…Тело Ансара они, взявшись каждая за его руку, оттащили поближе к зарослям. Его запястья уже начинали холодеть. Мертвым он выглядел маленьким и нелепым, и Таня даже изумилась: как он мог внушать ей сначала любовь и вожделение, а потом – ненависть и страх? Они прикрыли тело ветками и, насколько могли, голыми руками слегка забросали песком…
И вот теперь, обе в платьях, перепачканных кровью, они смотрят на причал с катерами – как на свой единственный шанс к спасению.
На обеих лодках никто не подавал признаков жизни, лишь лениво полоскались флаги на ветру, да хлюпала под пирсом вода.
Татьяна положила пистолет на землю и стала через голову стягивать платье.
– Что ты делаешь? – шепнула Марселла.
– Вплавь – наш единственный шанс.
Кубинка не возразила, она безропотно скинула свой испачканный кровью сарафан.
Татьяна решительно пошла к воде. Море показалось ей теплее воздуха. Мокрый песок ласкал стопы, темные волны обвивали лодыжки (как тогда, в страшном сне, где появился Зет).
Пистолет Таня держала над головой. Она не знала наверняка, но подумала, что соприкосновение с морской водой вряд ли будет ему полезно. Тихо, стараясь не плескать, девушка погрузилась в воду. Не хотелось думать о тех созданиях, что таятся сейчас в черной пучине: скатах, акулах, муренах…
Сзади себя она услышала всплеск и, даже не оглядываясь, поняла, что Марселла следует за ней.
Плыть, загребая лишь одной рукой, оказалось труднее, чем она думала. Приходилось изо всех сил работать ногами. Правая рука, державшая пистолет над поверхностью воды, немела. Таня приостановилась и переложила пистолет в левую руку.
Ее почти догнала Марселла. Они уже проплыли полпути до катеров. Таня старалась все время держаться как можно дальше от освещенного пространства. Девушки описывали большую дугу по затемненной поверхности моря.
Ближе всего к ним стоял катер, приписанный к Таниному острову. Он был меньше, чем ансаровский, и не такой новый. «Значит, будем пробовать его угнать». Неизвестно почему, но мысль, что она выбрала «свою» яхту, Татьяну порадовала.
«Надо забираться на катер со стороны кормы, – подумала девушка. – И удобнее залезть, и мы будем в тени, и корпус катера скроет нас от взглядов с берега».
И вот до катера – метров тридцать… Двадцать… Десять… Сзади поспешала – но не обгоняла Татьяну – Марселла.
А вот и корма. На яхте тихо, спокойно и, кажется, ни души. И даже трапик, спускающийся с кормы в море, не убран. Яхта словно приглашает их, манит к себе…
Пока Таня плыла, физическое напряжение и старание не утопить пистолет не оставляли места для волнения и страха. Но теперь, когда подошло время для решающих действий, тело девушки сотрясла дрожь – и совсем не от холода. Физически было тепло, но стоило только задуматься, что ей предстоит, как начинала бить крупная дрожь. Чтобы не мучиться в ожидании боя и не колебаться, Таня быстро полезла по трапу на катер. После океана воздух охватил ее тело прохладой. Краем глаза девушка видела, что Марселла карабкается вверх вслед за ней.
Таня ступила на еще теплую деревянную палубу яхты. Пистолет она держала на изготовку – но атаковать оказалось некого: лишь тишина и темнота вокруг. «Надо запустить движок, – приободрившись, подумала Таня, – а Марселла пусть выбирает причальные концы».
Кубинка вылезла на палубу и встала рядом с Таней, шумно дыша. С ее большого тела стекали ручейки воды.
– Стой здесь, – прошелестела Татьяна, – я в рубку. – И стала подниматься по крутому, но недлинному трапу. Пистолет на боевом взводе она по-прежнему стискивала в руке.
И вдруг – ослепительный свет прямо в глаза, сильный удар в голову, и, потеряв сознание, Таня летит куда-то в бездну…
* * *
Очнулась она от боли во всем теле и от тряски, которая только усиливала эту боль. Татьяна попыталась пошевелить рукой или ногой – не получилось.
Ее руки были заведены за спину, связаны и при этом приторочены веревкой к скрученным ногам. Малейшая попытка двинуть одной из конечностей вызывала натяжение троса и немедленную и резкую боль.
Таня лежала на животе на койке, голова повернута набок. Койка то ухала в пропасть, то вздымалась, ударяя девушку по голове, плечам, животу. В полусумраке пустой каюты (а она, несомненно, находилась в каюте – кажется, на том самом катере, который они с Марселлой пытались захватить) Садовникова сумела разглядеть лишь круглый иллюминатор под потолком: за ним серел рассвет.
Рядом – Таниного поля зрения не хватало, чтобы разглядеть, кто там, – она расслышала еле слышный стон.
– Марселла! – окликнула она и поразилась, насколько слабым и безжизненным оказался ее собственный голос.
