— Да, то было другое чувство, Джим.

— Вот именно. Другое, — повторил он, намеренно истолковав ее ответ таким образом, чтобы дать себе новую пищу для подозрений.

И мысли его закружились в бешеном водовороте. В комнату пробрались, требуя, чтобы он слушал только их, посторонние: его лучший друг Фоли и Ганьон, и Джексон и Вольгаст. Они сновали среди его мыслей, расшвыривая их бесцеремонно и безжалостно, чтобы извлечь на божий свет все подозрения, которые он так старательно скрывал от самого себя.

— Вам казалось, — спросил он с притворным участием, — что Уэгстафф всегда будет помнить тот вечер, когда он впервые провожал вас и был с вами так нежен?

— Да, очень, очень нежен…

— У него есть к женщинам подход. Это не всякому дано. Уэгстафф, как вы знаете, это умеет, — проговорил он мягко.

Ну вот, он вынудил ее кое в чем признаться. В чем — он, пожалуй, даже и не понял. Вопли подстрекателей заглушили ее ответ. «К чертям Уэгстаффа! Спроси ее про Уилсона!»

— Вот трубач, тот совсем не такой, — продолжил он после раздумья все с тем же сочувственным видом. С каким трудом выдавливал он из себя слова. Еще два-три, и муки его станут нестерпимей, а девушке придется испытать новую боль, страшнее пережитой, но он обязан довести все до конца.

— С Уилсоном вы были как-то ближе, — с притворной мягкостью добавил он.

— Да, с ним все было иначе, Джим.

— С ним все было иначе, конечно.

— Я знала, что на него я могу положиться.

— Еще бы, — сказал он, и незримые мучители снова заголосили: «С ним было иначе. Уж он-то знал, как нужно обходиться с любительницами черного мяса. Разве другая стала бы обзывать Джексона белым ублюдком».

Чуть приподняв ее голову, он заглянул ей в лицо. Пегги улыбалась, ожидая, и Макэлпин отвел глаза.

— Что с вами, Джим? — спросила она.

— Ничего. То есть… Словом… — начал он, — вы не ошиблись? Вы уверены, что полюбили именно меня?

— Да, Джим.

— Мы очень взволнованы сегодня. Нам трудно разобраться в своих чувствах. Останется ли все для вас точно таким же и завтра?

— Я в этом убеждена.

— И вы уедете вместе со мной?

— Уеду, Джим. Куда вы захотите.

Но ее слова его, по-видимому, не успокоили: он медленно поднялся с кровати.

— Что вас тревожит, Джим? — спросила девушка.

— Ну а если завтра, — начал он нерешительно, — вы поговорите с кем-либо из ваших негритянских друзей, не изменится ли что-нибудь?

— Вы вправе это спрашивать, — сказала Пегги. — Но я в себе не сомневаюсь.

— Вот этого-то мне и хочется, Пегги. Я хочу быть с вами честным и не навязывать вам решений, принятых под влиянием минуты. Завтра вам уже не будет так одиноко. Все опять войдет в норму. Пусть же ничто не повлияет на ваш выбор.

Этими успокоительными словами он попытался замаскировать прокравшиеся в его сердце сомнения. Эта страшная ночь и эта комната… как ему хотелось сбежать от них и встретить Пегги уже утром, где угодно, но не в этой комнате, так тесно связанной со всем этим кошмаром. Он твердил себе, что его унизительные сомнения просто порождение всей этой унизительной ночи, и если они с Пегги расстанутся сейчас, а встретятся уже утром, ему ничто не помешает вновь увидеть ее такой, какой он всегда ее видел. Обнять ее сейчас, привлечь к себе, принять ее любовь, еще не поборов сомнений, не значит ли это унизить ее и согласиться с теми, кто дурно говорит о ней.

— Ничто в наших отношениях… — начал он и замолчал; голос его дрожал, каждое слово мучительной горечью отдавалось в сердце. — Я хочу сказать, нельзя, чтобы это случилось сразу же после всего, что было этой ночью. Вы ведь это понимаете? — спросил он робко. — Так было бы нехорошо. Я поступил бы с вами непорядочно.

Он протянул к ней руки, Пегги встала и взяла их в свои.

— Я понимаю, — мягко сказала она. Они помолчали. Пегги и в самом деле все поняла, но, жалея его, не стада лишать иллюзии, что им руководят самые добрые намерения.

Зато она была теперь как-то по-новому спокойна. С робким достоинством подняла она голову. Это странное спокойствие и тоска одиночества, проглядывавшая в твердом взгляде ее глаз, говорили о том, что Пегги знает, что он предал себя и ее и что теперь она осталась совсем одна.

В этот недолгий миг молчания он попытался уловить то, что приоткрывал ее взгляд, и уже чуть было не угадал это — не разумом, а чувством, но чувство более острое — боязнь, что Пегги ему не поверила и превратно поняла его, было так мучительно, что вытеснило остальное.

— Вы устали, переволновались, так ведь, Джим? — сказала она ровным голосом. — Утро вечера мудренее.

— И мы позавтракаем с вами вместо? — спросил он.

— Я буду ждать вас.

— Я зайду сюда за вами.

— Ладно, Джим.

— Наверное, мои ботинки уже высохли, — сказал он.

Он обулся, и они остановились друг перед другом. Когда он поцеловал ее, прикосновение ее губ наполнило его смутной, но мучительной болью.

— Смотрите же, заприте дверь, — сказал он.

— Непременно.

— Доброй ночи. Доброй ночи, Пегги.

— Доброй ночи, Джим, — ответила она и слабо улыбнулась.

Закрыв за собой дверь на улицу, он остановился. Как поступить, что делать? Пегги наконец-то успокоилась, пришла в себя, но что означала эта слабая улыбка в момент прощания? Она тревожила его. Прислонившись к дверям, он стоял, скрытый тенью от лестницы. «Почему я так уверен, — думал он, — что утром Пегги покажется мне другой?» Как будто кто-то со стороны нашептывал ему эти слова. Это был его внутренний голос, но ему казалось, что он исходит от другого человека. Почему ты думаешь, что утром снова сможешь в нее поверить? Ой, смотри, как бы тебе ее не упустить. Сейчас, только сейчас. Упустишь — не вернется. Что, если к упру обрести веру в нее станет еще трудней и невозможней? И если ты вернешься к ней сейчас — пусть даже подозрительный, ревнивый, грубый, — не все ли вам будет равно, щепетильно ли ты поступил? Он не выдержал, решил вернуться. Но, поворачиваясь лицом к двери, вздрогнул и застыл на месте: к дому приближался чернокожий юноша, совсем мальчишка, лет шестнадцати, не больше.

