– И не нашли никаких следов?
– Так ведь преступник – или преступники – чрезвычайно хитрыми оказались… Я почему начала про Лосиный Остров?.. Там ведь не просто лес – а лес огромный… И в нем много всего… И какие-то деревни, незаконно (а, может, законно) построенные; и вышки сотовой связи; и линии электропередачи… И заброшенный карьер – в нем летом купаются… И коттеджи даже как-то ухитряются строить… И еще – там пролегает длиннющий водоканал. Он, кажется, Москву водой снабжает – а тянется через весь Лосиный Остров. А потом, в обе стороны, еще дальше, аж до Клязьминского водохранилища… А вдоль канала – автомобильная дорога проходит. Дорога эта типа спецтрассы. Тщательно охраняется. На въезде – милицейский пост, на выезде – тоже. И еще посередке, по-моему, пара постов. Разумеется, всем подряд по дороге ездить не разрешают – только по пропускам.
– Или как с ментами договоришься… – вполголоса добавил Ходасевич.
– Не знаю, возможно, за руку я никого не ловила… Так вот, эта трасса, ведущая вдоль канала, пересекает, в том числе, всяческие ручейки и речушки… И тело вашей, хм, знакомой нашли под дорогой – в одной из водоотводных труб…
– Вот как… – вздохнул полковник.
– Весной, в паводок, там воды, наверно, много. Сейчас – по щиколотку. Вот в этой трубе тело гражданки Долининой и находилось. И вокруг него ровным счетом никаких следов. Если что и было, ручеек смыл.
Валерий Петрович задумчиво проговорил:
– Значит, преступники очень хорошо знают местность. И ориентируются на ней. И еще – как-то они проникли на спецтрассу. Да, и очень важно… Они почему-то не побоялись везти тело через пару кордонов милиции…
– Ну, да – если труп привезли на место обнаружения преступники. А если – нет?
– Как это?
– А вот так!.. Видимых следов насилия на теле гражданки Долининой не обнаружено. Может, это она сама пошла гулять пешочком по лесу, заблудилась, устала, залезла в трубу – допустим, дождик переждать, а тут у нее – хлоп! – инфаркт или инсульт. Это вскрытие покажет. Если причина смерти ненасильственная, тогда – ха! – закрываем дело за отсутствием состава преступления.
– А скажите, далеко ли место происшествия от Листвянки?
Женщина вздохнула.
– Я уже по карте смотрела. Далековато. Километров двенадцать по прямой получается.
– Ого! Ничего себе прогулочка!
– Да, – следовательница помрачнела, – в этом смысле не совсем складывается… Но, может, она часть пути на автобусе проделала? Или на маршрутке? Допустим, от Листвянки до К***ва?
– Вы уже допросили родственников потерпевшей?
– Естественно.
– А они вам сказали, что она вышла из дома – спонтанно, неожиданно, уже под вечер?.. Часов около семи, когда темнело… Право же, совсем неподходящее время для прогулок по Лосиному Острову…
– Да, не очень вяжется, – мотнула головой следователь. – Но все равно, согласитесь: многое теперь в руках судмедэкспертов. Как они скажут, так и действовать будем. Эх, хоть бы ненасильственная!.. – по-детски непосредственно воскликнула Анжелика. – А то, если возбуждать дело, при подобных обстоятельствах будет гарантированный висяк.
– Обращайтесь за помощью ко мне. Повторяю, я очень хорошо успел узнать покойную, а также определенные обстоятельства, сопутствующие ее исчезновению.
– Спасибо, конечно, но лучше бы ее кондратий хватил… Ой, извините… Ну, вот мы и пришли. Прокуратура там, за углом. Дальше меня провожать не надо – а то, знаете… Увидит кто… Разговоры еще пойдут…
Ходасевич тонко улыбнулся:
– Ну, сплетни только украшают репутацию красивой женщины.
Анжелика прямо аж стойку сделала при слове «красивая» – не баловали ее, видно комплиментами, ох, не баловали.
А тут Валерий Петрович еще ее руку взял, коснулся губами.
Она вся вспыхнула и зарделась.
– Ну что вы…
Ходасевич намеренно разрушил очарование почти интимного момента деловым вопросом:
– Скажите, Анжелика Ивановна, а вы фототаблицы на месте преступления делали?