– Да, сестренка, – откликнулась по-прежнему не видимая ею кубинка.
– Ты в порядке?
– Пока да.
– А что происходит? – выдавила из себя Татьяна.
– Плохие новости, – сообщила Марселла.
– Нас захватили?
– Не только.
– А что еще?
– Мы с тобой находимся на судне смертников.
Голос подруги прозвучал настолько безнадежно, что сердце Тани екнуло.
– Что это значит? – прохрипела она.
– Они, я имею в виду подручных Ансара, едут взрывать бомбу.
– Прямо сейчас?
– Да. Они так и не научились управляться с торпедой, чтобы доставить ядерный заряд к берегам Флориды. Они решили просто подорвать ее взрывчаткой. Бомбу – и себя. И нас. И Кубу заодно.
– Откуда ты знаешь? – спросила Татьяна.
– Я слышала, что они говорили… Поэтому мы умрем все вместе: террористы, ты, я… И еще половина Западного полушария… Но есть и хорошие новости…
– Какие?
– Этим проклятым арабам просто некогда тобой и мной заниматься. Поэтому они не будут нас мучить, пытать и насиловать. Они вот-вот на небесах встретятся с тысячью прекрасных девственниц – так зачем им мы?.. Нам предстоит просто погибнуть с ними за компанию: яркая вспышка, и от нас даже капельки пара не останется, не говоря уже о пепле.
– Что же делать? – спросила Таня безнадежно, потому что вопрос ее не имел ответа.
– Я же говорю: молиться Пресвятой Деве.
Покуда они беседовали, Татьяна несколько раз едва не прокусила себе язык – так швыряло на ходу катер. От качки ее мутило, и с каждой минутой все сильнее. Она с трудом сдерживала позывы к рвоте: «Хороша же я буду перед смертью, почти голая и в собственной блевотине!» Удары волн о корпус выбивали из головы все мысли – кроме одной, главной. Почти звериной: «До чего не хочется умирать!»
Таня закрыла глаза и постаралась расслабиться. Когда она попадала в качку во время плавания с французами, это помогало. В голове молнией пронеслись, сменяя друг друга, образы: Мадлен и Жан-Пьер… Зет… Остров Серифос… Юный Димитрис… А потом – Москва, отчим в своей прокуренной квартирке… Мама… Возится на кухне с блинчиками…
«Боже, до чего не хочется со всем этим расставаться! – метнулась мысль. Но потом мозг выдал окончательное резюме: – Наверно, я исчерпала свой собственный лимит везения. И моим приключениям действительно приходит конец. Но, видит бог, не по моей собственной воле, а, что называется, по причине смерти…»
И в этот момент мотор смолк. Прекратилась и тряска. Катер плавно, по инерции, проскользил пару десятков метров по глади моря и остановился.
На палубе стал слышен гортанный арабский говор, прежде заглушаемый стуком движка.
Спустя минуту в каюте раздались шаги. Таня увидела кусок белоснежного арабского халата, учуяла запах чужого мужского тела. Ей развязали путы на ногах, отсоединили их от рук, однако веревки на руках, заломленных за спину, оставили. Но Таня по-прежнему оставалась без движения. Мышцы рук и ног страшно затекли. Ее грубо потрясли за плечо.
– Вставай! Просыпайся! – на дурном английском прозвучал голос. – И ты, толстуха, тоже!
Смертник захватил плечо Тани железными пальцами, помог ей подняться на ноги и, подталкивая сзади в заломленные руки, заставил выйти из каюты, а потом подняться по трапу. Он вытолкнул ее на палубу – она споткнулась и чуть не упала. «Наверно, это все, – сердце забилось часто-часто. – Они решили нас казнить прямо сейчас».
И вдруг так захотелось остаться на земле – еще хотя бы полчасика, час… Посмотреть на встающее солнце, нежное море… «О боже! – мысленно возопила она. – Не дай!..»
И боженька, кажется, услышал ее молитвы. Араб, вытащивший ее из трюма, подвел Таню к лееру и крепко-накрепко привязал к нему ее руки. Потом снова спутал канатом Танины ноги и приторочил их к ограждению.
Затем тем же манером на палубу выволокли Марселлу и так же, как Таню, привязали канатом за руки и за ноги к леерам – но по противоположному борту.
Татьяна не сумела сдержать вздох облегчения – ведь манипуляции арабов означали: их не казнят немедленно, им отвели немного времени – наверное, совсем немного! – и они могут насладиться напоследок жизнью.
Таня огляделась. Катер стоял, похоже, в том же самом месте, куда они приезжали с Ансаром. Море было спокойным, и природа, как нарочно, блистала всеми своими красками. Хотя… Таня подумала, что даже в самый сумрачный февральский день вряд ли прощаться с жизнью легче… Но сейчас – особенно… Все великолепие, которое только может предоставить жизнь, расстелилось перед нею.
