Эту бабушкину историю про сватовство Василия, его револьвер и неудалую судьбу я от нее уже слышала, причем не раз, – но до сих пор ничего не знала о той роли, которую сыграла в судьбе бабулечки сестра Талочка и ее предсказание.

– Потом я не раз, – продолжила бабушка, – вспоминала тот наш разговор с Талочкой под грушей – и то, что она фактически запретила мне выходить замуж за Василия. Ведь она, можно сказать, судьбу мою переменила, жизнь мне уберегла…

– А за нашего деда замуж выходить – тоже Талочка тебе посоветовала?! – воскликнула тут я.

Бабушка вздохнула:

– За деда я вышла после войны, в сорок шестом – тогда Талочки уже не было с нами. Но я часто мысленно спрашивала себя: «А что бы она по поводу моего Кости сказала?» – как будто бы с ней разговаривала. И получалось у меня, что Талочка мой выбор одобряет.

– Так оно и вышло, – рассудительно заметила я. – Вы с дедом столько лет прожили.

– Да, Костя-Костя… – вздохнула бабулечка и пустилась в воспоминания о деде – которые я здесь опускаю, как не имеющие отношения к предмету разговора. Хотя, замечу в скобках, история сорокалетнего союза двух сердец, которые все время рядом, совместно сражаются с невзгодами и делят радости, живут и стареют, – самая, на мой взгляд, интересная история любви на свете.

Однако я снова постаралась навести бабушку на разговор о Талочке.

– Когда началась война, – рассказала она, – Талочка отправилась в военкомат и сама попросила призвать ее в действующую армию. Накануне ее отъезда в часть мы снова уселись на нашу любимую лавочку под грушей и завели задушевный разговор. Я спросила, сколько месяцев, по ее мнению, продлится война с немцами, – а она грустно улыбнулась в ответ: «Не месяцев, а лет. Война будет очень жестокой и закончится через четыре года». Тогда этот срок показался мне невероятным, невообразимо долгим, однако время показало, что Талочка снова как в воду глядела. И еще она настоятельно посоветовала нам с мамой эвакуироваться из Краснодара. «Неужели наш город будут бомбить?» – воскликнула я. «И не только бомбить, – ответила Талочка, – фашисты оккупируют его». Тогда, в июле сорок первого года, невозможно было поверить, что война продвинется настолько далеко на советскую территорию, и только мое уважение к Талочке – уважение, граничащее с преклонением, – заставило меня последовать ее совету. Когда представилась возможность эвакуироваться, мы с мамой уехали из Краснодара – сначала в Сталинград, а потом на Урал. Как выяснилось, правильно сделали, потому что наш город в конечном итоге был захвачен нацистами.

Талочка, – продолжала свой рассказ бабулечка, – получила чин лейтенанта и приступила к работе в прифронтовом госпитале. Письма от нее приходили регулярно. Несмотря на испытания, выпавшие на ее долю, – бомбежки, потоки раненых, хронический недосып, – ее послания к нам с мамой были проникнуты оптимизмом – да ведь иные, упаднические, и не пропустила бы военная цензура. Талочка описывала забавные случаи, происходившие в госпитале, писала об интересных людях из числа раненых, с которыми ей довелось познакомиться… И только одно ее письмо выделялось из общего ряда – оно было написано наспех, карандашом и содержало нехарактерное для Талочки количество восклицательных знаков. В нем она экивоками напоминала мне о наших с ней тайных беседах на лавочке под грушей – и своих, сделанных там, предсказаниях. А потом написала: «Я знаю, что это покажется тебе странным – даже очень странным. Но у меня имеется к тебе и маме огромная просьба: я вас очень прошу, пожалуйста, до самого конца войны не надо пользоваться общественными банями. Почему? Не знаю. Мне так кажется. Я уверена: там что-то случится. Можешь считать, что я увидела плохой сон». Я Талочке и ее письму поверила безоговорочно – потому что перед моими глазами уже были примеры ее точных предсказаний. Но маме я ничего не могла рассказать – и несколько недель мне стоило огромных усилий, ссор, скандалов отговаривать ее от традиционного субботнего посещения бани. Я устраивала мытье у нас на кухне, в корыте и терпела насмешки и придирки от мамы. А примерно через месяц после того, как я получила письмо от Талочки, в здание бань попала немецкая бомба. Причем она упала как раз в субботу, в тот день и час, когда мы с мамой обычно туда ходили. Все, кто находился внутри – и посетители, и персонал, – погибли. «И тогда я поняла, что Талочка в очередной раз повлияла на мою судьбу – исправила ее».

Тут глаза у бабушки налились слезами, и мне пришлось успокаивать ее – налить еще чаю, предложить конфетку, перевести разговор на бытовые темы. И лишь когда к ней вернулось ровное, спокойное настроение, она продолжила историю своей сестры.

– В сорок четвертом году, когда фронт уже откатился за Днепр и мы с мамой вернулись в Краснодар, случилась беда. Какое-то время от Талочки не было писем. Они не приходили месяц, два, три… Такое уже бывало, когда госпиталь перебрасывали с места на место и полевая почта не успевала за передвижениями войск. Однако в начале сорок пятого года в Краснодаре оказался проездом Талочкин однополчанин – майор медслужбы. Он зашел к нам и потихоньку рассказал мне и маме, что нашу Талочку взяли. «Боже мой, за что?!» – воскликнула я, и майор дал понять: она пострадала за несдержанный язык, за лишние разговоры. А потом, когда майор, оставшийся у нас на ночь, изрядно выпил, он опять шепотом, в оглядку, рассказал мне, за что конкретно пострадала наша бедная Талочка. Она в одной довольно большой компании медработников утверждала, что через девять лет умрет Сталин и расстреляют Берию, и, после того как у власти не станет этих двоих грузин, все в нашей стране изменится, пойдет по-другому. Кто-то из компании – обычное в то время дело – и донес на Талочку.

В тот вечер, после того как мы с мамой с трудом уложили крепко перебравшего майора, я одна сидела на нашей с Талочкой лавочке под грушей и горько плакала. И спрашивала себя: почему же сестра оказалась столь неосторожна? Зачем она демонстрировала свой редкий дар перед случайными, посторонними людьми? Почему раскрылась? Наверное, долгая близость фронта и смерти сыграла с ней злую шутку. Когда на протяжении стольких лет видишь рядом с собой великое множество смертей, забываешь о том, чего стоит твоя собственная жизнь, забываешь об осторожности. Впрочем, о том, как все случилось с Талочкой на самом деле, я могла только догадываться.