Это был Эл Джонс, чистильщик ботинок, с которым Пегги часто останавливалась поболтать и посмеяться.

— Эй ты! Чего тебе здесь нужно! — рявкнул Макэлпин.

Этот чернокожий паренек, словно призрак вынырнувший из темноты, разом оживил терзавшие его сомнения. Эл попятился, но Макэлпин решительным шагом двинулся к нему и схватил за плечо.

— Я хотел… — стал объяснять парнишка, — хотел узнать…

И тут он испугался: он увидел глаза Макэлпина. Эл рванулся прочь.

— Ты, паршивец, что ты тут вынюхивал? — бормотал Макэлпин, выворачивая ему руку. — А ну-ка марш отсюда… Мигом, понял?

Он яростно отшвырнул его. Парень, еле удержавшись на ногах, заковылял по улице. Макэлпин угрюмо смотрел ему вслед. Потом бросил взгляд на дверь. «Нет уж… сегодня, видно, все так… еще хуже получится», — подумал он. Он повернулся и крупным шагом направился к перекрестку, глядя на черневший в небе гребень горы. Поблескивая искрами огней, гора, казалось, вырастала прямо поперек его пути, и никогда еще она не была такой темной и такой высокой.

Глава двадцать пятая

Наутро разомлевший в ярких лучах солнца город весь заискрился и заклубился облачками пара. В потоке солнечного света обледенелые ветки деревьев искрящейся ажурной вязью окаймляли склон горы, а груды тающего снега затопили тротуары сотнями ручейков, которые, блестя, сбегали змейками к подножью… С покатых крыш, сверкая, словно канделябры, свисали сосульки. Под парадной лестницей в доме на Крессент-стрит вымахали три гигантских ледяных нароста, и падавшие с них капли шлепались перед входом на первый этаж.

Миссис Агню смотрела из окна на улицу и радовалась оттепели. Вот теперь-то она выберется в магазинчик шляп на Шербрук-стрит. В трескучие морозы ей внушали ужас открытые всем ветрам перекрестки этой улицы. Во всем Монреале, по мнению миссис Агню, не сыскать таких холодных перекрестков. Выйти в холодный день на Шербрук-стрит — это все равно что добровольно забраться прямо в пасть к свирепому, безжалостному ветру.

Стоя у окна, миссис Агню увидала на противоположном тротуаре двух негров, которые, остановившись против ее дома, внимательно его разглядывали.

Элтон Уэгстафф и суровый метрдотель кафе хотели удостовериться, что не ошиблись номером. Уэгстафф, который обычно носил желтое пальто верблюжьей шерсти, был на сей раз в двубортном темном пальто и в темной шляпе пирожком. На метрдотеле тоже было темное пальто и шляпа пирожком. Пришельцы были одинакового роста, оба имели степенный, торжественный вид. После краткого совещания они в ногу пересекли улицу. Миссис Агню подумала, что они похожи на гробовщиков или посланцев, прибывших для выполнения какой-нибудь серьезной миссии. Увидев, что незнакомцы с надменным видом поднимаются по лестнице к ее дверям, миссис Агню, не дожидаясь звонка, поспешила в прихожую.

— Добрый день, — смущенно произнесла она, распахивая дверь перед гостями.

— Добрый день, — церемонно поздоровался Уэгстафф.

— Добрый день, — точно таким же тоном откликнулся и метрдотель.

— Чем могу вам служить? — осведомилась миссис Агню, в свою очередь приняв чинный вид и поплотнее запахивая на груди кимоно.

— Живет здесь некая мисс Сандерсон?

— Она живет внизу. К ней есть особый вход, прямо под лестницей.

— Благодарю вас, мэм, — Уэгстафф поклонился, и оба гостя приподняли шляпы.

— Но ее сейчас нет дома, — торопливо добавила миссис Агню, которую разбирало острейшее любопытство. — Может быть, ей нужно что-то передать. Я могу это сделать.

Посетители переглянулись и замялись.

— Вы, случайно, не владелица ли этого дома? — спросил Уэгстафф.

— Я миссис Агню, хозяйка дома.

— Стало быть, мисс Сандерсон не могла покинуть город без вашего ведома?

— Покинуть город? Конечно, нет. Зачем ей его покидать?

— И она не говорила вам, что собирается уехать?

— Нет. А что случилось?

— Просим прощения, миссис Агню, — сказал метрдотель.

— Ну а что же ей передать?

— Только то, что мы здесь были.

— И спрашивали, не выехала ли она из города?

— Именно так, мадам. Примите нашу благодарность, — сказали посетители. Вновь приподняли шляпы, поклонились, разом повернулись и покинули изумленную миссис Агню. Спустившись со ступенек, загадочная чета все тем же мерным шагом, ни разу не обернувшись, направилась к перекрестку. Только тут женщина спохватилась, что не спросила даже их имен.

— Ну и ну! Что ж это может значить? — воскликнула миссис Агню, на которую важность нежданных посетителей произвела сильнейшее впечатление.

Эти люди считали вполне вероятным, что ее квартирантка уехала. Так, значит, был какой-то разговор о том, что Пегги покидает Монреаль. Как же так, ведь на прошлой неделе Пегги взяла у нее десять долларов взаймы. Миссис Агню и на шляпку-то решилась потратиться, рассчитывая, что Пегги вернет ей долг, когда придет сегодня вечером с работы. Обзавестись обновкой миссис Агню хотелось потому, что в городе гостил ее приятель из Сент-Агаты, неутомимый лысый человечек с ослепительной ухмылкой. Миссис Агню не верилось, что ее жиличка может улизнуть, не заплатив ей долг. Пегги славная девушка. На нее это не похоже. С другой стороны, — эти негры, ее друзья, наверное, должны быть в курсе дела. Во всяком случае, ей сразу же необходимо выяснить, получит ли она сегодня свои десять долларов, а иначе и шляпу нельзя покупать.

Узнать, уехала ли девушка, нетрудно. Стоит спуститься вниз, сразу поймешь, взяла ли Пегги свои вещи. Не уедет же она в одном комбинезоне, бросив тут свои платья и прочее. Миссис Агню направилась в конец прихожей к черной лестнице и, спустившись, постучалась к жиличке.

— Пегги, Пегги! — крикнула она, чтобы обезопасить себя на тот случай, если Пегги заболела и осталась дома, Но, как она и ожидала, ответа не было, и миссис Агню открыла дверь.

Яркий утренний свет, поток которого затопил переднюю часть дома, сюда еще не добрался. По крайней мере, занавеси на окне были задернуты, лампочка включена.