– А как же!.. Только я пока еще протокол осмотра оформить не успела…
– Жаль. А то я хотел посмотреть снимки с места происшествия – может, увидел бы чего свежим, незамыленным взглядом? У меня, знаете ли, стаж оперативной работы – около тридцати лет…
– Так давайте я вам их покажу!.. Они у меня с собой, в телефоне. Я на всякий случай снимала – мало ли, вдруг эксперт пленку запорет, бывали такие случаи – ему ж все никак на цифровик не расщедрятся…
– Показывайте, – распорядился Ходасевич.
– Прямо здесь, на улице?
– Почему нет? Вот лавочка. Сядем. Для прохожих мизансцена будет выглядеть очень мирно: дочка показывает престарелому папаше фотографии внуков.
– Ох, меня же в прокуратуре свидетели ждут… Ну, ладно – только из уважения к вашим сединам, – Анжелика озорно улыбнулась, – папаша…
– Скорее уж не к сединам, – усмехнулся Ходасевич, – а к лысинам… Ну, давайте, показывайте…
Первая фотография была сделана общим планом: женщина лежит на спине в воде, руки и ноги у нее, очевидно, закостенели. Одета Алла Михайловна в одну майку, брюки и кроссовки.
– А где другая одежда? – поинтересовался полковник.
– В том-то и дело, что нет… Мы все вокруг осмотрели…
– А документы при ней были? Сотовый телефон?
Следовательница покачала головой:
– Да тоже нет…
– А вы говорите: ей просто внезапно стало плохо. Не шла же она туда, в глубь леса, в одной майке… Да еще ночью…
– Да я и сама думаю, что, скорее всего, все-таки насильственное преступление…
– Не хочу вас расстраивать, но, по-моему, вы правильно думаете… А еще фото есть?
Она перещелкнула мобильником.
На дисплее появился крупный план: застывшее лицо Аллы Михайловны. Плечи, обтянутые желтой маечкой. Дрябловатые предплечья.
Жизнь давно ушла из этого тела.
Значит, когда Ходасевич впервые в жизни ехал в Листвянку, она уже была мертва.
– А это что у нее – там, на предплечье? Можно увеличить?
– Пожалуйста.
– Смотрите, Анжелочка: а ведь это след. То ли от укуса, то ли от укола. И никакого синяка, красноты вокруг… Не успели образоваться гематомочки… Значит, этот укол-укус сделан непосредственно перед смертью?
– А она по жизни принимала какие-то медицинские препараты?
– Не знаю. Спрошу у родственников – доложу вам, Анжела.
– А у вас, товарищ полковник, есть какие-нибудь версии ее смерти?
– Пока – ни единой, – абсолютно откровенно ответил Ходасевич. – Но если только вдруг на моем горизонте появится подозреваемый – я непременно позвоню вам. И еще: у меня есть основания полагать, что эта смерть – не единственное насильственное преступление, произошедшее в Листвянке за последнее время.
– Вот как?
– Да. Бесследно исчез – и пока не найден – таджикский мальчик, гастарбайтер. Он проживал в соседнем с Долининой доме.
– Вот как?! В милицию заявили?
– Насколько я понимаю, нет. Ладно, бегите, Анжелочка, вас свидетели ждут. Я завтра позвоню вам.
– Что ж… – они поднялись с лавочки. Анжелика кивнула – хотя вообще-то ей ужасно хотелось протянуть холеному мужчине руку, чтобы он ее снова поцеловал, но она решила, что такая навязчивость – это уж слишком. – Мне приятно было с вами познакомиться.
– Мне тоже. Мы обязательно еще встретимся.
Следователь развернулась и быстро пошла в сторону здания районной прокуратуры. На ходу глянула на часы, досадливо покачала головой и прибавила шаг.
Ходасевич вздохнул и поплелся к обочине. Доехать до Листвянки на такси – всего сто рублей, а там его уже, наверно, ждет внук убитой – Иван.
«Интересно, что мне делать, – подумал Ходасевич, – если окажется, что этот приятный юноша причастен к смерти своей бабушки?.. А ведь если Иван в самом деле замешан, он ко мне, пожалуй, в Листвянку-то и не приедет… Все-таки не Раскольников, воля у парнишки не такая, как у достоевского убивца – чтобы к Порфирию Порфирьевичу да на допросы являться… Еще рванет куда-нибудь, в бега ударится… Да нет, не мог я в нем ошибиться… Или этот пацан – гений притворства… Но зачем же он в тот день звонил бабушке? А главное – почему ни мне, ни родителям ни слова о том не сказал?..»