Тропическое утреннее солнце светило еще вполнакала, окрашивая все вокруг мягким желтоватым светом. Океан завораживающе шевелил своими гигантскими темно-синими складками. Торговый пароход задумчиво тянулся чуть ближе горизонта. Перистые облака и пушистый след от самолета оттеняли яркую голубизну неба. А вдали виднелся в синеватой утренней дымке зеленый берег Кубы…
Таня наслаждалась – каждым своим взглядом, каждым вздохом, и даже онемение в руках и ногах казалось ей сейчас благословенным…
Но потом, когда приступ первой эйфории по поводу того, что ей подарили лишний час-другой жизни, прошел, она задумалась о менее возвышенных и более прозаических материях. Несмотря на полную безнадегу собственного положения, невзирая на боль во всем теле, сознание Татьяны не желало сдаваться. Она искала – лихорадочно искала! – выход из положения.
«Зачем они нас с Марселлой здесь привязали? – размышляла она. – В качестве живого щита? Возможно. Но если так – значит, смертники не исключают штурма, с чьей бы стороны он ни последовал…»
Хорошо бы, но, увы, маловероятно… Она так и не смогла никого предупредить. Надо было все-таки тогда, в Афинах, сбежать от Зета и позвонить отчиму. Но кто же знал, что все так обернется. Сделанного не воротишь.
Татьяна искоса разглядывала экипаж катера, чем он занимается, решала, с кем и о чем она может хотя бы поговорить, наладить контакт. Она насчитала, что на яхте присутствовало, кроме них, пленниц, пятеро. Все – арабы. И все как один – в праздничных одеяниях и со слегка уже отстраненными, потусторонними, готовыми к земной смерти лицами. Они даже на полуобнаженных дев, привязанных к леерам, не смотрели – видимо, и вправду ждали встречи со своими девственными гуриями в раю.
Среди арабов не оказалось ни единого Таниного знакомого, с кем она пересекалась во время странствий с Ансаром семь лет назад. Только те трое равнодушных, с которыми они обнаружили бомбу.
Все обстоятельства, вместе взятые, – и отсутствие знакомых, и отстраненность арабов, и их равнодушие к пленницам – не давали ей ни одной зацепки, как она может попытаться вырваться из плена.
Пятеро арабов слаженно и почти торжественно занимались своими делами. Четверо были без оружия, один – возможно, главный – с автоматом через плечо. Он не участвовал в общих работах, лишь следил за обстановкой вокруг – поглядывал за девушками, за горизонтом.
А остальные четверо сгрузили с яхты в море небольшой деревянный помост в обрамлении резиновых надувных шаров, затем – второй, точно такой же. Потом с величайшими предосторожностями вынесли из трюма и погрузили на каждый из помостов по тяжелому железному ящику. В какой-то момент Тане удалось поймать взгляд Марселлы, и та прошептала ей одними губами: «Там – взрывчатка!» (видимо, кубинка сумела разобрать переговоры арабов). Татьяна лишь коротко кивнула в ответ и быстро отвернулась. Однако то, что пленницы переглянулись, заметил дежуривший на палубе араб. Он подошел сначала к кубинке и нанес ей сильнейший удар в бок, а потом перешел на другой борт, двинул Таню по спине и прокричал на дурном английском: «Молчание!» От боли перехватило дыхание и слезы брызнули из глаз – и вот, в тот самый момент, Татьяна, кажется, сдалась… Ведь предел выдержки и воли к жизни есть даже у самого сильного человека…
Словно в тумане наблюдала она, как двое смертников переоделись в резиновые костюмы, нацепили акваланги. Потом они плюхнулись в воду и стали поочередно отвязывать резиновые шары от первой платформы с металлическим ящиком. Наконец они добились того, что груз стал тяжелее воды, и взрывчатка начала медленно опускаться.
Аквалангисты сопровождали тонущую платформу, придерживая ее по бокам. В прозрачной воде величавое погружение было видно довольно долго, а затем ныряльщики потерялись в океанской толще, и их присутствие обозначали лишь вырывающиеся на поверхность пузырьки…
Спустя примерно полчаса аквалангисты поднялись на поверхность. Они из воды, не снимая масок и загубников, жестами показали оставшимся на катере смертникам, что все, мол, прошло прекрасно.
«Наверное, они прикрепили первую порцию динамита к термоядерной бомбе, – догадалась Татьяна. – Сейчас они, вероятно, отправят на дно вторую партию взрывчатки – и тогда уж точно все будет кончено: взорвут и себя, и нас, и яхту. И половину Земли в придачу… Может быть, – отстраненно подумала девушка, – за компанию умирать легче? Может, от мысли о том, что одновременно с тобой закончат свой земной путь тысяча, миллион, сто миллионов человек, прощаться с жизнью не так страшно? – Она прислушалась к себе и поняла: – Нет, все равно погано – лишь завидуешь тем, кто сейчас, ни о чем не помышляя, занят своей повседневной суетой на улицах Гаваны, Майами или Нью-Орлеана… Когда гибель приходит к тебе без предупреждения – оно, наверное, легче… А я, кажется, просто уже устала ждать смерти…»
Однако судьба подарила девушке, и без того до предела измотанной ожиданием, еще несколько минут жизни.