— Ах вот вы где, Пегги, — сказала миссис Агню, увидев свисающую с кровати босую ногу. — Вы что, спите, голубушка? Вас тут спрашивали какие-то двое. А мне и невдомек, что вы сегодня не пошли на фабрику. Проснитесь же, голубка.

Сделав несколько шагов к кровати, миссис Агню вдруг вскинула руки, раскрыла рот… и — ни звука: у нее перехватило дыхание. Она не могла крикнуть, не могла бежать. Девушка голая лежала на кровати. Разорванная белая блузка валялась на полу. Там же лежала и черная юбка, из-под которой торчал листок — наверное, упавший раньше — с изображением работницы в комбинезоне. Глаза Пегги были широко открыты, их жуткий взгляд устремлен в потолок; рот ее судорожно раскрыт. Возле горла виднелись продолговатые синеватые пятна, на левой груди темнел страшный кровоподтек. Ее голова запрокинулась, руки вытянулись по бокам, ладонями вверх. Она казалась маленькой, округлой, белой. Только в волосах еще осталась жизнь: падавший с потолка свет золотил белокурые пряди.

У миссис Агню так сильно сжало горло, что глаза у нее выпучились так же страшно, как у Пегги, потом судорога отпустила ее. С криком: «Убили, убили, спасите!» — женщина выбежала из комнаты, повернулась, неизвестно для чего захлопнула за собой дверь и заспешила вверх по лестнице, спотыкаясь, чуть не падая и продолжая истошно вопить.

Глава двадцать шестая

Макэлпин спал до десяти часов, а проснувшись, еще должен был дожидаться, пока посыльный принесет ему пальто и шляпу с улицы Сент-Антуан. Получая свои вещи, он шутливо заметил, что следует остерегаться мест, откуда порой приходится так поспешно ретироваться. Он тут же вышел из гостиницы и, оказавшись на залитой яркими лучами солнца Шербрук-стрит, почувствовал уверенность, что все будет отлично. Ведь он всего на несколько мгновений утратил веру в Пегги. Может быть, она ничего не заметила. Ей и не нужно об этом рассказывать. Просто наваждение нашло, но ведь тотчас же и кончилось.

Приближаясь к Крессент, он взглянул на часы. Было начало двенадцатого, самое время повести Пегги в «Ла Саль» и там за ранним ленчем обсудить с ней вместе их планы на будущее. Он еще издали заметил небольшую толпу, собравшуюся перед домом миссис Агню, и подумал, не случился ли в доме пожар, но ни пожарников, ни дыма видно не было. Потом он увидел маячившую перед толпой фигуру полицейского и побежал.

Все взгляды были устремлены на дверь первого этажа, перед которой возвышался, загораживая вход, полицейский. На Макэлпина, который проталкивался сквозь толпу, бормоча: «Простите, простите, мне нужно в этот дом», никто не обратил внимания.

— Что здесь случилось? — спросил он у мрачного мужчины средних лет, шептавшегося с женщиной в пальто, накинутом на плечи, наверное, соседкой, второпях выскочившей из дому. И тот, и другая метнули в сторону Макэлпина недоуменный и слегка враждебный взгляд, каким люди, поглощенные интересным зрелищем, дарят вновь прибывшего, мешающего им своими расспросами. Все еще исполненный уверенности, которую внушил ему этот солнечный, погожий день, Макэлпин был готов вспылить.

— Так что же все-таки случилось? — повторил он, с раздражением оглядываясь по сторонам. Открылась дверь, из дома вышел детектив с маленькими усиками на худом лице, одетый в пальто с меховым воротником. Он что-то шепотом сказал полицейскому, пожал плечами, закурил и стал проталкиваться сквозь толпу.

— Что тут произошло? — спросил Макэлпин, когда сыщик поравнялся с ним. Тот и не взглянул на него. Высокий мальчишка-разносчик с сумкой через плечо кивнул на сыщика головой и с видом знатока, который видит всю механику насквозь, шепнул другому мальчику, помладше:

— Это Бушар. Я его уже раньше видел, — добавил он.

— Какой Бушар… не знаю я никакого Бушара.

— Дурак! Тот, что облавы делал на игорные дома.

— А, Которого с работы выгнали?

— Его не выгнали, а намылили шею.

— Сынок, — позвал Макэлпин старшего мальчишку, но тот не обернулся: он во все глаза глядел, как сыщик усаживается в машину. До слуха Макэлпина долетали обрывки разговоров. Женский голос сказал:

— Вот зверь. Бывают же такие.

— Сегодня просто жарко. Можно было без пальто идти.

— А разве это в первый раз? — сказал мужчина.

— Но ведь не на улице же случилось.

— В наши дни и от знакомых можно ждать чего угодно.

— Раньше такого не было. Ну и времена!

Макэлпин взял высокого мальчишку за плечо.

— Что тут произошло, сынок? — спросил он.

— Девушку одну убили, — нетерпеливо отмахнулся тот.

— Ага… изнасиловали и убили, — зашептал меньший мальчик. — Говорят, так прямо голую и бросили. Ух ты! Как ее фамилия-то… Салмонсон?

— Не, вроде Сандермен!

— Ага… Она на фабрике работала.

Мальчишки моргали глазами: яркий свет солнца бил в их запрокинутые испуганные лица. Толстая женщина в зеленом пальто, выслушав то, что они рассказали, повернулась к Макэлпину в надежде, что и он кое-что добавит. Макэлпина так качнуло, что он чуть на нее не свалился. Его трясло, руки и ноги совершенно обессилели. Ему казалось, что он выбирается из толпы, а на самом деле он лишь медленно переминался с ноги на ногу, и не было у него ни слов, ни мыслей, только дрожь колотила его, и он не мог ее унять, и все глядели на него.

— Извини, — сказал он, протянув руку и мягко отстраняя мальчика с пути. С трудом передвигая ноги, он побрел по улице.

Приближаясь к перекрестку, он ощутил, как все, что попадает в его поле зрения, причиняет ему боль: магазин на углу, проехавший мимо трамвай, тающий снег, гудение автомобилей и даже ширина улицы Сент-Катрин. Боль была острой, почти физической — он чувствовал, как что-то ноет в его теле.

— О боже, — простонал он. — Пегги… боже мой… нет, нет!

Ему почему-то казалось, что все дело только в том, что он немного опоздал; приди он чуть пораньше, и он застал бы ее.