Мы с мамой не знали о том, что с Талочкой, очень долгое время. Судили ли ее? И к какому наказанию приговорили? И где она находится? И только в сорок девятом году, спустя четыре года после того, как закончилась война, в наш дом в Краснодаре постучал изможденный человек в ватнике. Убедившись, что перед ним нахожусь именно я (он даже паспорт у меня проверил), передал мне скатанный в трубочку, наподобие козьей ножки, листок папиросной бумаги. Мужчина передал его, по-старомодному поклонился – и исчез, как будто его и не было. Листок оказался испещрен мельчайшими буковками. Почерк был до боли знакомым. Это оказалось письмо от Талочки.

Это ее письмо, – продолжила бабушка, – я долгое время помнила наизусть. Сейчас детали подзабылись, но вот что, в общих чертах, писала Талочка. Она сообщала, что жива, здорова и даже неплохо себя чувствует. Она действительно была арестована и приговорена по статье «пятьдесят восемь-десять» к десяти годам без права переписки, однако вопреки этому ее не уничтожили. (Ты знаешь, Лизочка, что приговор «десять лет без права переписки» был в те годы эвфемизмом смертной казни.) Талочка писала, что находится в лагере – но лагере привилегированном. Живут они в теплых домах, в комнатах по четверо, спят на чистом белье, едят досыта. Работой их не перегружают, и она надеется года через четыре, максимум пять, вернуться домой. А дальше в письме Талочки следовала фраза, которую я (сказала бабушка) запомнила на всю жизнь слово в слово: «На работе (писала Талочка, адресуясь к бабуленьке) у меня здесь часто возникает ощущение, что я вместе с тобой сижу на нашей скамеечке под грушей и рассказываю тебе о житье-бытье».

– Как-как? – донельзя удивленная, прервала я бабушкин рассказ.

Она снова повторила ту же фразу: «…Сижу на нашей скамеечке под грушей и рассказываю тебе о житье-бытье».

– И как ты думаешь, что это значило? – взволнованно спросила я.

– Я много думала и фантазировала над этой фразой, – покачала головой бабушка, – и уверила себя в том, что сталинские опричники пытались использовать Талочкины необыкновенные способности. Я выдумала себе, что существует специальная, очень засекреченная организация, которая изучает таланты Талочки и других людей, похожих на нее. Я решила, что военные и ученые в лагере исследуют ее умение точно ставить диагнозы, предсказывать будущее, видеть на расстоянии. Что над Талочкой и другими такими же необыкновенными людьми сталинские врачи ставят эксперименты и проводят опыты 5 …

– Но ведь это очень похоже на правду! – воскликнула я.

– Да, – печально проговорила бабушка, – но мы об этом можем только догадываться.

– Ты не получала от нее больше никаких весточек?

– Нет, совсем, – покачала она головой. – А потом, когда началась реабилитация невинно осужденных, мы с мамой написали по поводу Талочки письмо в Генеральную прокуратуру. Довольно быстро маме пришел ответ: в период пребывания в местах лишения свободы, двадцать первого июня тысяча девятьсот пятьдесят второго года, ваша дочь скоропостижно скончалась от остановки сердца. Место ее захоронения установить не удалось… Потом нам прислали бумажку, что Талочка посмертно реабилитирована…

– И больше вы о ней ничего не узнали?

– Официально – нет… Но… – Бабушка замолкла, как бы сомневаясь, нужно ли рассказывать дальше.

– Что?

– Была еще одна встреча… – нехотя проговорила она.

– Что за встреча, бабулечка? – затормошила я ее.

– Это случилось уже в конце пятидесятых годов… – медленно начала рассказывать она. – Мама к тому времени умерла, а моего Костю перевели на работу в Москву… И однажды я вместе с ним отправилась в Большой театр. Мы сидели с дедом где-то высоко, на балконе. Естественно, чтобы хоть что-то рассмотреть на сцене, мы взяли с собой бинокль… И вот в первом антракте я осталась сидеть на своем месте и принялась исподволь рассматривать публику в партере. Там были по большей части обычные советские люди, как мы с дедом, но изредка встречались и гранд-дамы в вечерних туалетах, мехах, бриллиантах… Я переводила бинокль с одной роскошной дамы на другую – и вдруг чуть не вскрикнула: в окуляре я увидела Талочку!

– Талочку?! – переспросила я.

– Во всяком случае, так мне показалось… Дама была в длинном платье, с бриллиантовым колье на шее, и сопровождал ее спутник в смокинге и бабочке – явно иностранец. Она сидела ко мне спиной, но руки, шея, изгиб тела – все напоминало мне Талочку! Все второе действие я ни разу не посмотрела на сцену, а разглядывала в бинокль ее. Когда начался второй антракт, я оставила деда и опрометью бросилась вниз, в партер… Она, эта женщина, со своим спутником как раз выходила из партера в фойе. Мы столкнулись нос к носу. Я закричала: «Талочка!» – и бросилась к ней. Но она холодно посмотрела на меня, проговорила что-то по-французски и отстранилась. Я опешила. Они прошли мимо меня и удалялись прочь. Я бросилась за ней. Схватила за руку, развернула лицом к себе. «Талочка, – кричу, – это же я, твоя сестра!» Тут ко мне оборачивается ее спутник и говорит, коверкая слова, с явным иностранным акцентом: «Моя жена не знать вас. Мы не говорить по-русски». И они ушли.

– Ты обозналась?

– Не знаю, Лизонька… – выдохнула бабулечка. – Потом, ночью, я стала считать: тогда, в конце пятидесятых, Талочке было бы глубоко за сорок. И она прошла войну, лагеря… Но та женщина в театре выглядела так, как выглядела Талочка, когда я видела ее в последний раз – в сорок первом году. На вид ей было не больше двадцати пяти лет. Светящаяся молодая кожа, лучистые глаза, ни одной морщинки… Наверное, я все-таки обозналась. Но до чего поразительное сходство! Те же руки, плечи, шея, как у моей бедной Талочки…

– И ты так и не знаешь, кто это был? – воскликнула я.

– Увы, нет, – развела руками бабушка.

– И больше никогда ее не видела?

– Нет.

– И не слышала о ней ничего?

Бабушка немного поколебалась, а потом сказала:

– А месяца через два я получила письмо.

– Письмо? Какое письмо?

– В нем было всего несколько строчек, а в конце содержалась настоятельная просьба сжечь его сразу после прочтения. Я его запомнила слово в слово…

– Это было письмо от Талочки! – воскликнула я.

– Да, – печально кивнула бабуля. – Там было написано: «Я жива, здорова и хорошо себя чувствую. Пожалуйста, не ищите меня и не пытайтесь узнать, где я. Я вас всех очень люблю. Пожалуйста, никому не рассказывай об этом письме и сожги его сразу, как прочтешь».