Один из смертников – тот, что с автоматом, по всем повадкам главный – глянул на часы и что-то гортанно выкрикнул. Аквалангисты, повинуясь его приказу, вылезли из воды на борт катера, сняли с себя оборудование. Кто-то отправился в рубку, завел мотор и стал удерживать лодку в одном положении относительно солнца. Остальные вынесли из трюма молитвенные коврики и стали на них на колени, обратившись лицами к Мекке. По судовой трансляции завел слова намаза магнитофонный муэдзин.
Смертники молились сосредоточенно и строго, сильно ударяясь лбами в палубу. Они, похоже, не сомневались, что это – последняя и, может быть, главная молитва в их жизни… И вдруг…
Таня увидела, как из воды неподалеку от катера вдруг с силой вылетел небольшой черный предмет. Он взмыл над палубой – высоко, метров на пять – и вдруг превратился в ослепительнейшую вспышку. А через долю секунды ударил гром.
И звук, и свет были столь сильны, что Таня одновременно и оглохла, и ослепла. И первой ее мыслью было: «Что-то у террористов пошло не по плану, и термоядерная бомба на дне разорвалась раньше срока, прямо сейчас!»
«Но почему же тогда я могу думать?! И ощущать вдруг возникшую странную вибрацию корпуса? И слышать запах, какой-то новый запах, похожий на горелую резину?!»
Танины мысли метались. Глаза были закрыты, и уши ничего не слышали. А потом, спустя пять или даже семь минут, она потихоньку стала различать звуки, и ей показалось, что кто-то, не громче жужжания комара, кричит по-английски с очень знакомым акцентом: «Не двигаться! Не смотреть! Лицо в пол!» – и уснащает свои крики многоэтажным матом.
Русским матом.
И тогда Татьяна потихоньку разлепила глаза, обожженные вспышкой. Перед ее взором крутились, сливались и рассыпались красные пятна, но сквозь них она все-таки видела палубу катера, на которой произошли самые неожиданные и разительные перемены.
Все пятеро террористов лежат лицом вниз, а их руки заведены за спину и скованы пластиковыми наручниками. Сверху над ними нависают двое гигантов в облегающих мокрых гидрокостюмах с небольшими автоматами в руках. Еще один, такой же обтекаемый, отвязывает от леера Марселлу, однако тело кубинки не слушается, оно обвисает, выпадает из рук – а на черной голой спине кубинки расплываются два кровавых пятна…
А четвертый спаситель подходит к Тане. Он достает из ножен короткий нож и разрывает связывающие ее веревки. С улыбкой что-то ей говорит, но она не разбирает ни слова, видит только шевелящиеся губы. Таня громко переспрашивает: «Что?!» И тогда человек, тщательно артикулируя ртом, шепчет ей – ей кажется, что шепчет. Он говорит: «Все кончилось, девочка. Все кончилось».
Он говорит по-русски.
* * *
Вряд ли Марселла когда-нибудь думала, что увидит Кубу, которую покинула больше двадцати лет назад.
Впрочем, она ее и не увидела – если не считать далекий, в зеленой дымке берег, который кубинка наблюдала в свои последние часы с катера террористов. Однако последний приют ей выпало обрести в той самой земле, на которой она некогда родилась.
Российскому посольству пришлось постараться, чтобы в срочном порядке легализовать мертвое женское тело без всяких документов, с огнестрельными ранениями в спину. В итоге Марселлу хоронили в закрытом гробу и под чужим именем. Однако Таня настояла, чтобы по подруге отслужили заупокойную мессу – ей показались, что та была ревностной католичкой.
На службу в прохладный гаванский собор никто, кроме Садовниковой, не пришел.
Под песнопения на латыни девушка лила слезы и корила себя: зачем она впутала Марселлу? К чему ей открылась? Зачем призвала ее на помощь? Если бы не Таня, кубинка, быть может, осталась бы жива и здорова… Да еще и слова Марселлы постоянно всплывали в памяти – слова, над которыми Татьяна в свое время лишь посмеялась. Служанка ведь говорила: чтоб погубить с помощью колдовства вуду Ансара, возможно, придется погибнуть и самой. Вот она и погибла…
А вот что произошло бы с самой Татьяной – совершенно неясно. Если б не помощь служанки и ее верность – ей, может, самой пришлось бы лежать в таком же закрытом гробу. А то и вовсе превратиться в частичку света, капельку водяного пара после термоядерного взрыва…
Словом, по всему выходило, что Марселла Таню спасла. И потом, уже на кладбище, когда гроб с телом кубинки забрасывали землей, Садовникова дала себе слово: она обязательно вернется на Кубу.