Такси-«шестерка» с длинной антенной на крыше охотно тормознуло у вытянутой руки Ходасевича.
Глава 11
«Всякое расследование должно вестись по плану, – думал Валерий Петрович, трясясь в такси по направлению к Листвянке. – И какой же, спрашивается, у меня план теперь – за исключением того, что надо, кровь из носу, допросить внучка погибшей?»
Такси неспешно тянулось по дороге районного значения, в обозе «КамАЗов» и длинномерных фур – загородное строительство в Подмосковье процветало как никогда.
«Еще надо уделить внимание таджикскому мальчику Бури. Бедняжка Алла исчезла (и была убита) в среду – а малыш, сосед, пропал в пятницу… Странное совпадение для столь крохотной Листвянки, для соседей по тупичку Чапаева… Что их связывало между собой?.. Почему он исчез через два дня после нее?.. Она что-то ему сказала? Он что-то знал, видел? Его убрали как нежелательного свидетеля?.. И еще: конечно, никакая следователь Анжелика, да и местная милиция, никакого Бури искать не будут…»
Такси остановилось в очереди у переезда. Просвистела московская электричка.
«И еще мне надо продолжать работать со свидетелями. Как там говорил наш любимый актер в знаменитейшем фильме? Обязательно, говорил он, кто-нибудь что-нибудь видел, слышал, помнит…»
Мысли вдруг сделали странный вираж. Вспомнился конец семидесятых – случайная встреча в Одессе, в «Гамбринусе», с режиссером «Место встречи…». (Творческая интеллигенция в те времена уважительно относилась к работникам ходасевичевского профиля…) Стас тогда все жаловался: «Вот, снимаю здесь многосерийное кино для телевидения… Сценарий – дерьмо, мы его на ходу переписываем… Володька мне с диалогами помогает – когда не пьет, конечно. Но ведь, сволочь, пьет!.. А в запой уходит – съемки, г…к, срывает!..»
И кто бы мог подумать: из такого творческого сора вырос чуть ли не лучший российский сериал…
Вот оно, искусство – едва ли не единственный род человеческой деятельности, в котором из негодных компонентов можно получить прекрасный результат… Так сказать, из дерьма – конфетку… Ни в науке, ни в технике, ни в разведке из неудачных составляющих ничего красивого никогда не выйдет… А в искусстве, особенно в кино, – время от времени случается… Как с малобюджетным фильмом «Касабланка» – лучшим в истории кино – получилось…
Переезд открылся, они миновали станционную площадь.
Маршрутки ждали пассажиров, а пассажиры – автобусов. Ларьки торговали пивом, жареными курами и свежим творогом.
Через минуту свернули на ставшую почти родной Советскую.
Полковник самокритично подумал: «Да, по части опроса свидетелей я явно недорабатываю… Прямо-таки повязала меня разговорами о своем житье-бытье (в том числе интимном) Любочка… Да и с пианистом я слишком долго чикался… Зато мало охваченными остались соседи напротив – Жучков и его лакей Миша… А с соседом Марушкиным и его подругой Олей я и вовсе не поговорил – а ведь они живут на углу Советской и Чапаева, оттуда хороший обзор… И те бомжи, что сегодня утром так уверенно вышли из заброшенного дома напротив?.. Тоже надо установить с ними контакт… Ведь, помнится, при первом осмотре улицы Чапаева мне показалось, что именно из разрушенного здания просматривается Советская… Значит, и к лицам без определенного места жительства придется в гости наведаться – лучше сегодня же…»
Такси пронеслось по Советской, скрипя тормозами перед каждым лежачим полицейским.
В отличие от первого сегодняшнего возвращения домой – пешком с электрички – полковник больше не любовался расстилавшимися за окном красотами осеннего дачного дня, а был весь погружен в свои мысли.
Попросил тормознуть на углу с улицей Чапаева.
– Двести рубликов с вас! – весело провозгласил извозчик.
Не торгуясь, Валерий Петрович рассчитался. В конце концов, траты ему должны скомпенсировать клиенты.
