — Ну, если сказать правду… а сказать надо, потому что откуда мне знать, что будет дальше… мой отец не банкир.

— Но в лазарете вы сказали…

— Это семейная шутка. Мой отец шутя называет себя банкиром. Видите ли, он был горным инженером, занялся разведкой, и ему очень повезло… открыл залежи железной руды на северном берегу озера Верхнего. И смог заняться тем, что его всегда влекло. Он игрок. Профессиональный игрок, и очень крупный. Больше он ничем не занимается. Ну, а Чоун? Я только что сказала ему, что вы, по-видимому, принимаете его за финансиста.

— И как он к этому отнесся?

— Засмеялся.

— Ну так кто же он?

— Телохранитель отца.

— Черт побери! — сказал он, повернулся и посмотрел на Чоуна, который стоял на мостике, четко рисуясь на фоне неба. — Хмм, — сказал он. — Должен признать, что охраннику вашего отца на мостике словно бы самое место. И говорить он умеет хорошо. А ваш отец нуждается в охране?

— Большая игра — приманка для больших преступников.

— Ну, меня он полностью провел.

— Его и в самом деле трудно теперь принять за уличного хулигана, — сказала она, пожимая плечами. — Мой отец положил на него немало сил.

Чоун на мостике заметил, что они глядят в его сторону, и поклонился.

— Только посмотрите на него, — сказала она, принимая насмешливый тон. — Ну, каким бы импозантным он там сейчас ни выглядел, он — всегда лишь дешевая копия моего отца. Если бы вы увидели его рядом с моим отцом в нью-йоркском ресторане, вы бы поняли, что я имею в виду.

— Да, наверное.

— Ну, теперь, когда все расставлено по своим местам…

— Вы вернетесь назад в лазарет, мисс Биксби?

— Почему бы и нет? — сказала она. — Примусь за эти старые журналы.

— Да, конечно, — сказал он и, когда она повернулась, взял ее за локоть, чтобы проводить. Но от этого прикосновения словно запульсировало жизнью все ее тело, до которого он дотрагивался, когда она лежала нагая и холодная как труп, а он заворачивал ее в одеяло, — грудь, живот, бедра. Это ощущение было таким внезапным и удивительным, что он не сразу расслышал ее слова:

— …и после войны вы снова вернетесь к ней.

— Вернусь к ней?

— К археологии.

— А-а. Не знаю. Во всяком случае, в другую экспедицию.

— Почему?

— Меня выгнали, мисс Биксби.

— Вас выгнали?

— Вот именно. — Он засмеялся. — Я нокаутировал своего начальника, профессора.

— По-настоящему?

— Ну, не настолько, чтобы на этот матч стоило продавать билеты, — сказал он. — Дюжий такой лысый бородач. Мы выпили, крепко поговорили, и я врезал ему в челюсть. А потому вернулся домой и пошел на флот.

— Вот это и есть археология?

— Нет. Просто два археолога. Две разные точки зрения. — Они остановились у двери лазарета, но она смотрела на него с таким интересом, что он добавил: — В общем-то похвастать нечем. А произошло вот что.

Он рассказал ей, как они вчетвером вели неподалеку от древней майяской деревушки на краю юкатанских джунглей раскопки большого, густо заросшего холма, под которым скрывалась одна из тех низких пирамид, которые строились, вероятно, около двух тысяч лет назад. Ну, а то, что произошло… джунгли тут, собственно, ни при чем. Дело было в близости майяской деревни, в близости майя, которые оставались точно такими же, как две тысячи лет назад — непонятно терпеливыми, полными достоинства, — и исполняли религиозные обряды, давно забыв их смысл, как давно-давно было забыто то, что некогда сделало их великим народом. Но они были рядом. И как-то ночью… может быть, виной была луна, но ему вдруг пришло в голову, что он трудится на погосте, на кладбище, и что черепа, которые они откапывают, развалины, алтари для жертвоприношений — все это ничего не говорит о том, как люди здесь жили тогда, как они относились к жизни и друг к другу. В эту ночь его томило желание увидеть призрак — какой угодно призрак. Он копается на кладбище, а ведь рядом в деревне — живые люди, те же самые люди, и в их памяти погребена былая жизнь.

Ну, и он решил обратиться к ним и познакомился с восемнадцатилетней девушкой, чьи черные волосы падали ниже пояса. Она была полна душевной теплоты и неизъяснимого достоинства. Она говорила по-испански, и он тоже кое-как объяснялся по-испански. Они проводили вместе часы и часы. Профессор, начальник экспедиции, упрекал его за то, что он забросил работу и много пьет. Возможно, так и было. Однако он не мог оторваться от этой девушки: дух и чувства ее древних предков создали две тысячи лет назад эти камни, эти алтари. Когда он держал ее в объятиях, она, казалось, рассказывала ему чудесные вещи о своем народе. Когда она крепко его обнимала, он соприкасался со всеми ее мертвыми предками. Они жили в ней. Даже их камни жили. Это было странное, грозное очарование, и он повторял про себя: «Марина, вспомни, ну, вспомни же! Так или иначе, но вспомни, вспомни».