Да и сам перекресток… в нем тоже есть что-то неприятное. Макэлпин озирался, лихорадочно дрожа и вспомнил: он стоит здесь на углу и сквозь кашу снежинок следит за торопливо ускользающим прохожим, а тот, добравшись до угла, скрывается среди выбеленных снегом, призрачных фигур, которые, как духи зла, скитаются по улицам. А вот и Пегги вышла из дому и тоже растворилась в этом холодном, блеклом мире, за снежной пеленой. Охваченный звериным ужасом, он прошептал: «Они сцапали ее. Сцапали». И задрожал всем телом.

Он поспешил прочь и, сам не замечая как, добрался до гостиницы «Ла Саль», где собирался этим утром позавтракать вместе с Пегги. Он выпил виски, немного расплескав его из-за дрожи в руках, потом взял еще одну порцию и все повторял шепотом: «Ну почему я не остался с ней? Почему не остался?..»

Вскоре до его сознания дошло, что именно здесь и именно в это время он должен был бы сидеть с Пегги, но ей уж никогда тут не сидеть; и он вскочил, швырнул на стол деньги и убежал. Перейдя через улицу, он вошел в подвальчик на углу. Бармен, молодой, светловолосый парень, нет-нет, да и поглядывал на странного клиента. Закрыв глаза, клиент сидел на табурете, и каждый раз, когда подносил рюмку ко рту, он откидывался всем телом назад, запрокидывая голову и выпячивая подбородок.

— Подать вам еще одну? — спросил наконец озадаченный бармен.

Макэлпин поднял веки, и такая тоска была в его глазах, что бармен остолбенел. «Чего он на меня так смотрит?», — подумал Макэлпин. Он испугался, как бы бармен не спросил его: «Почему вы не остались с ней вчера вечером?»

Блуждая ощупью в потемках своего сознания, он попытался настигнуть ее; он шарил в потемках, творя косноязычную молитву.

«О господи, — молил он, — я этого не приму!» Душа его рвалась вслед за ней в царство мертвых, он хотел настигнуть Пегги, взять за руку и смело крикнуть ее ангелу-хранителю: «Где же ты был? Как мог такое допустить?.. Мы расстались с любовью. Ты знаешь — я ушел из-за того, что уважал ее, хотел, чтобы все было по-хорошему. И допустить, чтобы стремление к добру стало причиной ее смерти?.. Где же ты был? Где же ты был?»

Пока он мог возмущаться, ему удавалось спрятаться от одиночества. Но тут бармен, заметив, что он с каждой рюмкой все сильнее и сильнее запрокидывает голову, спросил в упор;

— У вас что-то случилось, приятель?

— А?

— Вам вроде бы не по себе?

— Ничего со мной не случилось, — сказал Макэлпин.

Его угнетал обвиняющий взгляд бармена, и он расплатился и вышел, но взгляд бармена преследовал и на улице. Он побрел куда глаза глядят, но каждый раз оказывался на какой-нибудь улице или перекрестке, где он когда-то бывал вместе с Пегги, и от этого ему стало так невыносимо больно, что захотелось бежать с этих улиц бегом. Он вернулся в «Ритц» и долго сидел у окна в каком-то отупении. Зазвонил телефон, он снял трубку, но, услышав чей-то голос, ни слова не понял и положил ее. Немного погодя телефон зазвонил снова.

— Что это с тобой Джим? — обиженно сказал Фоли. — Я звоню, а ты трубку бросаешь. Держи себя в руках. Я уже видел газеты: первые полосы так и пестрят. Теперь послушай-ка…

Фоли сказал, что для Макэлпина очень важно не оказаться замешанным в эту историю и сделать так, чтобы, пока ведется следствие, его имя не попало в газеты. Для этого нужно уклоняться от встреч с репортерами и просто любопытными, то есть прежде всего покинуть гостиницу. Макэлпину пришлось дать слово, что он тотчас же переедет из гостиницы в квартиру Фоли на Юнивер-сити авеню и будет там ждать. Швейцар его впустит, добавил Фоли.

Машинально, двигаясь словно во сне, Макэлпин уложил свой чемодан. Забыв предупредить портье, он сразу спустился в вестибюль с чемоданом.

— Вы нас покидаете, мистер Макэлпин? — изумился обворожительно-любезный портье.

— Да, мне написали из дому, — сказал Макэлпин и стал ждать, когда кассир выпишет ему счет.

— Надеюсь, ничего плохого не случилось.

— М-мда… — уклончиво отозвался Макэлпин.

— Мы будем рады снова видеть вас, мистер Макэлпин, — сказал портье, протягивая ему руку.

Макэлпину пришлось обменяться с ним рукопожатием, и портье почему-то слишком долго не отпускал его руку. Чего он так вцепился? У входа в гостиницу стояло такси.

Через десять минут он был уже в квартире Фоли. Он улегся на кровать, закрыл глаза. Хотелось плакать, но слез не было. Как все в нем пусто, только сердце колотится…

— Пегги… боже мой, — прошептал он. — Милая, где ты?

Он понял, что не сможет усидеть тут в четырех стенах. Встал, вышел, снова принялся бродить по улицам. Яркий, резкий свет солнца затоплял Сент-Катрин. Было еще только два часа, и мимо пробегали, радуясь теплому солнцу, принесшему им ощущение свободы, девушки в распахнутых пальто и с развевающимися на ветру цветными шарфами, а он глядел на каждую, терзаясь своим одиночеством. Над мокрыми тротуарами поднимался парок. На углу Пил и Сент-Катрин он остановился в смятении: в лице каждой девушки, в каждом юном лице он видел Пегги; нескончаемой вереницей плыли они мимо, и он отвернулся, потрясенный, потому что все они глядели на него с грустным упреком.

Глава двадцать седьмая

Кэтрин вернулась домой после хождения по магазинам только к самому обеду. Свалив покупки на столик в прихожей, она нечаянно сбросила на пол вечернюю газету, подняла ее и прочла заголовки, сообщавшие о смерти Пегги Сандерсон.

На первой полосе вечерки помещалась и фотография Пегги. Превзойдя самих себя, репортеры где-то раздобыли фотокарточки выпускного курса колледжа, где училась Пегги. Трудно было поверить, что этой паиньке школьнице посвящены и длинная статья и подборка интервью. Речь в них шла о скандале, разгоревшемся в ночном клубе на улице Сент-Антуан, и о том, как наутро девушку нашли в ее комнате, голую, изнасилованную, с синяками на горле, оставленными пальцами убийцы. Вне всякого сомнения, эта девица была сомнительной личностью, и жизнь она вела довольно странную. Как заметила Кэтрин, обитатели Сент-Антуан отвечали сбивчиво и осторожно; да и что можно сказать о белой девушке с такими необычными наклонностями и в то же время привлекательной и красивой? Тем не менее все они с неохотой признали, что девушка им нравилась, и потому их задевало за живое, что она всегда одна. Беда только, что нравилась она слишком многим. Беды не избежать, когда столько мужчин неравнодушны к хорошенькой девушке. И лишь некая миссис Агню с искренней симпатией отозвалась о Пегги. Она сказала, что ей было все равно, кого жиличка водит в дом. Пегги всегда вела себя скромно и благородно, просто у нее было много друзей.