Она отыщет родственников Марселлы. Она приведет их к ее могиле. Она добьется, чтобы на надгробии ее вымышленное имя сменили на настоящее.
Кто-то тихо тронул Татьяну за локоть. Она резко оглянулась. За ее спиной стоял гигант – морской десантник. Тот самый, что освобождал ее, разрезал на борту катера связывавшие Садовникову веревки.
Она уже знала, как его зовут: Саша. И его воинское звание: капитан третьего ранга. Когда после захвата судна они взяли курс на Кубу, он присел на палубу рядом с Татьяной – ту колотила непрерывная нервная дрожь – и протянул невесть откуда взявшуюся крошечную стограммовую фляжечку: «Выпей. Как лекарство». Таня храбро выпила, залпом, и поперхнулась – во фляге оказался неразбавленный ром. Своей огромной ладонью капитан бережно постучал Таню по спине. И ей стало лучше. И дрожь прошла. И еще лучше она почувствовала себя от того, что Саша и его ребята-десантники – в отличие от словно оскопленных террористов – с интересом и даже вожделением поглядывали на Танино почти нагое тело. (Поразительно, о чем только не думаешь, что только тебя не радует, когда избежишь неминуемой смерти!) А еще Татьяна тогда, на катере, с удивительной остротой и счастьем воспринимала каждый свой вздох, и каждое прикосновение к ногам теплой палубы, и каждый взгляд на море, небо, облака, на приближающуюся сушу… И вдобавок испытывала какую-то неземную благодарность и привязанность и к этому капитану Саше, и к его ребятам, которые ее спасли…
…Когда они вдвоем шли по аллее, усаженной высоченными пальмами, к выходу с кладбища и Таня взяла капитана под руку (было приятно чувствовать его мощный бицепс), она вдруг застеснялась, что так плохо одета. Чтобы хоть как-то принарядить ее, в посольском городке кинули клич, и дипломатические жены притащили для девушки одежки, какие и в церкви вряд ли для обездоленных примут: заношенные и вышедшие из моды лет пятнадцать-двадцать назад…
И теперь Татьяна молчала. Молчал и десантник – но по какой-то своей, неведомой ей причине. Наконец со вздохом изрек:
– Я не люблю извиняться… И без того, как вспомню, на душе паршиво… Но при штурме объекта с заложниками всего не рассчитаешь… У них оказалось три автомата, а не два, как мы думали. В общем, мне жаль, что с твоей подругой все так получилось…
– Жаль! – воскликнула Таня. – Но при чем здесь ты! С Марселлой я во всем виновата. Я ее втянула.
– Давай выпьем, – предложил капитан. – Хочешь, выпьем за ее упокой?
– И еще – за мое воскресение. И – за тебя, моего спасителя.
Тане нравился этот мощный немногословный парень, ее ровесник.
– Я знаю здесь неплохой бар, – молвил десантник, и в его глазах заблестели искры мужского интереса, а голос зазвучал бархатисто, низко, как у соблазнителя.
– Хорошо, только у меня нет ни копейки денег.
– Ничего, у меня остались кое-какие командировочные.
– Только не надо опять поить меня чистым ромом.
– Ну что ты! Исключительно легкие напитки. Кола, чай, квас, «Куба либре» в крайнем случае.
– Хорошо, – со смехом согласилась Татьяна. – Марселла приучила меня к «Куба либре»…
– Только, пожалуйста, не надо меня спрашивать – особенно в баре – о службе. Тем более что я ни на какие твои вопросы не отвечу, даже если буду знать ответ.
– Совсем ни на какие? – лукаво сморщив носик, заглянула ему в лицо Таня. – Может, пока мы не в баре, все ж таки попробуем?
Они вышли с кладбища на залитую солнцем улицу: ну и пекло! Ни кусочка тени ни с какой стороны улицы.
– Давай попробуем, – без особой охоты согласился Саша.
– Когда вы нас освобождали, как вы узнали, где мы находимся?
– Перед нами поставили боевую задачу. Сообщили координаты.
– Ядерную бомбу, что была на дне, под нами, вы обезвредили?
– Не понимаю, о чем ты?
– Куда вы отправили захваченных вами террористов? И что теперь с ними будет?
– Честно скажу: сам не знаю.
А потом они зашли в бар, где даже был кондиционер, и разговор на секретные темы увял сам собой. Саша заказал два коктейля, и Таня спросила:
– Ну а где ты живешь – я имею в виду в России? Это тоже секретная информация?
– Нет, почему же? Ты не поверишь, но живу я в Москве, правда, за Кольцевой, в Кожухове.
– Ну, я тоже не на Арбате. В Отрадном.