Ну, как бы то ни было, профессор Болл пригласил его выпить. Они выпили. Профессор, подзадоривая его, сказал: «Так, значит, вас интересует ее древний народ, а? Да, возможно, архитектурные памятники и захоронения ничего нам не рассказывают. В отличие от мусорных куч. Если хотите узнать народ, изучайте его мусор».

— А я встал и сказал: «Вы покойник, профессор Болл. Я ощущаю запах мусорной кучи», — и я хотел уйти. А профессор завизжал: «Немедленно вернитесь», — и набросился на меня с кулаками, царапался, так что я дал ему в зубы. И вот я тут, мисс Биксби.

— Ну, а девушка?

— В каком смысле?

— Вы почерпнули у нее древнюю мудрость?

— Кое-что.

— Правда? И что вы узнали?

— Как они смотрели на мир. Жестокий и бессмысленный кошмар, таким он был, и таким он будет всегда, и нам остается одно: попытаться преобразить частицу кошмара во что-нибудь прекрасное.

— Но это же очень много! Да, конечно. — Казалось, она была удивлена. Потом после недолгой паузы она переменилась, стала грустной. — В этом же есть правда, не так ли? Страшная правда, мне ли не знать! — И она добавила с изумлением: — Вы узнали это от простой девушки, только потому, что были с ней. Она, наверное, думала, что вы приехали из-за моря лишь ради нее. Как прекрасно! — Она отступила на шаг, оглядывая его с головы до ног, словно он стал кем-то другим, и замолкла. Он не знал, что ей ответить. Он ведь не пытался ее заинтересовать, а просто хотел развлечь.

— У нас было не так, — сказал он. — Она не спрашивала, откуда я.

— Но все равно, как чудесно для нее, — сказала она негромко. — И для каждой женщины. Она была всей историей. Пусть нежная, кроткая, любящая, но не сомневайтесь, она знала, что для вас она — вся история. Как вы сказали, в ней было все… для такого человека, как вы, и она это знала.

— Для такого человека, как я, — сказал он. — А я был проездом.

Она подошла к двери лазарета, и он неловко остановился, потому что она о чем-то думала и улыбалась про себя.

— Да, — сказала она потом. — И конечно, эта девушка все думала и думала, откуда вы. — С глубокой серьезностью она спросила: — Так откуда же вы, Айра Гроум?

— А вы странная, — сказал он.

— Времена странные… для меня, — сказала она.

— Капитанский мостик… — сказал он внезапно, вспомнив Чоуна. — Чоун на капитанском мостике! Чей-то телохранитель…

— Но капитан его пригласил.

— Ну да. После того, как я сообщил, что он крупный банкир. — Он попробовал засмеяться. — Прошу прощения, мисс Биксби.

Он шел назад и представлял себе, как капитан будет зондировать Чоуна — возможно, за рюмкой виски. В свойственном ему стиле он начнет исподтишка атаковать его словно бы дружескими вопросами. Мало-помалу он выяснит о Чоуне всю подноготную. Капитан это умеет. В каких школах учился Чоун? В каком университете? Как он смотрит на современное финансовое положение? Что он думает о Джоне Мейнарде Кейнсе? И, упиваясь своей академической проницательностью, капитан ничем не выдаст собственного мнения о Чоуне.

Хотя его мысли были как будто полностью поглощены Чоуном, он вдруг повернулся и поглядел назад. Она все еще стояла у двери лазарета и внимательно смотрела на него с выражением, которого он не понял.

11

Море в лучах предвечернего солнца оставалось спокойным, на корвете все шло своим размеренным порядком, а он стоял на мостике и смотрел в бинокль на танкер в колонне судов. Танкер замедлял ход. Пока еще трудно было решить, не начинает ли он отставать от конвоя.

— Вон тот как будто ломает строй, — сказал он капитану, который стоял у переговорной трубы. — Посмотрите, сэр.

Капитан посмотрел, а потом сказал:

— Возможно, небольшая неполадка в машине. Возможно, сейчас нагонит. Дадим ему время. — И внезапно добавил: — Поглядите-ка! Справа по носу.

Вдоль борта, скорчившись, словно на невидимом стуле, проплывал мертвец в трусах и спасательном жилете, который удерживал его в сидячей позе.

— Похоже, сэр, что впереди нас ждет работа.