Далее Кэтрин выяснила, что полиция признала заслуживающими доверия алиби ряда причастных к делу лиц. Трубач джаза Уилсон после закрытия кафе отправился к Уэгстаффу, где между гостем и хозяином разгорелся спор, переходивший временами в перебранку и продлившийся до самого утра. Миссис Уилсон провела всю эту ночь в своей квартире. Там же неотлучно находились три ее соседки. Миссис Уилсон очень тревожило отсутствие мужа, и эти женщины старались ее успокоить.

Весьма пространный рассказ обо всех обстоятельствах дела полицейские выслушали от известного журналиста Уолтера Мэлона. «Старый пьянчуга», — подумала Кэтрин. Не мудрено, что Мэлон высказался так пространно, он был замешан в скандале. Впрочем, он ушел из клуба вместе с Вольгастом, который подтвердил, что Мэлон просидел всю ночь у него в баре и даже уснул там. «Какие жуткие субъекты околачиваются в этом ресторанчике „Шалэ“», — подумала Кэтрин.

Было установлено, что девушку задушили около трех часов ночи. Миссис Агню заявила, что незадолго до этого времени она слышала в квартире девушки какой-то шум, а чуть попозже неторопливые тяжелые шаги в прихожей. Выглянув в окно, она увидела удалявшегося от дома плотного мужчину. Судя по походке да и по всему его облику, это был белый, а не негр. Во всяком случае, сама миссис Агню убеждена, что он не негр.

И тут же рядом с фотографией Пегги был напечатан рисунок, изображавший ее в рабочем комбинезоне. Этот рисунок с надписью «Пегги-обжимщица» был найден утром около ее кровати. Кто нарисовал его? Не подлежит сомнению, что автор этого рисунка или человек, разглядывавший его вместе с Пегги, и есть тот негодяй, который на нее набросился, усыпив сперва ее подозрения.

Сначала Кэтрин не заметила в рисунке ничего, что привлекло бы ее внимание. Ей помешала предвзятость. Рассказ о девушке, блуждающей по ночным клубам улицы Сент-Антуан, внушал ей отвращение. Кэтрин с брезгливой гримаской отшвырнула газету. Но ее обрадовало, что в газете были упомянуты фамилии Вольгаста, Мэлона и Ганьона. Теперь-то Джим поймет, с каким отребьем человечества свел его Фоли в этом гнусном ресторанчике.

За обедом Кэтрин и мистер Карвер заговорили об убийстве. Слово за слово, между ними начался спор. Мистера Карвера ужасало, что девушка с университетским образованием проявила столь порочные наклонности и вкусы. Вот к каким плодам способно привести это новое направление в системе образования. В наше время преподаватели не заботятся о том, чтобы закладывать моральные устои. Да оно и не удивительно, если поглядеть, каким людям доверено формирование умов молодежи; взять хоть этого подонка, молодого Слоуна, оживился он, горя желанием переложить всю ответственность за гибель девушки прямехонько на плечи молодого Слоуна. Кэтрин с ним не соглашалась и возражала с неожиданной запальчивостью. Яснее ясного, утверждала она, что эта девица низменна и порочна по натуре. Маленькая распутница. Такие женщины есть, это же не секрет, мужчины чутьем узнают их. Взваливать вину за это на университетских преподавателей только потому, что он не любит молодого Слоуна, — вопиющая нелепость, желчно закончила она.

— Я указал первопричину, — не сдавался мистер Карвер.

— Ах да вздор все это! — крикнула она. — Давно в зубах навязло.

Она так разволновалась, что не могла подыскать слов, и, сердито глядя на отца, делала руками какие-то странные, ненужные движения.

— Ты, папа, все, что ни случится, сводишь к одному, — воскликнула она, резким движением поставив чашку с кофе. — Ох да хватит уж, ради бога, хватит! Хватит, прошу тебя. Мне надоел этот дурацкий спор. Какое нам дело до этой девушки?

И Кэтрин быстро вышла из столовой. Мистер Карвер растерянно взглянул на Жака. Тот сочувственно пожал плечами.

Она оттого так раздражительна сегодня, решила Кэтрин, что Макэлпин куда-то исчез, будто сквозь землю провалился. Вот настоящая причина того, что она мечется весь день, не зная, за что взяться. И сейчас, направившись было в спальню, по дороге она зачем-то свернула в гостиную, где мистер Карвер читал до обеда газету, которую и оставил на лакированном зеленом столике у кресла.

Случайно на нее взглянув, Кэтрин взяла газету в руки. Ей захотелось снова посмотреть на фотографию убитой девушки. Но вместо фотографии, сама не зная почему, она принялась рассматривать рисунок «Пегги-обжимщица». Потом она побрела наконец к себе в спальню. Но и здесь все как-то изменилось, да и сама Кэтрин вела себя не так, как обычно. Она вынула из шкафа два платья, голубое и коричневое, и разложила их на кровати, чтобы решить, в каком из них она покажется Макэлпину желаннее. Коричневое она редко носила при нем. А что, если именно это платье и сможет все переменить? Вдруг Джиму не хватает лишь какого-то толчка, и вся остановка только за тем, чтобы найти какой-то маленький штришок, скажем, удачно выбрать цвет платья. Но сняв костюм и оставшись в одной комбинации, Кэтрин забыла о платье.

Подойдя к туалетному столику, она села, медленным движением руки отвела назад волосы и принялась себя разглядывать. Голые руки и плечи, высокая грудь; как хотелось ей, оценивая свою привлекательность, быть максимально объективной, беспристрастной. Громко тикали часы возле кровати. В прихожей старинные дедовские часы пробили девять. Никого по-прежнему. Кэтрин смущало непривычное ей ощущение страха и тревоги. Словно сквозь сон она чувствовала, что должна сделать что-то, чему пока еще противится. Она медленно встала и пошла, обмирая на каждом шагу, но продолжая идти дальше с каким-то странным, боязливым, настороженным лицом.