Он глянул на часы. Половина третьего.
Вот никак не может понять его бывшая жена – и плохо понимает падчерица Татьяна: если вставать (как он) рано, то успеваешь очень многое сделать – и день кажется длинным-длинным…
Ходасевич отпер калитку и прошагал по участку. Кажется, из-за соседнего забора за ним внимательнейше следили глаза изнемогающей от любопытства Любочки – только ее сейчас не хватало с расспросами! Даже не поворачивая головы к соседскому забору, Валерий Петрович проследовал в дом.
А ведь давно подошло – и минуло! – время обеда. О сем свидетельствовало непрекращающееся подсасывание в желудке.
В доме Ходасевич первым делом раскрыл холодильник.
В кастрюле остался борщ, на второе – жареная рыба, на третье – черносмородиновый морс. Лена Бартенева в субботу постаралась. Валерий Петрович достал посудины, угнездил борщ греться на плиту.
И тут от входа раздался скрип двери, а затем – шаги по веранде.
Пожалуй, только один человек на свете мог войти сюда столь бесцеремонно. Полковник резко распахнул дверь на террасу. Перед ним застыл Ванечка.
Он все-таки приехал. Значит, либо ни в чем не виновен – либо явно переоценивает свои силы. Намеревается выйти сухим из воды после допроса Ходасевича.
– О, привет, Иван! – радушно бросил ему Валерий Петрович.
– Здрассь… – выдавил юноша.
– Голодный?
– А если да – то что?
– Тогда я разогрею на твою долю и покормлю тебя обедом.
– О, кул!.. Зачем вы меня вызвали?
– Не люблю говорить о делах за едой. А еще пуще – до еды.
Студент дернул плечами:
– О’кей.
И лишь когда они съели первое – второе – третье и полковник заставил молодого человека составить тарелки-чашки в раковину, а сам покурил на террасе, начался разговор по делу.
– Когда ты в последний раз звонил бабушке? – спросил студента Ходасевич.
– Я? Бабушке? Да я ей вообще никогда не звонил.
– То есть вы с ней вообще не общались?
– Да нет, она всегда сама мне звонила, а когда я сюда приезжал, мы лично общались… Почему вы спрашиваете?
– А потому. Потому что вопросы здесь задаю я.
– Значит, я, типа, попал под подозрение?
Ходасевич тяжело уставился в переносицу юнцу.
– Попал.
– И вы меня теперь допрашиваете?
При этом вопросе голос Вани прозвучал гораздо менее уверенно.
– Да, допрашиваю, – по-прежнему твердо глядя на внучка, сказал полковник.
– Кул, – откликнулся молодой человек, однако несмотря на столь оптимистичное восклицание, голос его совсем упал и даже чуть не дал петуха.
– Итак, повторяю свой вопрос. Когда ты последний раз звонил бабушке?
– А я вам второй раз отвечаю, – попытался петушиться студент. – Не знаю, не помню. Звонил – давно…
– Так. А в среду, когда она пропала, ты ей звонил?
– Нет.
– Ты уверен?
– Да! Точно не звонил!
– У меня есть другие данные.
– Какие еще данные?
– Что ты ей звонил. В день ее смерти. За пять минут до того, как она вышла – последний раз в жизни вышла отсюда, из своего дома.
– Магит-тха! – вдруг выкрикнул Ванечка непонятное и схватился руками за голову. Покачал башкой из стороны в сторону, а потом застучал кулаками по столу.
– Так вот оно что!.. – эмоционально воскликнул он. – Ну ни фига ж себе!.. Нет! Не может быть!.. Но тогда?.. Что все это значит?..
Ходасевич переждал эмоциональный выплеск юноши – довольно искренний, надо признать – и снова спросил, изображая из себя зануду-дознавателя:
– Итак: зачем ты звонил бабушке в среду?
– Да не звонил я! – выкрикнул молодой человек. – Я вам правду говорю: не звонил! Дело, знаете, в чем?.. У меня телефон в среду украли!.. Ну, ни фига себе! Так вот они, значит, зачем это сделали!..
– Кто – они?
– Те, кто бабушку убил – они, значит, и телефон у меня украли!
– Пожалуйста, подробнее: когда твой телефон украли? Где? При каких обстоятельствах? И, самое главное: когда ты заявил в сотовую компанию о его пропаже?