— Только если коммодор не сможет уклониться, — сказал капитан, а снизу донесся смех матросов, растянувшихся в тени у орудия, потом послышались сбегающие по трапу шаги, матросы негромко запели: «Есть честная девушка в дальнем порту, как говорят, лежит в колыбели с соской во рту, так говорят…», а море становилось шиферно-серым, и серебристые солнечные блики ртутью скользили и перекатывались по шиферно-серой зыби. По левому борту в воде играли и кувыркались дельфины. Морские свиньи. Удивительные — дружелюбные, озорные. Действительно ли им нравятся корабли и люди, думал он, или, как утверждают некоторые, им нравятся насекомые? У носа и у кормы всегда роятся насекомые. Дельфины и люди! Они кружатся и играют в ртутно-сером море, а мимо, сидя, проплывают люди в нижнем белье.

Эсминец промигал изменение курса на двадцать градусов. Это входило в игру — ответный ход против немецких подлодок, стаей затаившихся где-то впереди. Суда начали поворот, словно участвуя в каком-то громоздком механическом балете.

— Хореография морской войны, — сказал он капитану, и тот одобрительно кивнул.

Когда суда в своих примерно намеченных коридорах повернули «все вдруг», строй нарушился, коридоры исчезли и конвой превратился в хаос грязно-серых пятен на фоне ясного синего неба, но затем мало-помалу из хаоса возник новый строй на новом курсе — снова упорядоченный и контролируемый строй.

Он увидел, что к корме медленно идет мисс Биксби, иногда останавливается и берется за поручень, потом отнимает руку, потом проводит ладонью по поручню, словно стараясь приучить себя к тому, что ее окружает. Он увидел, как Боузли уставился на нее с площадки кормового орудия. Затем рядом с ней возник старшина: в одну-две секунды она рассеяла его неловкость и начала расспрашивать. Вскоре старшина уже что-то многословно объяснял, указывая на шканцы, — скорее всего почему матросам положено отдавать честь, когда они проходят мимо шканцев. Тут он заметил, что она вышла на палубу босиком. И пока он глядел на ее ноги, его вдруг охватила тревога. Бессвязные слова, которые она бормотала в полубреду в лазарете, — слова, которые заставили бы любого контрразведчика насторожиться: «Они опять промахнулись и все время промахиваются», а потом издевательское: «Какое дерьмо!» Что это за «они», спросил он себя.

И Джетро Чоун — тоже. Чоун шептал так невнятно: «Лучший их выстрел, и они промазали. Они не знают, что остались ни с чем». Что за «они»? Старшины рядом с ней уже не было, и она шла дальше по палубе. Сойдя с мостика, он нашел ее у Двери лазарета.

— Здравствуйте, мисс Биксби, — сказал он. — Ну как, освоились?

— Вполне. Благодарю вас.

— А мистер Чоун?

— Банкир? — сказала она с сухой иронией. — Возможно, он в капитанской каюте попивает виски в ожидании капитана.

— Не исключено, — сказал он и, стоя у поручня над сверкающей зыбью, добавил: — Кстати, мне хотелось бы кое о чем вас спросить, мисс Биксби.

— О чем же?

— Об одной вашей фразе в лазарете. Кто такие «они»?

— Они?

— Вы и Чоун словно считаете, будто кому-то было известно о том, что вы плыли на том судне.

— И оно было потоплено?

— Вот именно.

— Я понимаю, — сказала она. Молчание невыносимо затянулось. Оно стало вызывающим. Наконец она сказала:

— «Они», да? Нет, это не вражеские агенты, лейтенант. Подручные Марти Россо.

— Марти Россо?

— Неужели вы никогда не читаете спортивные страницы в газетах?

— Почему же? Иногда читаю.

— Впрочем, до самого последнего времени вы бы не встретили фамилии Россо в газетах, — сказала она, пожимая плечами. — Никто никогда ничего о Россо не печатал. А теперь он красуется на первых страницах. По крайней мере в Нью-Йорке. Окружной прокурор начал расследование. Допрашиваются владельцы спортзалов по всей стране. Матчи с подстроенным исходом. За деньги подстраивается все что угодно. Видите ли, Марти Россо — хозяин примерно тридцати боксеров. В «Гарденс» вы можете выступать, только если вы — боксер Россо, ну и конечно, игорный синдикат охватывает всю страну. Россо занимается и скачками. Профессиональный игрок без намека на совесть и с огромными связями, и знаете, до последних недель его имя в газетах вообще не упоминалось. Теперь ему приходится круто — так, во всяком случае, говорят.

— И этот Россо охотится за Чоуном?

— Ну, примерно…

— И Чоун думает… Ну, черт побери! — Он рассмеялся. — Чоун ненормален?

— Вовсе нет. С чего вы взяли?

— Это все-таки уж слишком.

— О чем вы?

— Он думает, что и война подстроена? — Он снова засмеялся.