В прихожей горничная поперхнулась, увидев Кэтрин в белой комбинации, — никогда до этих пор ее хозяйка не разгуливала по квартире полуодетой. Вышедший из столовой Жак прижался к стенке. Кэтрин его не заметила. Она как лунатик вошла в гостиную, где мистер Карвер, отхлебывая виски с содовой, читал финансовую страничку. Ни слова не сказав, Кэтрин вынула у него из рук газету и, когда он встал, не веря собственным глазам, повернулась и ушла к себе.

Из ящика бюро, где она хранила разные дорогие ее сердцу мелочи, Кэтрин достала листок, на котором Макэлпин нарисовал ее в тот вечер, когда заходил за ней на радиостудию. Этот рисунок она положила рядом с тем, что напечатан был в газете и подписан «Пегги-обжимщица». На ее собственном рисунке была надпись «Мадам Радио». Обе надписи, несомненно, были сделаны одной рукой — тот же росчерк, те же небрежно набросанные буквы. Установить тождество надписей было нетрудно, под ними как будто уже стояла фамилия автора.

— Боже мой! — прошептала она, опускаясь в кресло.

В голове у нее начала пульсировать острая боль, напомнившая Кэтрин приступы мигрени, от которых она страдала несколько лет назад. Ей было страшно, горько, одиноко.

Но она не верила. Уж очень невероятной представлялась ей ее догадка. Расхаживая крупными шагами по комнате, Кэтрин вспоминала, как бережен и деликатен всегда был с ней Макэлпин. Он даже не решался прикоснуться к ней, а ведь ее нельзя назвать непривлекательной. Как же возможно вообразить себе, что он набрасывается на какую-то ничтожную девчонку и срывает с нее одежду. Скорей всего дело обстояло так: Джим (очевидно, вместе с Фоли) был в этом кошмарном ресторанчике «Шалэ», встретил там кого-то из знакомых с этой девицей и забавы ради набросал ее портрет.

Но ее сердце так неистово стучало, что Кэтрин стало жутко. Оно заполнило всю комнату. Неумолкаемые громкие удары разбили цепь так ловко выведенных умозаключений. Разве можно рассуждать логично, когда сердце так громко колотится? Что она знает о Макэлпине? Его сочный смех, бурный и беспечный, его порывистые движения говорят о страстности, которой в ее обществе он никогда не проявлял. Он так и не открыл ей свой секрет и каждый вечер ускользал куда-то, наверное, шастал к этой девчонке. Теперь Кэтрин сама наконец-то раскрыла эту не дававшую ей покоя тайну. Она представила себе Макэлпина в комнате у этой девушки, обезумевшего от страсти, увидела его так ясно, что зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Но стук сердца не смолкал, и, вслушиваясь в его удары, Кэтрин вспомнила о рыжем коренастом парне, набросившемся на нее однажды вечером на пустынном пляже, когда ей было восемнадцать лет. Они боролись на залитом лунном светом песке, и, когда он повалил ее на землю, ее охватил ужас, но у нее достало сил, чтобы вырваться, и впоследствии она без ненависти вспоминала этого рыжего. Она вспоминала его иногда и через много лет, уже будучи замужем, и даже жалела, что вырвалась. Этот парень хотел ее по-настоящему, хотел всем сердцем, наверно, так же, как Макэлпин хотел эту девушку. Она снова чувствовала, как руки парня сжимают ей запястья, и все перед ней смешалось, и она озиралась, не в силах понять, где она, и не зная — вспоминает ли она ту ночь на пляже или представляет себе, как Макэлпин борется с той девкой.

Как все это мучительно, как запутано. И Кэтрин снова меряла шагами комнату, задыхаясь от ненависти к сопернице. А ведь до этих пор никто не вызывал у нее чувства ненависти. Кэтрин гордилась своей доброжелательностью и ни разу в жизни не испытала зависти к какой-либо подруге. Ей не в чем было им завидовать. Тот же Макэлпин нашел в ней все, буквально все — Кэтрин хотелось крикнуть это во весь голос, — о чем он мог мечтать. И он знал это, конечно, знал. А зная это, разве мог он приставать к той девушке? Нет, здесь что-то не так. Если Кэтрин сама его спросит, он ей объяснит. Она нетерпеливо бросилась к телефону, стоявшему на столике возле кровати, и позвонила в «Ритц». Ей сказали, что Макэлпин выехал из гостиницы еще днем. Кэтрин похолодела от страха.

У нее заболели глаза, и она выключила лампу. Полоска лунного света прорезала комнату. Кэтрин снова принялась шагать из угла в угол, ломая руки, вновь и вновь пересекая лунную дорожку, и наконец заметила ее. Она взглянула на окно. Этот лунный свет напомнил ей о рыжем. Дрожа словно в ознобе, Кэтрин быстрыми шагами подошла к окну и задернула гардину. Потом она остановилась, пытаясь сообразить, что нужно сделать. Урчали, проносясь по Шербрук-стрит, такси. Город гудел за окном, а она думала, думала. Но что она могла придумать, если ей вспомнилось вдруг, как бессонными ночами она томилась по Макэлпину и мечтала, чтобы он обнял ее, обнял страстно, как, наверное, обнимал ту девушку. Кэтрин казалось, что она вся в грязи. Невольно она сделала руками такое движение, будто смывает грязь. Она ненавидела себя. И его ненавидела. Он подружился с ней лишь для того, чтобы пролезть к ее отцу в газету. Мало того, всучив ей свой рисунок, он и ее втянул в эту грязную историю, ведь рисунок этот — вещественное доказательство, благодаря которому не только разоблачат Макэлпина, но и саму Кэтрин опозорят и унизят перед целым светом. Теперь в это дело впутаны и мистер Карвер, и ее друзья, и вся ее жизнь. Страшно подумать, к каким последствиям может привести ее открытие.

Но она была решительная женщина, наделенная чувством собственного достоинства. Кэтрин включила свет и стала надевать коричневое платье, двигаясь размеренно, неторопливо, чтобы успокоиться и, говоря с отцом, не уронить себя в его глазах.

В гостиной мистера Карвера уже не было. Кэтрин нашла его в библиотеке.

— Что это? — спросил он, когда она протянула ему газету и рисунок, до этого хранившийся в ее бюро. Взглянув на бледное, встревоженное лицо дочери, мистер Карвер торопливо наклонился над листком и принялся его разглядывать.

— Что это значит, Кэтрин? — повторил он.

Кэтрин не стала объяснять, а просто указала на свой рисунок.

— Это Джим… Макэлпин мне нарисовал, — нервно произнесла она и, не в силах устоять на ногах, села, ожидая, что скажет отец.

Мистер Карвер еще раз всмотрелся в рисунок и снова ничего не заметил.

— Я все же не понимаю, — сказал он.