Тане хотелось спросить, женат ли ее спутник, но она понимала, что вопрос явно преждевременен, да и в любом случае не скажет парень сейчас правду…
Поэтому она просто решила наслаждаться жизнью, которая, оказывается, так необыкновенна, и так сладка, и дарит бездну приятнейших ощущений: и прохладу бара, и ледяной коктейль, и общество красивого и сильного мужчины…
* * *
Свои вопросы Таня повторила через пару дней в Париже.
Российские дипломаты, работавшие на Кубе (и, наверное, не только дипломаты), расстарались: в три дня, неведомо какими путями, сделали Тане новый загранпаспорт – настоящий, на ее собственное имя, и возобновили годовую шенгенскую визу, и даже кубинскую проставили, и отметки о выезде из России и о въезде на Остров свободы имеются. И билет ей до Москвы за казенный счет купили – правда, почему-то не прямым рейсом, а с пересадкой в Париже…
…В столице Франции Садовниковой предстояло провести почти целый день: чартер из Гаваны с туристами-галлами, на который ее посадили, прилетел рано утром, а рейс в Москву улетал в девять вечера. Жаль только, что денег почти не было: десантник Саша настоял (но видно было, что от сердца отрывает), чтобы она взяла у него в долг хотя бы пятьдесят евро.
Но когда Татьяна прошла через французскую таможню, ее ждал сюрприз так сюрприз! Она в первый момент даже не могла поверить собственным глазам, а потом бросилась к этому человеку, как бросалась в детстве, когда он возвращался из своих бесконечных командировок: с визгом, запрыгивая на шею. Да-да, в Париже Таню встречал не кто иной, как отчим, Валерий Петрович Ходасевич собственной персоной.
Когда восторг и волнение первых минут встречи улеглись и они уже катили в такси из аэропорта по направлению к французской столице, Таня заметила, что на голове у Валерочки прибавилось седых волос, погладила его по руке и спросила:
– Как там мама?
– Ликует, что ты наконец нашлась. Готовит к нашему возвращению стол.
– А зачем ты сюда приехал? Боишься, что я опять куда-нибудь удеру?
– Совсем по другой причине. Ты ж ведь наверняка без денег, а тебе в Париже прибарахлиться захочется.
– А что, у тебя еврики есть?
– Имеются.
– Откуда?
– О! – отвечал Ходасевич полушутливо. – Ты еще не знаешь, сколько у меня звонкой монеты хранится на секретных счетах!
– Секретных от мамы?
– И от нее тоже.
В итоге они прямым ходом поехали в «Галери Лафайет», и там Таня сменила кожаную куртку с потертостями и проплешинами, пожалованную ей на бедность в Гаване, на модную обновку. И еще отчим настоял на платье и сапожках, а Таня выбрала ему галстук от Диора.
– Я тебе все-все деньги в Москве верну! – пообещала Валерочке Татьяна, настроение которой, и без того прекрасное, после шопинга взлетело прямо-таки до небес.
– Уж как-нибудь обойдусь, – буркнул полковник.
Прямо в примерочной кабинке она переоделась, а кубинские сиротские шмотки выкинула в мусорный бак.
Потом они с отчимом отправились обедать.
Какое еще Татьяна могла найти место, чтобы отпраздновать вместе с человеком, заменившим ей отца, окончание своего нынешнего приключения – и, наверное, завершение ее приключений вообще? Разумеется, она выбрала тот же самый ресторан, где некогда ее родной, вновь обретенный (и вскорости злодейски убитый) отец Вадим рассказывал о себе и о подоплеке ее самых первых эскапад
[20]. Итак, Татьяна со своим любимым Валерочкой уселись за столиком в «Генрихе IV» на Елисейских Полях.
В Париже уже хозяйничала осень, платаны отчасти пожелтели, листья время от времени сыпались вниз, и мостовая была мокрая, и в воздухе стояла сырая взвесь. Столики на улице пока еще не все убрали, в надежде на пару-тройку грядущих солнечных дней, но Таня с Валерием Петровичем, разумеется, устроились внутри.
Отчим заказал большущую тарелку морепродуктов и рыбный суп, а падчерица (у нее в печенках уже сидело все, что связано с морем) ограничилась говяжьим бифштексом.
Валерий Петрович решительно, как всегда, пресек любые застольные разговоры о делах. Беседовали только о московских новостях, погоде, здоровье и даже слегка коснулись экономики (в связи с подступающим финансовым кризисом). И лишь когда после десерта вышли из ресторана, добрели под ручку до метро, доехали на противоположный берег Сены до Люксембургского сада и там стали прохаживаться по пустынным сырым аллеям, Ходасевич начал повествовать о том, ЧТО он (и мама) передумали и перечувствовали (а он еще и сделал) за время недавнего Таниного приключения.
Итак (рассказал отчим), когда падчерица позвонила ему двадцать первого сентября с необитаемого острова, где потерпел крушение ее вертолет, он, конечно же, немедленно связался со своими друзьями, работающими в Египте, чтобы они помогли выручить Таню. Однако те опоздали…
– Опоздали – почему? – с оттенком гнева и презрения спросила Татьяна. – Значит, кто-то из твоих помощников ведет двойную игру? Работает на американцев? Те ведь их опередили?