– Заявил? Заявил я только в четверг, с утра.
– А когда заметил исчезновение?
– Я обнаружил, что телефона нет, уже вечером. В среду вечером.
– Когда конкретно?
– Часов в девять.
– А когда ты последний раз им пользовался?
– Последний раз? Звонил я еще днем, в институте. Эсэмэски на экономике посылал. А тогда, вечером, подумал: а вдруг я его в аудитории забыл? Со мной такое один раз было. И самое интересное, тогда мне его вернули.
– Неужели такое бескорыстие нынче случается?
– Представьте себе. Если нашедший – сильно честный. Или телефон – беспонтовый. А у меня как раз беспонтовый. Старая рухлядь – «Сименс МЕ 45». С таким сейчас уже ходить неудобно. Было неудобно, – поправился юноша. – Ну, я тогда, вечером в среду, и подумал: может, кто его нашел, да на вахту и отдал. В тот раз мне через вахтера мою трубу вернули…
– А на сей раз?
– В четверг утром я пришел в универ – фиг вам! Нету мобильника. Ну, я тогда и позвонил в сотовую компанию, заблокировал «симку»…
Голос молодого человека звучал твердо, и рассказ был очень похож на правду, но все равно Ходасевич сказал:
– Я проверю твои слова. Причем прямо сейчас.
– Воша ваша.
– Чего?
– Воля ваша, говорю.
– Никуда не уходи.
Валерий Петрович достал свой сотовый и набрал номер полковника Ибрагимова. Оказалось, занято.
А юноша тем временем наступательно забухтел:
– Вы что, не понимаете, какая хрень получается? Кто мой мобильник скоммуниздил – тот и бабушку мою убил! Они специально телефон выкрали, чтобы ее из дому выманить! Типа, моим звонком! Типа, это я ей звоню!..
– Теория заговора, – буркнул Ходасевич.
А тут и номер Ибрагимова освободился.
– Олежек, – искательно сказал Валерий Петрович в трубку, – это снова тебя Ходасевич травмирует.
Слава богу, куратор опять оказался в благодушном состоянии духа.
– Что, хочешь узнать, понравилось ли мне виски? – усмехнулся он. – Так я на службе не пью. Бутылка твоя ждет своего звездного часа.
– Хочу сообщить, что дело об исчезновении человека трансформировалось в убийство. Вчера нашли труп той женщины, которую я разыскивал. В лесу, на Лосином Острове, километрах в двенадцати от ее дачи.
– Сочувствую тебе, Петрович. Умеешь ты даже на пенсии вляпаться в разные неприятности. Что, будешь убийц теперь разыскивать?
– Ты же меня, Олег Николаич, знаешь. Не люблю ничего бросать на полпути.
– Зачем звонишь? Что-то от меня опять надо? Сразу предупреждаю: одним вискарем ты теперь не отделаешься.
– Тогда с меня обед причитается в хорошем местечке. И тому парню, что делал заметки в распечатке, я бутылку точно подарю.
– Говори, – вздохнул Ибрагимов.
– Просьба простая, но, если можно, выполни ее срочно.
– Записываю.
– Нужно пробить один из тех номеров, что проходил в твоей распечатке. А именно: 903-581-91-**. С данного номера убитой звонили как раз в среду около семи вечера, перед ее исчезновением. Можно проверить: откуда сделали тот звонок? И еще: пусть посмотрят все другие звонки с этого номера за среду и четверг. И в какое время этот номер заблокировали по просьбе абонента.
– Скоро мой отдел только на тебя работать будет, – проворчал Ибрагимов. – Ладно, сейчас попрошу старлея. У него, кажется, среди сотовиков хорошие личные контакты наладились. Если он сможет тебе помочь без письменного запроса, прямо по телефону – я тогда перезвоню. А нет – сам понимаешь, придется ему оформлять запрос, а значит – ждать.
– Очень тебе признателен, дорогой Олег! – с чувством проговорил Ходасевич.
Он положил трубку.
– А вы умный человек, – вдруг сказал Иван, напряженно вслушивавшийся в разговор.
– Спасибо за комплимент, – усмехнулся полковник.
– Наверно, это хорошо, что вы меня проверяете. Я сказал вам правду – но вы, когда меня проверите, будете уж точно уверены во всем. И, главное, во мне.