– А как пришло то письмо?

– По обычной почте. Отправлено оно было с Центрального телеграфа.

– И его вправду написала Талочка?

– Ее почерк я бы узнала из тысячи, – печально сказала бабулечка, и ее глаза наполнились слезами.

…Сейчас глубокая ночь, бабушка давно спит. Она растревожилась из-за воспоминаний, всплакнула по своей давно исчезнувшей сестренке. Мне пришлось поить ее корвалолом, мерить давление… Наконец она уснула, а я стала записывать ее рассказ в дневник. И вот во всей квартире – или во всей Москве – не спим только мы с Пиратом. Он свернулся на столе в клубок и, не мигая, смотрит на меня. А я все думаю: куда же на самом деле попала Талочка? И, может, теперь ее мятущаяся душа вселилась в меня? Может, мне передались, через поколение, ее странные гены? Неужели? Неужто цепочка ДНК, передаваемая из глубины веков, и виновата в тех удивительных способностях, которыми вдруг оказалась наделена я?..

ГЛАВА 8

МИССИЯ НЕВЫПОЛНИМА? ЛИЗА. ДНЕВНИК

16 апреля 20** года.

Сегодня утром подхожу к нашему отделу и слышу, как Мишка Берг кому-то говорит:

– Нет, Лизы еще нет. Я понимаю, что очень нужна. Она всем нужна… Перезвоните минут через двадцать. Она должна подойти.

Я автоматически взглянула на часы: всего-то девять пятнадцать. Кому, интересно, неймется в такую рань?

Ускорила шаг, ворвалась в отдел – а Мишка протягивает мне телефонную трубку: «Какая-то девушка. Очень взбудораженная».

Это оказалась Сашхен.

– Что-нибудь случилось? – осведомилась я.

– Случилось, – отвечала Сашхен. – С нами хочет встретиться Валька Серебрякова. Очень хочет. Немедленно.

– А кто это – Серебрякова?

– Привет! Ты с нами в институте училась или где?

И тут я вспомнила эту Серебрякову, из одной с Сашхен группы: мышь серая, незаметная, с пегими волосами и бесцветными ресницами.

– А чего это она вдруг о нас вспомнила?

Сашхен уклонилась от ответа.

– Будет ждать нас сегодня в «Ёлках-Палках» на Пушкинской.

– Зачем мы ей понадобились?

– У нее какие-то личные проблемы. Желает поплакать нам в жилетки.

…Но уже сегодня вечером, едва мы все втроем заняли позиции в «Ёлках-Палках», я сразу поняла, что Сашхен наврала мне. И на самом деле она заложила меня Серебряковой со всеми потрохами. Потому что хотя Серебрякова от вопросов и воздерживалась, но смотрела она на меня во все глаза, как на какую-нибудь ожившую маску Клеопатры.

– Треплешься, Сашхен?! – прошипела я, когда Серебрякова отошла наполнить свою «телегу».

– Ты о чем это? – невинно захлопала ресницами Сашхен.

– Все про меня разболтала?!

– Да ты что! – ненатурально возмутилась подруга.

– А чего ж она на меня такими глазюками смотрит?! Как будто я Вольф Мессинг и Дэвид Копперфильд в одном флаконе!

– Ну, прости, – прохныкала Сашхен в ответ на мои инвективы. – Я ей только чуть-чуть намекнула. У нее такое горе, такое горе!

Горе не помешало Серебряковой набрать на тарелку гору салатов и поедать их в три горла. Аппетит ее явно не пострадал.

Вскоре она, с набитым ртом, поведала о свалившемся на нее несчастье. Оказалось, что у нее исчез бойфренд – молодой человек, с которым она вот-вот должна была подавать заявление. Исчез – с концами. Сам не звонит, а ни домашний, ни мобильный у него не отвечают.

Мы с Сашхен переглянулись. Мы хорошо знали подлую мужскую натуру, неотъемлемую часть которой составляют исчезновения безо всякого объяснения причин. Что тут удивительного: Серебрякова не производила впечатления особы, которая умеет постоять за себя – в том числе и по части удержания мужчин.

– Мужик, как трамвай, – бодро прокомментировала Сашхен печальные для Серебряковой обстоятельства. – Один ушел – придет другой.

– Да-а-а, – жалко искривила рот Серебрякова, – а он совсем исчез.

– Что значит «совсем»? – удивилась я.

– Его и дома нет, и соседи его не ви-идели!

– Ты что же, домой к нему ездила?

– Е-езди-ила, – прохныкала Серебрякова.

Мы опять переглянулись с Сашхен: что за овца эта Серебрякова, никакой гордости!

– Я и на работу ему звонила, – продолжила повесть о своих злоключениях наша сотрапезница.

Она, казалось, упивалась своим горем. Ее челюсти механически пережевывали салат.

– И что там сказали? – подтолкнула ее рассказ Сашхен.

– Сказали, что не знают, где он. Сами удивляются, куда исчез.

Это было уже серьезней. Мужики – такая мерзкая порода, что держатся за свою работу крепче, чем за подружек.

– Может, тебе в милицию обратиться? В розыск его объявить? – предложила Сашка.

– Не берут у меня заявление. Вы, спрашивают, пропавшему кто? Я говорю: жена. Они: а где штамп в паспорте? Я говорю: мы гражданским браком живем. Тогда, говорят, приведите нам трех свидетелей, что у вас совместное хозяйство. Он, говорят, может, от вас специально скрывается, а мы зря на его розыск силы потратим.

– А в больницах ты его искала?

– Нету его там. И в моргах нет.

Словом, из рассказа Серебряковой вырисовывалась загадочная картина: был человек – и нет человека. Сгинул неизвестно куда. А потом Серебрякова нагло посмотрела на меня и беспардонно заявила:

– Ты должна мне его найти.

Если б я не сидела, я тут так и села бы.

– Почему «должна»? Почему я?

– Ну, мы же с тобой подруги, – безапелляционно заявила Серебрякова (хотя сроду мы никакими подругами не были). – И ты ведь не бросишь меня в беде.

– Понимаешь, солнышко, – попыталась вразумить я ее. – Я не участковый, не оперуполномоченный и не частный сыщик. И звать меня не Шерлок Холмс и даже не мисс Марпл.

Моя утонченная ирония до Серебряковой не дошла.

– Ты сможешь, – с какой-то языческой верой заявила она. – Я знаю.

От такой первобытной упертости я на минуту потеряла дар речи, а когда пришла в себя, на столе передо мной уже возлежала фотография.

– Это еще что? – строго спросила я.