— Не смейтесь. Он абсолютно нормален. А о войне, возможно, знает больше нас с вами. Но, конечно, он не верит тому, что о ней говорят политиканы и генералы.

— Погодите минуту… Извините. Эти подручные Россо… Что натворил Чоун?

— Ничего. Дело во мне.

— В вас?

Солнечные блики играли на тихом синем море, и ее глаза были устремлены на какую-то точку в дали, где небо и море смыкались в легкой дымке. Наконец она сказала:

— Кому-нибудь здесь следует что-то знать про меня… на всякий случай. И я предпочту, чтобы это были вы. Именно вы. Хорошо?

И ровным, спокойным тоном она начала рассказывать о себе. Этот благовоспитанный тон в солнечной монотонности дня, клонящегося к концу, вызывал у него ощущение, что он не узнает ничего, кроме голых фактов.

Прежде ему следует получить некоторое представление о ее жизни. О том, что даже в колледже как-то отъединяло ее от соседок по общежитию. Ей нравился колледж, она упивалась атмосферой интеллектуальности. Всегда была немножко влюблена в какого-нибудь преподавателя литературы, назначала свидания какому-нибудь мальчику из Амхерста или знакомилась с каким-нибудь йельским студентом, который любил поэзию. А по субботам и воскресеньям, работая над очередным рефератом об Элиоте и Одене, она вдруг утрачивала интерес к ним и грезила о волнующем беззаконном мире своего отца. И по субботам она начала ездить в Нью-Йорк. Деньги на это у нее были. Отец водил ее по ресторанам и ночным клубам, где собирались люди, живущие спортом и около спорта. И рядом всегда был Джетро Чоун, присматривавший за ней, как распорядился ее отец. Если какой-нибудь остряк позволял себе лишнее, тяжелая рука Чоуна опускалась ему на плечо: «Ну, хватит, парень». И у нее возникало такое ощущение, словно она — фамильная драгоценность, принцесса в притоне, которое не проходило, даже когда с ней была подруга из колледжа.

Она рассказала, как отец взял ее в Европу и в Париже они зашли в один из маленьких клубов, где выступают боксеры-любители. На отца большое впечатление произвел средневес, которого звали Робер Риопель, совсем еще мальчик, красивый, наивный, очень одинокий, с большими природными данными. У этого французского мальчика был трогательно благородный характер. И он проникся к ее отцу доверчивой симпатией. Как бы то ни было, отец оплатил его проезд в Америку, поручил его старому менеджеру, на которого полагался, — Уайти Ангеру, и отправил выступать в Монреаль, где для него, француза, не возникало трудностей с языком. Ее отец ничего от этого не получал. Ну, кроме одного: удовольствия наблюдать, как с блеском оправдывается его мнение. Но теперь это вообще стало главным удовольствием его жизни, а деньги у него были. Уайти Ангер заключил с мальчиком контракт, получил деньги, чтобы тренировать его и не торопить, пока он осваивал основы, и вскоре Риопель стал любимцем монреальских болельщиков. А потом — еще года не прошло — Уайти Ангер написал отцу, что продал Марти Россо долю в контракте Риопеля, чтобы мальчик мог выступать в «Гарденс».

— Чему вы улыбаетесь? — спросила она.

— Вы говорите прямо как спортивный репортер.

— Но ведь я и хочу стать спортивным репортером. Я же вам говорила.

— Я думал, вас интересует поэзия.

— И до нее дойдет очередь.

— Безусловно, — сказал он. — Ну, и что же Россо?

Бывал ли он когда-нибудь у Линди на Бродвее? Ну, во всяком случае, как-то вечером, когда она была там с мальчиком из Амхерста и приятелем отца, она услышала, как кто-то из завсегдатаев сказал: «Почему я не пишу про Россо? Конечно, о нем будут писать — распахнутся шлюзы, и я тоже напишу. Ну а пока у меня есть жена и внуки». Рука Россо дотягивалась до всех больших спортзалов в стране — всемогущая и страшная. И вот теперь окружной прокурор начал расследование махинаций игорного синдиката с центром в «Гарденс». В прошлом Россо отсидел пять лет за убийство по неосторожности, а кроме того, ему предъявлялось и обвинение в умышленном убийстве, но он сумел выкрутиться. И потому с Россо никто себе лишнего не позволял.

— Извините, — сказал он: по палубе, бесцельно поглядывая по сторонам, брел маленький бородатый йоркширец, и он направился к нему.

— Нечем заняться, а? — спросил он. — Считайте, что вы в плавании для поправки здоровья.

— Здоровье у меня хорошее, сэр.

— Только хотели бы чем-нибудь заняться?

— Я не прочь, сэр.

— Вы же хороший моряк, а хорошему моряку всегда найдется дело. — И он похлопал его по плечу.

— Мистер Гроум… — сказала она.

— Что, мисс Биксби?