Возразить было нечего. Внучек вел себя очень спокойно. Совсем не похоже, что он в чем-то замешан.
А юноша продолжал разглагольствовать:
– А что, неужели каждый человек с мобильником, типа, под колпаком ходит? Во прикол… И все про него узнать можно? Это круто!..
– Как видишь, – пожал плечами Ходасевич.
Он взял сигарету и отправился на крыльцо покурить.
Странно, что до сих пор к нему не явилась скучающая и любопытствующая художница. Интересно, она-то знает о кончине своей подруги? Сочла ли нужным сообщить ей о ее смерти Лена Бартенева?
Но, вглядевшись в дом-мастерскую соседки, Валерий Петрович вдруг понял, что он пуст. И на участке Любочки не видно – невзирая на погожий осенний денек. И дом заперт. Наверно, художница куда-то отправилась. Ну, и слава богу. Мешаться под ногами не будет.
Ходасевич задумался: что ему делать сейчас? Посетить заброшенный дом, где гнездятся бомжи? Еще раз поговорить с отцом Бури? Наведаться к Марушкиным? Пройтись по Советской – стучась во все калитки подряд? А что прикажете думать про похищение Ванечкиного телефона – ведь он, кажется, не врет?
На крыльцо выполз Иванушка.
– Ну, что? – спросил он. – Вы с меня, типа, взяли подписку о невыезде? Или я, пока не арестован, могу тут на велике по Листвянке покататься?
– А ты что, – спросил о другом Валерий Петрович, – родителей не поставил в известность о том, что потерял телефон?
– Поставил, – кивнул юноша. – Но только вчера. Отец, как всегда, разбухтелся.
– Могу его понять.
– Да ладно – было бы из-за чего. Я понимаю, там, «Сонька восьмисотпятидесятая», или смартфон какой. А то – рухлядь. Ходить с ним было стыдно.
Полковник махнул рукой:
– Езжай, катайся.
И тут у Ходасевича зазвонил мобильник. Валерий Петрович достал его из куртки. Да-а, судя по маленькому нецветному экрану и отсутствию рингтонов, тоже рухлядь какая-то… Однако полковник раньше о сем даже не задумывался: звонит и звонит, слышно хорошо, что еще надо желать от телефона?
С «подавленного номера» прозвучал мужской голос:
– Здравия желаю, товарищ полковник! Это – старший лейтенант Евсеев от полковника Ибрагимова.
– Привет тебе, моя Ариадна в мобильном мире! – улыбнулся Ходасевич. – Неужели удалось уже что-то раскопать?
– Так точно.
– Вот это скорости у тебя!
– Работаем.
– Слушаю тебя внимательнейшим образом.
– Последний звонок с интересующего вас номера 903-581 – и так далее – был действительно сделан в среду, в девятнадцать десять. И с него звонили как раз на тот номер, что мы для вас пробивали в прошлый раз – на принадлежащий Алле Михайловне Долининой. Звонили, как обычно, в Листвянскую ***-ского района. Причем – из Листвянской же.
– Значит, из Листвянки – в Листвянку?
– Так точно.
Иван напряженно вслушивался в то, что говорил в трубке помощник Ибрагимова – но, судя по выражению его лица, ничего не мог понять.
– Больше в тот день звонков с данного номера не было, – продолжал оперативник Павел, – а на следующее утро, в одиннадцать тридцать две, телефон, согласно устному заявлению хозяина, Ивана Станиславовича Бартенева, был заблокирован в связи с утратой.
– Замечательно, – сказал в трубку Ходасевич. И с чувством добавил: – Спасибо тебе, старлей Евсеев, огромное. С меня причитается.
– Да ну что вы, товарищ полковник… – даже смутился лейтенант. – Рад был помочь вам.
Они попрощались.
Ванечка, стоящий рядом, сгорал от нетерпения.
– Ну, что они там сказали? Мои показания подтвердились?
– Да, – хмуро кивнул Валерий Петрович.
И не удержался от небольшой провокации – пока он ни с кого не мог снять никаких подозрений, даже с молодого человека, при всей его открытости. А покупка (или, как сейчас стало принято говорить, разводка ) являлась неплохим способом установить истину.
– Мне сказали, что в среду вечером, перед исчезновением твоей бабушки ты звонил ей. Причем – отсюда, из Листвянки.