– Это он, – твердо ответила Серебрякова, и я подумала: уж не ошиблась ли я в ней? И не скрывается ли под этой овечьей шкуркой хитрый и клыкастый волк?..

Волей-неволей я рассмотрела фотографию. На снимке крупным планом был изображен молодой человек, почти что юноша: чуть веснушчатый, нос картошкой, волосы встрепаны. Он улыбался в объектив, обнажая красивые, белые, ровные зубы. Улыбка была открытой, но чуть хитроватой. Был он совсем не красавец. Во всяком случае, с моим Красавчиком – никакого сравнения, однако парень мне понравился сразу, с первого взгляда. Хотя я, как никто, знала, что фото (как и мужская внешность вообще) обманчиво.

Однако я чуть даже не пожалела, что такие замечательные парни достаются всяким овцам типа Серебряковой. Впрочем, почему достаются? Ведь неслучайно он от нее все-таки сбежал. Любил бы – уж, наверное, не скрылся. Как-нибудь дал бы о себе знать. Только за что любить и ценить такую бесцветную тряпку, как эта Серебрякова?!

Я вгляделась в фотографию пристальней.

Несмотря на внешнюю беззаботность юноши и широкую его улыбку, почудилось мне в этом снимке что-то трагическое. Что именно – объяснить я не могла. Какой-то багряный отсвет, что ли? Но не физический, видный глазами, – а ментальный. Безотчетная тревога охватила меня при взгляде на безмятежное чело парня. Странное беспокойство за его судьбу. То ли с ним что-то уже случилось, то ли должно случиться… Я попыталась понять: что конкретно произошло и почему? И откуда у меня тревога за него? Я подумала: может, дар всевидения вспыхнет и сейчас? И я узнаю – примерно как в случае с автобусной кассиршей, – что случилось с парнем?

Однако я вглядывалась в фотографию минуту, две – и ничего не происходило. Я ничего не могла понять – за исключением того, что юноша этот хорош и мил и что ему угрожает какая-то опасность.

А потом я – неожиданно для себя – сунула карточку в свою сумочку. Серебрякова торжественно-утвердительно проговорила:

– Значит, ты берешься за это дело.

И я, идиотка, промолчала. А когда смотреть на триумфальную физиономию Серебряковой стало совсем невмоготу, попросила официанта принести счет…

…Сейчас глубокая ночь. В доме напротив светится совсем мало огней. И даже бабушка, моя полуночница, уже спит. Только кот бродит туда-сюда, довольный, что он не одинок и его хозяйка тоже бодрствует. А я не могу оторваться и все пишу и пишу, как какая-нибудь графоманка, этот дневник – наверное, потому, что если перестану писать, то все равно не усну, а начну рефлексировать и думать: а правильно ли я поступила, что взялась за поиски парня? Зачем я взвалила себе на горб этот груз? Мало мне проблем с работой, бабушкой, Ряхиным, котом, Красавчиком? Зачем мне еще искать чужого любовника? И главное – как мне его искать?! Но, допустим, как искать – я придумаю. Это будет тяжело, хлопотно – пусть… Но тут дело не только в хлопотах. Меня ведь наняли не частным сыщиком, а – ведьмой! И, согласившись разыскивать серебряковского парня, я словно публично призналась: я – экстрасенс, я – колдунья. Не слишком ли самоуверенное и преждевременное признание? Найду я бойфренда Серебряковой, и обо мне пойдет слава как о женщине с паранормальными способностями (проще говоря – ненормальной). Не найду – скажут, что я трепушка, что-то вроде Хлестакова в юбке. Получается: куда ни кинь, всюду клин.
…И времени уже половина четвертого. ПОЛОВИНА ЧЕТВЕРТОГО УТРА! И ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ЖИЗНЬ?! Слава богу, завтра суббота. Ладно, пойду лягу. Может, усну.

РЕЦЕПТ ВЫХОДНОГО ДНЯ

Проснулась Лиза поздно. За окном вовсю стучал последней капелью весенний денек. Таяли остатки снега. Пират сидел на подоконнике и с тоской поглядывал во двор, на разгульных, пьяных от солнца кошек. Бабушка уже встала: в квартире хоть и тихо, а с кухни тянет запахом свежих оладушков…

«Ох, красота! – подумала Лиза, сладко потягиваясь. – По квартире пляшут солнечные пятна, будильник стоит с опущенной клавишей и время показывает неприличное: половину двенадцатого. Хорошо, когда выспишься и никуда мчаться не надо…

Какое счастье, что рано не вставать и целых два дня пройдут без мымры Дроздовой. Ох, надоела она своими придирками да неумелым руководством! Поневоле о Ряхе заскучаешь: тот хотя бы противник достойный, если приложит, так с применением заумных терминов: «У вас, Кузьмина, полная игнорация в аппликации 6 мерчандайзинга!» А Дроздова, простушка, ругается попроще, по-народному. Знай себе бубнит: «Бестолковая ты, Кузьмина. Одни гульки на уме!» Уже и не обижаешься на обидное слово «гульки», воспринимаешь ее ворчню как неизбежное бабушкино «Радио России» по репродуктору…»

Едва Лиза вспомнила о Нике, как Дроздова вместе с Ряхой тут же вылетели из головы. Ей вдруг показалось, что Красавчик – здесь, в комнате. Будто стоит у окошка и ласково наблюдает, как Лиза нежится на мягких подушках.

«Пижамку новую нужно купить, на всякий случай! – вдруг подумала Лиза. И тут же поправилась: – Фу, какая пижамка! Мы что, пенсионеры?! Лучше белье обновить. Нику, наверное, понравится белое, со стильными кружавчиками».

Почему именно такое – не знала, наверное, «карлик» подсказал. А может, ее дар тут ни при чем: обычная женская интуиция. Но решила Лиза твердо: «Прямо сейчас поеду и куплю».

Она встала с постели и ринулась к книжным полкам. Вытянула «Алхимию финансов» Сороса, открыла книгу на сто двадцать четвертой странице, глава про «коллективную систему займов». Именно тут она прятала «глобальную заначку» – не на мелочи типа такси или кошачьего корма, а на серьезные покупки. Под словом «серьезный» имелись в виду машина и доплата за новую квартиру. Но, хотя деньги и лежали в книге про финансовую алхимию, никаких чудес пока не происходило. Деньги совершенно не хотели приумножаться, и ни на квартиру, ни на машину Лиза пока не накопила. Не умеет она быть Плюшкиным. Не тот характер. Копить, конечно, дело хорошее – но не ходить же ей в ботах с неактуальными тупыми носами или в синтетических кофточках и при этом радоваться, что ее денежный припас вырос еще на половину квадратного метра.