— Да разве ты не видишь?

Кэтрин показала ему подпись. Но и тогда он не сразу понял, что имеет в виду Кэтрин. Потом волна румянца медленно поднялась по его лицу и залила багровой краской лоб.

— Боже милостивый, Кэтрин, не хочешь же ты сказать… — он опять поднес к глазам рисунок и растерянно взглянул на дочь.

— Эти рисунки… — сказал он. — Их, конечно, рисовал один и тот же человек. Если это Макэлпин… — Он опустился в кресло и жалобно проговорил: — Но, Кэтрин, как же это… он мне так нравился.

— Да.

Кэтрин кивнула головой, спокойно и бесстрастно глядя, как его пальцы теребят добротный синий галстук. Мистер Карвер растерянно огляделся. И отец, и дочь замолкли, пораженные одним и тем же чувством, — они не могли понять, как получилось, что в их дом, в их жизнь ворвался грязный поток страстей откуда-то из самых темных и вульгарных кварталов города. Потом Кэтрин сказала, что в последнее время она чувствовала себя неловко с Макэлпином. Он явно от нее что-то скрывал. Кэтрин вела себя куда спокойней, чем отец. А мистер Карвер, сбитый с толку ее самообладанием, никак не мог до конца осознать смысл того, что случилось.

— Но для тебя же все это просто ужасно, Кэтрин, — сказал он со вздохом.

— Ну конечно, — ясным голосом ответила она. — Только, знаешь, я все равно не верю, что Джим это сделал, — добавила Кэтрин.

— Ты так уверена в нем. Почему?

— А как же он со мной… он всегда был так сдержан, робок.

— Но… ведь ты совсем другое дело, Кэтрин.

— Да, это верно.

— Ты только представь себе, — заговорил мистер Карвер, желая чем-нибудь утешить дочь. — Насколько хуже было бы, если бы вас с ним что-то связывало… если бы ты собиралась за него замуж.

— Он меня не просил об этом. Едва ли он хотел на мне жениться.

Горечь, прозвучавшая в ее словах, словно пробудила мистера Карвера, он поднял голову и на мгновение успел поймать страдальческий взгляд дочери. Тогда он понял всю глубину ее унижения и почувствовал, что ненавидит Макэлпина.

Они сидели, оцепенев, тесно связанные своей общей болью — попранной гордостью, и даже сейчас не могли понять, как человек, которого они с такой приязнью встретили, человек, который мог войти в их жизнь, предпочел связать себя с распутной девицей, фланирующей по притонам улицы Сент-Антуан.

— Кэтрин, — сказал мистер Карвер. — Мы даже и без твоей находки впутаны в это скандальное дело.

— Как так?

— А моя шляпа? Этот человек носит мою шляпу.

— Да. Я это знаю.

— Там есть мои инициалы.

— Ну и что?

— Да ведь полицейские обыщут все его имущество.

А он им скажет, что шляпа моя. Конечно, скажет, чтобы придать себе в их глазах больше веса.

— Полицейские, ты говоришь…

— Конечно, Кэтрин. Нам с тобой придется выполнить свой долг.

— Неужели мы пойдем в полицию?

— Что же нам остается делать?

— Но тогда об этом все узнают. Пойдут сплетни.

— Да. Постой-ка, Кэтрин, я подумаю.

Его шея покраснела, лицо стало сердитым.

— Я для него готов был горы своротить, — обиженно пожаловался мистер Карвер. — Вывести его в люди хотел. — И мистер Карвер надолго замолчал, подыскивая слова, которые обосновали бы для них с Кэтрин необходимость определенной линии поведения и облекли их позицию некоторым достоинством.

— Как бы это ни было нам тяжело, — сказал он. — Мы не имеем права терять чувство ответственности.

— Чувство ответственности. Да, — согласилась Кэтрин, ясно понимавшая, что в этот миг на карту ставится вся пройденная ею школа, и им с отцом на деле предстоит доказать верность всем их принципам и идеалам.

— К нам в руки попала улика, — сказал он.

— Да.

— И, несомненно, утаить ее нельзя.

— Я не знаю.

— Кэтрин, — сказал он сурово. — Мы с тобой не какие-нибудь жалкие и слабонервные людишки, которые трусливо прячутся в тени. Это наш родной город. Нас здесь уважают. Нам незачем увиливать. Если мы можем помочь, то это нужно сделать, в этом нет ничего позорного.

— Я понимаю, — слабым голосом сказала Кэтрин.

— Тебе будет больно, Кэтрин.

— Я знаю, что это необходимо, — сказала она. — Наша единственная привилегия — поступить так, как подобает людям, уважающим себя.

— Ты славная девушка, Кэтрин. Посиди тут минутку.

Он встал и быстро вышел. Только когда отец был уже на пороге, Кэтрин посмотрела ему вслед и заметила, как густо покраснела его шея.

Через двадцать минут прибыл детектив, франкоканадец Поль Бушар. Мужчина сорока двух лет с почтительными и изящными манерами, остролицый, с небольшими усиками. На нем было черное пальто с коричневым меховым воротником. И мистер Карвер, и Кэтрин держались с достоинством. Проницательный и умный сыщик особенно был восхищен выдержкой Кэтрин. Сравнив оба рисунка, он чуть заметно улыбнулся. С самой изысканной почтительностью расспросил он молодую женщину о ее отношениях с Макэлпином. Бушар спросил, где следует искать Макэлпина, поскольку в гостинице он теперь не живет, и Кэтрин сказала, что скорее всего он находится сейчас в ресторане «Шалэ». Лишь когда она произносила название ресторана, в ее глазах сверкнула злость.

— Мне хотелось бы, чтобы вы поехали туда вместе со мной, — сказал Бушар. — Нужно ведь не только опознать его, но и доказать, что рисунок сделан его рукой.

— Это необходимо? — спросила Кэтрин, побледнев как мел.

— Думаю, что да.

— Что ж, очень хорошо.

Она уже овладела собой.

— Я поеду с вами, Кэтрин, — сказал мистер Карвер. — Уж доведем все до конца.

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Бушар.

Взяв рисунок, принадлежавший Кэтрин, он аккуратно положил его во внутренний карман.

— Меня ждет машина.

На улице была совсем весенняя погода. Вдоль мостовой на Шербрук-стрит тянулись колеи, оставленные колесами автомобилей, продавивших лед и снег, и ручейки воды текли по этим узеньким канавкам, сверкая в свете фонарей, а проезжавшие автомашины вздымали целые фонтаны брызг.