– Не надо бросаться обвинениями. Вовсе не обязательно произошло предательство. Вернее, я уверен, что нет.
– А откуда ж тогда штатники узнали, где я находилась? И зачем я им вообще понадобилась?
– У американцев очень сильна электронная разведка. Они сейчас способны прослушивать весь мир. Любые звонки, тем более по спутниковым или сотовым телефонам. Особенно чутко они относятся к проблемным регионам. Главным образом к арабскому миру. Тем паче церэушники страшно заинтересовались таинственным взрывом на яхте, принадлежащей шейху, заподозренному в связях с террористами. После гибели «Пилар» они, видимо, сначала засекли разговоры, которые вел в воздухе пилот вертолета. Потом прослушали твой звонок с острова мне в Москву – и решили, что ты не кто иная, как сотрудница наших спецслужб. Ты уничтожила Ансара и теперь просишь у командования помощи – таким был ход их мысли. А ведь боевые группы, занятые физическим устранением за пределами своего государства, под джентльменские соглашения разведок о ненападении не подпадают. И тогда американцы решили тебя захватить…
– Значит, лучше мне было вообще с того островка не звонить? Выбираться из переделки самостоятельно?
Отчим передернул плечами.
– Кто знает… Любая история не имеет сослагательного наклонения, и эта в том числе… Но ты представь только: если б не было твоего звонка с необитаемого островка – что бы мы с твоей мамой тогда пережили? Мы были бы уверены, что ты взорвалась вместе с Ансаром на яхте… И вообще, Татьяна, у меня к тебе огромная просьба… – Отчим замолчал.
Она всегда напрягалась, когда Ходасевич называл ее не Танюшкой, как обычно, но официально – Татьяной. Это означало, что она заслужила хорошую взбучку и сейчас от него последует по меньшей мере выговор.
– Слушаю тебя, Валерочка, – кротко молвила Садовникова.
– Пора тебе прекращать эти опасные гастроли. Хватит, наконец, приключений. Если ты не жалеешь самое себя (бог его знает, как еще отзовется на твоем здоровье амнезия, которую ты в этот раз пережила) – пожалей хотя бы нас с мамой. Если не меня, то Юлю своими выходками ты точно сведешь в могилу.
Первым желанием Тани было фыркнуть в ответ, заявить, что она уже давно взрослая, что ее жизнь – только ее жизнь, и никого из «взрослых» она не касается, и она будет вести себя так, как считает нужным. И лет десять назад, и даже пять, она бы именно так и сказала. Но сейчас… Годы, что ли, берут свое… Она лишь смиренно молвила:
– Хорошо, Валерочка. Я уж и сама решила: слишком много со мной происходит всяких приключений. Хватит. Я ухожу в отставку и становлюсь добропорядочной матроной.
Полковник вздохнул:
– Твои б слова да богу в уши…
– И не сомневайся, – отрезала Таня (хотя у нее самой сомнения-то как раз оставались). – Но… Расскажи мне, что было дальше. Что ты делал, когда узнал, что меня на том острове не оказалось?
– Я предполагал – только маме твоей не мог сказать – такое развитие событий: ты попала в плен к американцам. И сразу по своим каналам попытался установить с ними контакт и донести до них простую мысль (к которой они и сами в конечном итоге пришли): ты – случайный человек. К спецслужбам никакого отношения не имеешь. Тебя надо как можно скорее выпустить, не причинив никакого вреда…
– Да уж, они выпустили… – саркастически протянула Таня. – И вреда, можно сказать, не причинили… Только выбросили, голую и с отшибленной памятью, на остров…
– Жизнь, увы, бывает несправедлива, Танюшка… – вздохнул отчим. – Она, как говорил Марсело Фигерас, прекрасна, но несправедлива…
– Кто говорил? Какая Марселла?
– Марсело Фигерас, аргентинский писатель.
– Все-то ты, Валерочка, знаешь… – слегка подольстилась девушка.
– Нет, далеко не все… И по своим возможностям я тоже, увы, совсем не Саваоф и даже не президент… Не все в моих силах… Вот и не смог тебя вовремя спасти…
– Ну а потом? Ты искал меня?
– О том, что тебя, так сказать, освободили, информацию до меня довели. Но поздновато – суток через пять после того, как они выкинули тебя на том острове… Мама Юля в эти дни была близка к инфаркту и инсульту одновременно… А я, честно скажу, почему-то был уверен, что ко мне прислушаются и все будет хорошо…
– Прислушаются, ты говоришь? Кто – прислушается?