Лиза скептически осмотрела заначку: м-да, несолидная пачечка. Совсем тощенькая. «Эх, была б я настоящей ведьмой! Сейчас бы дунула, плюнула – и бац, живу на Рублевке и рассекаю на «бимере».

От нечего делать – Сашхен же ей велела изучать собственные возможности! – Лиза даже «погипнотизировала» деньги, пошуршала ими, подула… Никакого толку. Только ветхая сотня, которую бабуля тщетно пыталась отреставрировать кусочками скотча, окончательно разорвалась. Ах да, Сашка же говорит, что деньги «упадут с неба» только на благое дело, а новую квартиру с машиной высшие силы ей предоставлять не обязаны…

«Ну и ладно! – Лиза пожала плечами, отделила две стодолларовые купюры и вернула финансы обратно в «Алхимию». – Пусть денег нет, зато оладушки у меня никто не отнимет!»

И она с легким сердцем отправилась в кухню – предаваться позднему завтраку и неторопливой беседе с любимой бабулей.

БУТИК

Когда в кошельке двести долларов, в магазинах особо не разгуляешься. Москва – город особенный, такое впечатление, что врачей, учителей и прорабов здесь не водится, одни миллионеры живут. И по-настоящему порезвиться на двести баксов можно только на рынке (а вечером, рассмотрев обновки, рыдать, что строчки кривые, а сапожки – на глазах расползаются). В магазинах за две сотни тебе перепадет не так уж и много – или костюмчик в детском «Наф-Нафе», или свитерок в «Максмаре». В понтовых торговых домах и вовсе: хватит только на платочек от «Гермеса». Но ей-то нужен не свитер и не платочек. Решила же – красивое белье!

Но, по необъяснимой женской логике, Лиза все равно направилась не «по белью», а «по одежкам». «Для разминки», – оправдала себя она.

И в первом же магазине – дорогом, из тех, где денег только на платок хватает, – притормозила надолго. Как назло: вешалки ломятся, только что новые коллекции поступили, и целый ряд занимает ее давняя мечта – длинные юбки с провокационными разрезами, а к ним – и трикотажные свитерки, и кружевные кофточки, и игривые топы.

У Лизы был давний принцип: если денег нет, вещи зря не мерить. Но она не удержалась. Она просто посмотрит, как это выглядит, а покупать, конечно, не будет, все равно не на что. «Просто примерю, чтобы тенденцию понять… А потом, может, найду что-нибудь похожее в магазине из дешевых».

Лиза выбрала три юбочки, к ним – с пяток «верхов» (многовато, конечно, но резвиться – так уж резвиться!) и отправилась в примерочную…

Первая юбка оказалась велика, вторая – просто не села: хоть размер и подходил, по бокам шли некрасивые складки. «Есть справедливость! – восторжествовала Лиза. – Хоть не обидно будет уходить ни с чем».

Но третья юбочка, как назло, облегла фигуру изумительно, будто ее личный портной сшил. И кофточка к ней тут же подобралась: нежный шелк с цветочками ручной вышивки. Вот это красота! Лиза тщетно вертелась в тесной кабинке: пыталась разглядеть в зеркале хоть один недостаток. Нет, ни морщинки! Только черные сапожки картину портят…

В примерочную заглянула продавщица. Цепким взглядом оценила наряд, авторитетно сказала:

– Знаю, в чем дело!

И тут же явилась с темно-лиловыми сапожками и сумочкой в тон. Красота неописуемая, но на ценник – лучше не смотреть. Впрочем, она же все равно ничего покупать не собирается, а за спрос денег не берут! И Лиза тут же облачилась в сапожки, небрежно водрузила на плечо лиловую сумочку, снова вгляделась в зеркало и чуть не взвыла.

Да никакие девицы-модельки ей в подметки не годятся! У тех – только «параметры», пресловутые 90—60—90, а у нее, Лизы, и стиль, и изящество, и легкая провокация… Вон, какой-то толстячок тут же подкатил. Лиза вышла в зал, вертится перед большим зеркалом, а он отирается рядом и бубнит:

– Берем! Все! И ко мне!

Лиза только плечом дернула. Получилось так изящно, что навязчивый толстячок аж губы от вожделения облизнул. А продавщица на надоедалу нахмурилась:

– Гражданин! Не приставайте к девушке!

– Она со мной, – не растерялся нахал и вопросительно взглянул на Лизу.

«Эх, ну почему я продаваться не умею?! А ведь многие девчонки свои шмотки не зарабатывают, а отрабатывают…»

Она презрительно подняла бровь:

– Извините, но я вас не знаю.

Толстячок грустно отвалил, а Лиза, еле сдерживая слезы, подумала: «Тоже мне, ведьма! И богатства нет, и приворожила вот – лысенького мужичка…»

А тут еще и продавщица подливает масла в огонь:

– Изумительно! Настоящий миланский лоск! Ну, что – берете?

– Мне надо подумать, – промямлила Лиза.

– Да что тут думать! – возмутилась продавщица и припугнула: – Эта коллекция просто разлетается, до распродаж ничего не долежит, сегодня-завтра все разберут.

«Отложить? Помчаться домой за заначкой?»

Лиза мельком, будто поправляя сумочку, взглянула на ценник: о-ля-ля! Притворилась, что рассматривает каблучок, и посмотрела на сумму, приляпанную к подошве: а это уже не просто «о-ля-ля», а блин горелый! Быстрый подсчет в уме: кофта, юбка, сумка, сапоги – и все вместе выливается в аккуратненькую, кругленькую сумму. Как раз все ее сбережения за полтора года. Неужели она такая дурочка, что выкинет их за один-единственный наряд?!

А в голове вертится бесшабашная мысль: «Ну и пусть! Один раз живем!» И скрипучий голос разума («Елизавета! Ты просто неразумная идиотка! Твой костюм выйдет из моды через год, а на машину ты не накопишь никогда!») становится все тише и тише…

– Я… беру, – пролепетала Лиза. – Все. Только мне сначала нужно…

– Одну минуту, – остановила ее продавщица. Она по-прежнему стояла рядом с Лизой, но смотрела не на нее, а на какого-то господина (свитерок грубой вязки, скромные джинсы, зато глаза – человека со средствами).

Господин стоял у кассы, показывал на Лизу и делал продавщице какие-то знаки.

«Сосватать меня, что ли, ему хочет? – не поняла Лизхен. И не удержалась от «продажной» мысли: – А этот куда симпатичней, чем давешний толстяк, может, и правда – согласиться?!»