Глава двадцать восьмая

Вечером Макэлпин и Фоли сидели в баре Вольгаста за столиком в углу. Тоскливо было здесь сегодня. Трое приезжих коммивояжеров, наслышанных об этом заведении и с удовольствием предвкушавших, как Вольгаст «даст им прикурить», шепотом выражали свое разочарование и баром и барменом, который совершенно их не замечал. Скрестив на груди руки, с сигарой в зубах, Вольгаст стоял, угрюмо прислонившись к кассе.

Фоли, заготовивший было всякие утешительные фразы, осекся, едва взглянул Макэлпину в лицо. Он понял: утешать его дело бесполезное. Судя по болезненной бледности Макэлпина и нервному подергиванию его лежавшей на столе руки, он много пил. Да и держался он с отсутствующим видом пьяницы, который знать не знает, что творится вокруг. Но пьян он не был. Хоть он пил весь день, по его глазам было видно, что он мучительно трезв и не охмелеет, даже если напьется до того, что не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Вся его печаль была в глазах, загнанных и тоскливых.

Когда вошел Бушар, никто и не взглянул в его сторону. Но когда вслед за сыщиком появились Кэтрин и ее отец, Макэлпин их заметил и медленно встал с места. Мистер Карвер принял неприступный вид посла. Кэтрин, подняв воротник своей бобровой шубки, растерянно смотрела на Макэлпина. Несмотря на болезненную бледность, он казался представительным и очень опрятным в темно-синем костюме, из рукавов которого на дюйм выглядывали белые манжеты. Он даже улыбнулся промелькнувшей у него дурацкой мысли: вот, мол, когда исполнилась мечта его детства, и все эти господа из стана Хэвлоков и Карверов бегают за ним следом.

— Мистер Макэлпин? — спросил Бушар.

— Он самый. Я вам нужен? — Макэлпин вышел из-за столика. — Пожалуй, я вас ждал.

— Эй, постойте-ка, — сердито сказал Фоли. — О чем тут речь идет?

— О чем? Да вот, — начал Макэлпин, бросив взгляд на Вольгаста, — в каком-то смысле о белой лошади Вольгаста идет у нас речь.

— Что? Я-то тут при чем? — вскинулся Вольгаст. Но Макэлпин уже шел за шляпой и пальто.

— Джим, спокойно, — возбужденно обратился к нему Фоли. — Им не удастся тебя запугать.

— Я знаю, Чак.

— И даже не надейтесь, что удастся, — с вызовом сказал Фоли мистеру Карверу. — И вы не надейтесь, мадам. В этом городе я тоже не последний человек.

Кэтрин отвернулась, а мистер Карвер сделал знак Бушару.

— Никто и не намерен запугивать вашего друга, — сказал Бушар.

— Куда вы его тащите? Имейте в виду: я подниму на ноги всех своих адвокатов. У меня их полтора десятка. Он сможет мне позвонить?

— Конечно, сможет.

— Я все время буду здесь, прямо у телефона. И не забудьте, у него есть друзья, — сказал Фоли.

Когда Макэлпин, уже одетый, присоединился к Бушару, который, стоя возле дверей, вполголоса разговаривал с Карверами, он вдруг спохватился и снял шляпу.

— Это ваша шляпа, сэр, — смущенно сказал он мистеру Карверу. — Прошу прощения, что не вернул ее вам прежде.

— Сэр!

Мистер Карвер яростно сверкнул глазами, он не сомневался, что Макэлпин просто издевается над ним.

— Спасибо вам, что выручили.

— Не стоит, сэр, — холодно процедил мистер Карвер, поймав внимательный взгляд сыщика.

— Я позвоню по телефону, — кротко предложил Бушар. — Мне кажется, что мистеру Макэлпину приятно будет выпить чашку кофе.

Когда они вышли на улицу, Бушар сказал, что Кэтрин пока может не ездить в полицию: Макэлпин столько выпил, что, должно быть, не сразу удастся привести его в чувство. Пусть Кэтрин лучше приедет примерно через час и подтвердит тогда в присутствии Макэлпина свои показания о рисунке. Сыщик поклонился. Но когда он взял Макэлпина за руку, Кэтрин шепотом сказала: «Джим» — и протянула к нему руку. Мистер Карвер сурово остановил ее, и Кэтрин, пристыженная, отвернулась.

Сев в машину, Макэлпин ждал, о чем заговорит Бушар. Но сыщика, казалось, занимали только встречные машины, забрызгивавшие грязью ветровое стекло.

— Я, конечно, под арестом? — спросил Макэлпин.

— Кто это вам сказал?

— Я хоть единым словом попытался в чем-то обмануть вас, сэр?

— Что нет, то нет.

— Зачем же вам меня обманывать? Я арестован.

— Мы поговорим, когда вам станет лучше.

— Я и правда сейчас расстроен, — согласился Макэлпин. — Но в своем положении я отдаю себе отчет.

А потом он впал в оцепенение и, откинувшись на сиденье машины, не замечал полосок света, пробегавших по стеклу. Бушар, считая, что он пьян, не знал, как поступить: позволить ли ему уснуть или будить и тормошить его до тех пор, пока сознание его не прояснится. Бушар со всеми был мягок и ровен и гордился тем, что ни разу за всю свою практику не испытал чувства злобы к арестованному им преступнику, а также тем, что он интеллигентный человек, мыслящий нешаблонно, способный оценить явление во всей его сложности. Этот Макэлпин, безусловно, тоже интеллигент, а это значит, что им нетрудно будет найти общий язык. И возможно, что, узнав о его чувствах — пусть даже извращенных — к этой девушке, Бушар сможет понять, что же руководило им. Прежде Бушар был шефом сыскного отдела, но оказался слишком неуживчивым: арестовывал кого угодно, невзирая на лица. Сейчас звезда его клонилась к закату, и он знал это.

— Постарайтесь не уснуть, мой друг. — Он потряс Макэлпина. — Вам будет легче. Скоро все пройдет.

Макэлпин поднял голову и посмотрел в окно.

— Я не спал. Где мы сейчас?

Бушар ответил, что они подъезжают к Марсову полю.

— Ах, ну конечно.

Ну что ж, вполне закономерно, что в полицию его везут через тот самый старый деловой квартал, где он когда-то предавался самонадеянным мечтам. В этом есть смысл.

— Мне будет неприятно, если вы подумаете, что я пью сверх меры, — принужденно сказал он. — Обычно, сколько я ни выпью, по мне незаметно. Но мне сегодня очень уж не по себе. Извините.

В здание полиции и в комнату инспекторов он вошел, держась очень прямо, и, только сев на стул, вздохнул, откинулся на спинку и с тоской огляделся.