– Я?! – Юнец был ошарашен. – Я же говорил вам: у меня телефон украли!
– Это ты так утверждаешь, – жестко сказал полковник. – Никаких подтверждений твоим словам нет.
У юноши чуть слезы на глаза не навернулись.
– Но как же…
– А почему не предположить, что это ты звонил бабушке, живущей в Листвянке, находясь здесь же? Ты один или с сообщниками приехал сюда? И ты – выманил ее из дома?
– Я?! Но зачем?!
– У тебя есть мотив – наследство. И – возможность. Во всяком случае, судя по данным сотового оператора, в вечер убийства ты находился в Листвянке.
– Да не я, не я это был! – со страдальческим лицом выкрикнул Иван. – Я же вам говорю: телефон у меня украли!
– Еще раз повторяю: это пока не доказано.
– Знаете что!..
Юноша, переполненный обидой и гневом, развернулся и скатился с крыльца. Побежал со всех ног через участок. Изо всех сил хлопнул калиткой. Умчался.
Полковник вздохнул и закурил еще одну сигарету.
Увы, в расследовании, как и в разведке, ничего не сделаешь чистыми руками.
Но теперь, после эскапады Иванушки, он мог быть уверен: либо юноша – гениальный актер, либо он говорит правду, и телефон у него действительно украли.
Оставался вопрос: кто украл? И с какой целью? И зачем этот «кто-то» звонил именно с Ванечкиного номера Алле Михайловне, находясь при этом в Листвянке?
***
После бегства Ванечки Валерий Петрович вдруг почувствовал себя плохо. Плохо – физически. За грудиной сначала закололо, а потом будто чья-то холодная рука сдавила сердце. Зашумело в ушах, на ровном месте появилась одышка, выступила ледяная испарина.
«Господи, не окочуриться бы тут, в чужом доме», – промелькнула в голове отстраненная мысль. Ходасевич, отдуваясь, достал таблетку валидола, бросил ее под язык. Уже через секунду стало отпускать, стальной зажим в области сердца потихоньку разжался. Но Валерий Петрович, по-прежнему чувствуя себя нехорошо, добрался до стоявшего на веранде дивана. Облатку валидола сжимал в руке.
Он с трудом прилег на диван, не снимая ботинок. «Может, «Скорую» вызвать? – подумал панически. – И что?.. Через час приедет районный доктор, еще упечет в местную больницу…» Тем более, ему легчало – и, как всегда, после перенесенного приступа, появилась радость – даже эйфория: «Значит, не сейчас… Значит, у меня еще есть время… Подарил мне бог еще пожить… Значит, зачем-то я здесь, на земле, нужен…»
И от радости, от облегчения и от всех треволнений сегодняшнего дня Ходасевич вдруг заснул. Вернее – разрешил себе заснуть. Сейчас он мог себе это позволить.
Никаких срочных действий производить не нужно. План дальнейшего расследования пока не составлен. И Валерий Петрович повелел себе соскользнуть в сон – легкий, воздушный, пуховый. Он, казалось, слышал все, что творилось вокруг: и шум березы под ветром, и грохот проходящего по Советской грузовика, и даже вдруг вспыхнувший гортанный говор таджиков с соседнего участка.
А когда он решил проснуться – уже изрядно вечерело, и на крыльце, ему послышалось, кто-то неловко топтался, переминался с ноги на ногу.
Сон – несмотря даже на неснятую одежду – освежил Ходасевича. Он не спеша сел на диване. (Подниматься рывком – это привилегия молодости. Привилегия старости – думать и заботиться о каждой своей мышце, каждой косточке.)
На крыльце явно кто-то находился – но человек стоял на нижней ступеньке, и ни лица, ни фигуры не было видно в окна веранды.
– Эй, кто там! – крикнул Валерий Петрович. – Войдите!
А сам поспешил к двери. После короткого сна недомогание исчезло, словно и не бывало. Чувствовал себя полковник бодрым, веселым и даже молодым. Часы показывали десять минут седьмого. Солнце уже село, и по саду разливалась мягкая синева.
Никто на крыльцо не взошел, и тогда полковнику пришлось самому распахнуть дверь и увидеть незваного гостя.
Ну, конечно же! То была Любочка.