И тут продавщица расплылась в ярчайшей улыбке и заверещала:

– Поздравляю! От всего сердца! Компьютер выбрал именно вас!

– Какой еще компьютер? – невежливо спросила Лиза.

Знает она, что означает подобная фраза: какой-нибудь псевдовыигрыш в псевдолотерее. Право слово, несолидно для такого магазина.

А тут и господин подвалил, заулыбался Лизе, заболтал с сильным иностранным акцентом:

– Я очень рад, от всей ду…ши, прошу вас пройти.

– Да с чего это? – буркнула Лиза.

Сейчас заставят заполнять дурацкую анкету и предлагать фен – при условии, если она купит два утюга. Нет, эти игры – для провинциалов, а она в такие не играет.

– Вы бояться? – вдруг спросил господин.

Лиза фыркнула:

– Чего мне вас бояться? Не люблю просто, когда меня на бабки разводят!

– На бабку? – непонимающе уставился на нее господин, а продавщица сделала страшные глаза.

– И в бесплатных лотереях я не участвую, – распалялась Лиза.

– Вы не хотите покинуть нас конкретно в этом костюме? – вдруг огорчился господин. – Смею сказать, вы не правы, он очень подходить вашим глазам.

Да они просто над ней издеваются!

– Дайте мне пройти, – хмуро повторила Лиза, оборачиваясь к примерочной.

И тут странный господин хлопнул себя по лбу:

– Постойте! Это я неправый! Я же вам не рассказывать! Я просто полагать, вы знать сами, мы имеем адвертайзинг более одной половины года.

И он протянул ей листочек яркой плотной бумаги. Лиза хотела лист отпихнуть, но потом все же взглянула на заголовок. И прочитала: «Подарочный сертификат каждому тысячному покупателю. Дает право на любую покупку в нашем магазине стоимостью до трех тысяч долларов!»

– Примите мои поздравливания! – разулыбался господин. – Тысячный покупатель есть вы!

ЛИЗА И СТРАУС

Ну и выходные у нее получились! Просто шикарные! Всегда бы так: пришла в магазин, а тебе костюм с туфлями и сумкой дарят!

Бабушка от обновок пришла в восторг. Безапелляционно сказала:

– Вот так тебе, Лизочка, и нужно всегда одеваться. Сразу видно, что вещи – не просто модные, но и стильные.

– Всегда не получится, – вздохнула внучка. – Знаешь, сколько это стоит?

Интереса ради посчитали. Получилось, что как минимум шестьдесят бабулиных пенсий.

– А тебе – подарили! – радовалась бабушка. – Колдовство, просто какое-то колдовство…

Старушка проницательно взглянула на внучку. Но Лиза тему колдовства не поддержала. Небрежно сказала:

– Да ладно, бабуль, какое уж тут колдовство! Просто повезло, единственный, можно сказать, раз в жизни…

Из-за того, что день прошел абсолютно эгоистично , только для собственного удовольствия, Лиза чувствовала себя слегка виноватой. А ведь были мысли: попробовать поискать молодого человека Серебряковой. Возможно, съездить к нему на работу. Или домой, поговорить с соседями… Но когда она вышла из магазина – в новом наряде, в шикарнейшем настроении, – все чужие проблемы тут же вылетели из головы…

Ладно, что теперь себя корить? В конце концов, Серебрякова ее не нанимала – а только попросила помочь. Значит, поможем. Только со временем. Тут ведь просветление нужно, а его пока нет. Вся энергия на радость по поводу нового наряда ушла.

Вместо вечернего чая Лиза с бабушкой выпили по бокалу вина – обмыли неожиданную обновку – и тут же дружно заклевали носами.

– Пойдем, Лизонька, спать, – предложила бабушка. – Слишком много эмоций сегодня было – и у тебя, и у меня.

Они бережно разместили Лизин новый наряд в шкафу и пожелали друг другу спокойной ночи.

А в ночь на понедельник Лиза снова увидела сон…

Завязка сна такая – она идет по Тверской, разглядывает витрины… Обычно дальше ночные видения развивались так: она с кем-то знакомится. Или – ссорится. Или – от кого-то убегает. А тут – ничего интересного, просто улица и витрины. Ну, и к чему такая скучища? И вдруг Лиза увидела: рядом с ней вышагивает самый настоящий страус на высоких тонких лапах. Страус выглядел неважно: какой-то неухоженный, с грязными перьями. Откуда взялся – непонятно, но идет он за ней как приклеенный. «Улица, страус – а дальше-то что?» – с недоумением подумала Лиза. Но дальше – ничего не происходило. Просто она долго и нудно шла по улице, и страус топал рядом. Лиза и гнала его, и замахивалась, но птица не улетала, только скорбно склоняла башку. Отстанет на полшага, а чтобы исчезнуть – никак.

Лиза в кафе – и страус в кафе, на потеху посетителям. Усаживается на соседний стул, вытягивает тощие лапы – а официант почему-то не удивляется, спокойно спрашивает: «Что будет пить ваша птичка?» В общем, не сон – сплошное недоразумение. Лиза даже порадовалась, когда прозвонил будильник и она обнаружила, что никакого страуса и в помине нет.

«Нет, такие сны мне не нравятся», – пробормотала она. Проснулась окончательно, осмотрелась. Все как обычно. Пират, негодник, опять почивает в ее постели – и не то чтобы скромно, в ногах, а развалился прямо на подушке, уткнул мокрый нос ей в щеку.

Лиза невежливо растолкала кота, проворчала:

– Это ты мне дурацкие сны насылаешь?

– М-мряу! – возмущенно ответил Пират. Похлопал глазами, перевернулся на другой бок и опять уснул.

«Надо его перевоспитывать! – в который уж раз подумала Лиза. – Гнать из постели! Ишь, моду взял…»

Но, конечно, не выгнала. Пусть спит… Негигиенично, конечно, зато она где-то читала, что коты на себя отрицательную энергию оттягивают. Не будь рядом Пирата – страус из сна, наверное, ее бы покусал.

Она почесала кота за ухом (тот в благодарность даже не помурлыкал, спит без задних лап) и пошла умываться.

«Интересно, к чему снятся страусы? – думала Лиза, пока заваривала кофе. – Бабулю, что ли, спросить?»

Но будить старушку из-за такой ерунды было жалко, а сонников они не держали. «Умный человек и сам свой сон растолкует, – говаривала бабуля. – А сонник – пустая трата времени, квинтэссенция вранья». Лиза была с ней полностью согласна. К примеру, сколько раз она видела во сне и червей, и навоз (говорят, что такая гадость снится к богатству) – а денег как не было, так и нет…

«Ну, и что же может означать навязчивый страус из сна? – гадала она, прихлебывая кофе. – Может быть, мне предстоит поездка в Австралию – страусы ведь там, кажется, живут?»

Слетать в Австралию Лиза бы, конечно, не отказалась – только никто пока не предлагает, а покупать путевку за несметные тысячи – жаба душит.

«Нет, Австралия тут ни при чем. Тем более страус по Москве за мной ходил. Может быть… Может…» И вдруг она догадалась. Даже по лбу себя хлопнула: до чего все оказалось просто. Конечно же, страус – это знак! Страус – обозначает трус. Страус – тот, кто прячет голову в песок. И не хочет признать очевидное. А это как раз о ней.

«И вовсе я не трусиха!» – пробормотала вслух Лиза. Но вот что странно: голос прозвучал так, будто она перед кем-то оправдывалась.

И тут же сама себе ответила: «Вопрос не в том, что я делаю что-то плохое, – а в том, что не понимаю, что со мной происходит. А принять свой дар за новую данность и просто им пользоваться – как советует Сашхен – я не могу».

Ну, и что в таком случае делать? Притворяться, что ничего не переменилось? Нет, это как раз по-страусиному. А что тогда?

Решение пришло внезапно – простое и логичное. Надо съездить к Кириллу Мефодьевичу, тому самому колдуну. Ведь до визита к нему все в ее жизни было нормально, а как съездила – началось. Целая серия странных и необъяснимых событий. Сначала индусы, которых она стала понимать. Потом ряхинский сердечный приступ. Потом Красавчик, который вдруг сам по себе приворожился… Мысли кондукторши. Излечение бабушки. Дорогой костюм, который она захотела – и тут же получила в подарок… И то, что в ее предках была ведьма тетя Талочка, ничего не объясняет. Ведь до визита к Мефодьевичу она жила нормально, как все. А тот ее странные способности словно разбудил. Вот и пусть теперь объяснит ей, что случилось и что он с ней вытворил.

Как только решение было принято, на душе сразу полегчало. Лиза допила кофе и пошла одеваться. Разумеется, в новый сиреневый костюм. Не удержалась, потерлась щекой о ткань: до чего же красивый!

Она уже опаздывала и торопливо перебрасывала содержимое старой сумки в новую. (Какая удобная, сколько всяких кармашков, и кожа нежная, ручной выделки!)

Лиза вынула из коробки новые сиреневые сапожки, аккуратно вытащила распорки, надела… Будто личный сапожник сшил – не жмут, не давят.

«Я и не буду от нового дара отказываться. Просто спрошу Мефодьевича: за что мне все это? Неужели правда – от двоюродной бабушки по наследству передалось? И почему – именно сейчас?»

Хотя часы и показывали угрожающее время, Лиза не удержалась, с минуту полюбовалась на себя в зеркало: до чего же стильно она выглядит! «Не-ет, свой дар я ни за что не отдам! Наоборот – проконсультируюсь у колдуна, как его усилить и развить! А то что за дела: такой элитный костюм, а надеть к нему можно лишь скромную золотую цепочку… Сюда колье нужно, из бриллиантов или хотя бы из дорогого жемчуга. Вот пусть мне Мефодьич и расскажет, как раздобыть колье!»

Лиза снова взглянула на часы, ойкнула и, чуть не сломав каблук, вылетела из квартиры. Припустила рысью на остановку маршрутки. И на бегу решила: «И еще… и еще… мне бы машина не помешала. Хотя бы скромная «Дэу».

ВОРОЖБА «С ГАРАНТИЕЙ»

Временная начальница Дроздова встретила ее обычной нудятиной:

– Опять опаздываешь, Елизавета.

– Затруднения на дорогах, – привычно оправдалась Лиза. – И перебои с автобусами.

– Я смотрю, у тебя со всем затруднения. И перебои… – зловеще прищурилась Дроздова. – Ты новый вариант концепции подготовила?

– Он в работе, – пожала плечами Лиза.

В файле в ее компьютере, озаглавленном «Концепция-2», пока так и было всего две страницы… И в них, если честно, ни одной дельной мысли.

Дроздова выгнулась, как кобра перед прыжком, и прошипела:

– Я жду результат!

– Ряхина цитируете? – поинтересовалась Лиза. – Его любимая фраза…

– А что тут плохого? – ощетинилась Дроздова.

– Как там, кстати, Аркадий Семенович? – Лиза изобразила озабоченность.

– Ему тяжело, – коротко и трагично ответила Дроздова. И отвернулась

«Ох, ну и тупая же ты!» – подумала про нее Лиза, проходя к своему столу.

Привлеченные новым костюмчиком, к ней тут же кинулись практикантки. Завистливо щупали ткань, гладили кожу сумочки, просили показать каблук.

– У нас тут что – дом моделей? – снова, со всем возможным сарказмом, выступила Дроздова.

Практикантки покорно разбрелись по рабочим местам, а Лиза весело подумала: «Ну, Дроздица, дождешься ты у меня. В хрюшку превращу!»

И опасливо взглянула на временную начальницу – вдруг та и вправду превращаться начнет?

Но, видно, у Лизиных способностей имелся предел. По крайней мере с Дроздовой ничего не произошло. Сидит себе с важным видом, будто бы уже продала миллион пар обувок «от Усачевой»…

Лиза вздохнула и включила свой компьютер. Ох, как же не хочется ей заниматься этой концепцией! А ведь придется… «Сейчас, только почту проверю!»

Но личных писем, как назло, не было. Лиза совсем было собралась закрыть почтовую программу, как вдруг заметила: в уголке экрана мерцает рекламный баннер: зажженная свеча в старинном канделябре, а под ней надпись: «Сглазы и порча. Самые современные технологии».

«Горе-рекламщик! – фыркнула Лиза. – Хоть бы подумал, что слова «сглаз» и «технологии» абсолютно не сочетаются! Да и кому из продвинутых молодых людей – основных пользователей Интернета – нужны порча и сглаз?!»

В общем, смешная реклама. Только почему-то никак не получается отвести от нее взгляд…

Свеча на картинке вдруг погасла, и выскочила новая надпись: «Магический ритуал на устранение конкурентов. Быстро, с гарантией». Еще смешнее… Неужели кто-то верит, что на конкурентов действуют магические ритуалы?

В общем, каких только дурачков не встретишь в глобальной сети. Лиза щелкнула по кнопочке «закрыть программу», но, прежде чем почтовый ящик отвалился, она успела заметить: на картинке со свечой высветился телефон. Обычный, московский, из семи цифр.

Этот номер показался ей странно знакомым… Лиза тут же сверилась с записной книжкой и удостоверилась: все правильно, память не подвела. Податель рекламы – ее знакомец.