Но как она выглядела! Во-первых, она была совсем не по-дачному, а очень даже по-городскому одета: шерстяная юбка по колено, кожаная куртешка по пояс с меховым воротничком, а также сапоги на довольно-таки приличных каблучках. Вполне щегольски. Художница, топтавшаяся на нижней ступеньке спиной к дому, круто повернулась к полковнику, и даже в нечетком свете сумерек тому стало очевидно: случилось то, что рано или поздно должно было случиться, – Любочка пьяна.
– Твварищ плъконик! – хихикнула дамочка. – Я пръшла к вам г-гости.
– Рад вас видеть, Люба.
«Интересно, знает ли она уже о смерти своей подружки? А если да, тогда почему веселится?»
– Р-рзрешите вай-ти, тварищ плъконик?
– Прошу.
Ходасевич посторонился, давая ей дорогу.
Люба вскарабкалась по ступенькам и решительно распахнула дверь на террасу.
– Садитесь.
Впрочем, дамочка уже без приглашения плюхнулась на диван, на коем пять минут назад отдыхал Ходасевич.
– Р-разъеваться не буду, – доложила она. – Холодна тут у вас.
– Вы что, решили помянуть подругу? – в лоб спросил полковник.
– Ха! Вы тож знаете! Ну, кънечно, знаете! Да, мир пръху рабе божьей Алле Михайловне… А у вас ничего нету выпить?
– Нет, – соврал Валерий Петрович, хотя запасы коньяка у него имелись.
– Как же мы с в-ми Аллочку пъминать бу-ем?
– Чаем. Кофе. Добрым словом.
– Эт-та вы хрршо скъзали: д-брым словом… Аллочка зъ-служ-ъла дъбрые слъ-ва. Хорошая бъ-ла тетка. Очень хъ-ршая. И я, пъ-лкв-ник, знаешь, в къ-ком пъ-ред ней дъ-лгу?.. Нет, пъ-лкв-ник, ты не зна-аешь, в къ-ком я пъ-ред ней дъ-лгу… И то, что я у нее мужика отбила – а она мне это пръ-стила – эт-та тлъко часть долга… моего должка… ма-аленькая, – Люба показала нетвердыми пальцами, сколь маленькая часть… – А на самом деле… о-о!.. неописуем сей долг и невозвращаем!..
Любочка воздела над головой перст – ставши на секунду похожа на боярыню Морозову: столь же худое лицо и горящие то ли страстью, то ли мукой глаза.
– Я чай поставлю.
Полковник отправился на кухоньку, однако двери на веранду не закрыл, хоть с нее и холодом веяло. Он предполагал, что Люба не остановит свой пьяный монолог, и предчувствовал, что она, возможно, проболтается о чем-то интересном. Однако художница при исчезновении слушателя из поля зрения заткнула фонтан своего пьяного красноречия, только возилась чего-то на диване – пружины поскрипывали.
Ходасевич заварил чай в пакетиках в двух кружках, себе влил добрую порцию коньяка – чтобы хоть чуть-чуть собеседницу догнать. Захватил коробочку конфет.
Когда он появился на террасе, Люба уже сидела без курточки – кожанка валялась рядом на диване. Под курткой оказалась довольно элегантная хлопчатобумажная блузка черного цвета – пара верхних пуговиц расстегнута, ворот распахнут, в декольте видна морщинистая жилистая шея и золотая иконка на цепочке.
Валерий Петрович подал чай и конфеты, а художница, пристально глядя на него, заявила:
– Хар-роший ты мужик, пълковник!
Ее пьяный акцент потихонечку улетучивался – да и не наигрывала ли она слегка с этим акцентом? Однако алкогольная откровенность в ней по-прежнему сидела.
– Сразу видно, что хор-роший!.. Хоть и чекист… Зато ты добрый и несчастный… И с с-семьей тебе не повезло… И с работой, кажется, тоже…
– С чего ты взяла, Люба? – серьезно спросил Ходасевич.
Раз уж она ему «тыкает», полковнику сам бог велел.
– Да видно же!.. Неужели ж ты, если б у тебя все тип-топ было, занимался тем, чем сейчас занимаесся?
– Жизнь разнообразна и переменчива, – пожал плечами Ходасевич. – И я на судьбу не жалуюсь.
– А я вот – жалуюсь! – вдруг выкрикнула Люба. – Хотя…