Колдун Кирилл Мефодьевич.

ПОЕДИНОК

Кирилл Мефодьевич узнал ее мгновенно – Лиза даже не успела представиться. Колдун, казалось, нисколько не удивился – а, может, ждал ее звонка. Без всяких предисловий о делах-погоде он сказал:

– Приезжайте прямо сегодня. В девятнадцать пятнадцать.

– Да, я буду, – растерянно пробормотала Лиза, и в трубке тут же запищали короткие гудки.

«Не очень-то он вежлив, – обиделась Лиза. – Перезвонить, что ли, и в отместку сказать, что не приеду? Нет, это будет по-страусиному… И потом, семь пятнадцать – для меня время идеальное. Заканчиваю я в шесть, до центра ехать минут сорок – как раз остается время, чтобы заскочить в «Макдоналдс» и перехватить пару биг-маков. Хорошо же Мефодьевич мой график рассчитал!.. С применением, что ли, колдовских технологий?»

Едва в голове прозвучало слово «технология» , как настроение тут же испортилось. Лиза с отвращением открыла файл «Концепция-2» и постаралась сосредоточиться на обувке от Усачевой .

…В этот раз квартира колдуна выглядела по-другому – более деловой, что ли… Тетенька, встречавшая Лизу у входной двери, была одета в плохонький, но все же бизнес-костюмчик, камин не горел, зажженная свеча исчезла. Кирилл Мефодьевич встретил ее на пороге кабинета, взглянул на часы, проворковал:
– Похвально, Лиза. Вы пришли минута в минуту.
«Скупая похвала шефа, – внутренне усмехнулась Лиза. – Дроздова меня такими же словами сегодня хвалила, когда я с обеда тютелька в тютельку пришла. Не многовато ли начальников для меня одной?»
Странно, но сегодня она совсем не ощущала ни робости, ни преклонения перед колдуном и его огромной квартирой. Наоборот: почему-то ей казалось, что это Кирилл Мефодьевич ее побаивается.
Лиза подняла бровь:
– Что за начальственный тон, ей-богу!
И колдун тут же пошел на попятный:
– И правда, чего это я… Проходите, Лизочка, усаживайтесь. Кофейку, чаю?
– Да нет, спасибо.
– А биг-маки запить? – проницательно зыркнул на нее Мефодьевич. «Кажется, ждет, что я вздрогну и завоплю: «Откуда вы знаете?!»
– Какие такие биг-маки? – спокойно спросила она.
– Да я же вас, Лиза, насквозь вижу! – фамильярно хохотнул колдун. И крикнул своей горничной (или кто она ему там): – Марианна, кофейку нам организуй!
– Я не пью кофе после семи, – отрезала Лиза. – Мне, пожалуйста, чаю.
– Извините, ошибся, – усмехнулся Мефодьевич и снова закричал: – Отбой, Марианна! Один кофе и один чай! Зеленый?
– Нет. Черный.
«Вовсе он меня и не видит. Тем более – насквозь , – порадовалась Лиза. – А насчет того, что я в «Макдоналдсе» была…»
Она скосила глаза на свою сумочку, лежавшую на коленях. Элементарно, Ватсон! «Молния» закрыта не до конца, и из сумки выглядывает пестрая обложка вишневого пирожка, который Лиза купила для бабушки. После каждого посещения канадской котлетной она привозила для бабулечки пирожок с вишнями – старушка радовалась, как дитя.
– Дедукция, а не ясновидение, – пробормотала Лиза.
Колдун – молодец он все-таки, схватывает на лету – проницательно улыбнулся:
– Вы о пирожке?.. Поняли?
– Чего сложного-то? – усмехнулась Лиза, застегивая «молнию» на сумочке.
– Вот именно, – отчего-то обрадовался колдун. – На первый взгляд сложного абсолютно ничего. А на многих клиентов действует исключительно! Знали бы вы, Лиза, как легковерны и внушаемы люди… Особенно те, кто верит в магию и колдовство.
Кажется, Мефодьевич нацеливался на легкий, ни к чему не обязывающий треп, но Лиза тут же перевела разговор в деловую плоскость:
– Легковерны и внушаемы? А кого вы имеете в виду? Тех, кто заказывает у вас порчу и сглаз? По самым современным технологиям?
– А, уже видели! – осклабился колдун. – Ну, и как вам моя реклама в Интернете?
Обычно Лиза старалась никого не обижать, но сейчас не удержалась:
– Если честно – ужасная. Ни вкуса, ни, извините, стиля.
Она напряглась. Нелегко все-таки говорить человеку неприятное.
Но колдун только рассмеялся.
– Ужасная, говорите, реклама? Может быть. Но пипл, как говорится, хавает. Попер народ, попер!
Кирилл Мефодьевич довольно засмеялся, а Лиза взглянула на него удивленно. Странное дело! Когда она приходила в прошлый раз, он показался ей мэтром. И умным, и тонким, и интеллигентным. А сегодня – мужлан мужланом. Интересно, это у нее в прошлый раз шоры на глазах были или колдун многолик? Но зачем ему сегодня исполнять роль эдакого простачка-панибрата?
– Я вижу, Лиза, у вас все хорошо, – вдруг посерьезнел Кирилл Мефодьевич.
– Да. Неплохо, – согласилась она. – Но мне хотелось бы знать…
Он не дал ей договорить:
– Почему это случилось с вами? И почему именно сейчас?
– Угадали, – улыбнулась она. – Про наследственность я у бабушки узнала, но почему двадцать четыре года я была обычной, а теперь вдруг все так переменилось?..
– Переменилось, говорите? Это очень хорошо. Что ж, Елизавета, значит, я не ошибся. Сразу же определил ваш огромный потенциал. И сумел раскрыть его. Моя технология раскрепощения паранормальных способностей, видите ли, уникальна…
Колдун примолк. Кажется, ждал, что Лиза рассыплется в благодарностях. Или хотя бы начнет расспрашивать его об особенностях технологии. Но Лизе они были неинтересны. А Кирилл Мефодьевич продолжал распространяться:
– Я занимаюсь изучением паранормальных способностей человека вот уже тридцать лет. Я не скажу, где работал, – просто не имею права…
Лиза, пораженная внезапной догадкой, прервала его:
– Может, вы и мою двоюродную бабушку знали?
– Бабушку? – осекся колдун. – Вашу? Нет, лично встречаться не довелось. – Кирилл Мефодьевич посмотрел Лизе в глаза. – Но слышать и читать о ней приходилось.
– Что? Где? – выпалила Лиза. – Пожалуйста, расскажите!