– Ну, разные сферы, – туманно повертел пальцами в воздухе Валерий Петрович. – Я, к сожалению, не могу тебе все открыть… А когда я доподлинно узнал, что ты где-то в Средиземноморье и, возможно, потеряла память, я мобилизовал все свои связи в том регионе, чтобы тебя найти. Жаль, не имею права рассказывать, да и вряд ли ты когда-нибудь узнаешь, что за великие люди – настоящие гиганты! – тебя искали…
– Гиганты? – усмехнулась Татьяна. – Что ж эти гиганты меня так и не обнаружили?
– Почему ж не обнаружили? Нашли они тебя, и довольно скоро… А потом ты из-под носа ускользнула – как Колобок, честное слово! – и укатилась на яхте с этими авантюристами и преступниками-французами, и снова перехватить тебя сумели только уже в Афинах, когда ты стала, во всяком случае формально, соучастницей преступления…
– Перехватить? – Татьяна уставилась на отчима. – Кто меня перехватил?
– А кто тебя в Афинах перехватил? – вопросом на вопрос ответил с усмешечкой полковник.
– Ты имеешь в виду Зета? Так он что, наш…
– Тш-шш, – Ходасевич прикрыл падчерице рот своей большой ладонью. – Не надо произносить вслух это имя.
– Значит, он работает на… – пораженная, Таня осеклась.
– Да, он – скажу тебе по большому, прямо-таки огромнейшему секрету – мой хороший друг.
– Как же так! – воскликнула она. – Мне ведь Ансар говорил, что этот человек – сотрудник ЦРУ!
– Ну, во-первых, – хладнокровно возразил отчим, – почему ты безоговорочно веришь во всем Ансару? А во-вторых, – он едва заметно усмехнулся, – почему сотрудник ЦРУ не может быть одновременно моим другом?
– Вот оно что… – пробормотала Таня. – Ну, и как он, твой друг, сейчас у себя в Афинах поживает? Как себя чувствует?
– Ты имеешь в виду: как он пережил твое похищение?
– Именно.
– Ничего страшного с ним не случилось. Только особняк перевернули в поисках горгоны Медузы. А потом тебя в охапку и умчались. А вот хозяину дома с помощью слуги-вьетнамца пришлось потом попотеть, изобретая легенду (для соседей и для полиции), как они подверглись вооруженному ограблению.
– Ну, что ж… – прошептала Таня. – Я рада, что у твоего друга все хорошо…
Они дошли до оконечности сада и повернули назад. Сад был почти пуст, только парочка неутомимых джоггеров носилась с плеерами в ушах по дорожкам, да пробежала группка студентов из расположенной неподалеку Сорбонны. Мелкая водяная взвесь в воздухе превратилась в накрапывающий дождик. Запасливый полковник достал из своего кейса зонтик и ракрыл его над своей и Таниной головой.
– Теперь расскажи мне про супербомбу, – требовательно попросила Татьяна. – Она действительно была там, на дне?
– Когда-то – была, – чуть заметно усмехнулся отчим.
– Когда-то? – переспросила падчерица. – А когда ее не стало?
– Знаешь, совсем недавно.
– Когда – конкретно?
– С той поры минуло не больше месяца.
– Значит, когда террористы, со мной на борту катера, готовили взрыв, а мы с Марселлой готовились к смерти, супербомбы на месте уже не было?
Полковник покачал головой:
– Нет, не было.
– А в тот момент, когда мы с Ансаром впервые туда приплыли?
– Тоже уже нет.
Еле заметная улыбка тронула уста Ходасевича.
– Что же тогда арабы там, на дне, нашли? Они так радовались!..
– «Куклу» нашли. Железную болванку. По виду точно такую же, как и настоящее изделие. И даже, как и оно, слегка фонившую.
– Что делающую? – переспросила Таня.
– Излучающую небольшую, неопасную радиоактивность. Чуть выше естественного фона.
– А кто настоящую бомбу заменил на подделку?
– С этими парнями ты лично знакома…
– Морские десантники? – в азарте чуть не выкрикнула Татьяна. – Те самые? Спасшие нас?
Ходасевич едва заметно кивнул.
– Молодцы ребята! – восхитилась Таня и спецотрядом, и его командиром Сашей. – И когда они успели подменить бомбу?
– Через пару дней после того, как ты прочитала письмо Костенко.
– Только тогда?! – поразилась девушка.
– Да. В тот момент, когда ты достала из гипсовой головы сигарный тубус с эпистолой предателя, стало ясно, что государственная тайна особой важности превращается в секрет Полишинеля. И надо предпринимать срочные меры для того, чтобы оружие гарантированного возмездия не превратилось в средство угрозы, шантажа и террора в руках плохих парней…
– Ты знаешь такие подробности… Гипсовая голова… Тубус из-под сигары… Откуда? – воскликнула Таня.
– А ты догадайся с трех раз.
– Ах да, твой старый греческий друг Зет… Он… Он все знал…
– И слава богу.
– Но ты говоришь: супербомбу изъяли практически сразу после того, как о ней узнала я… Значит, действия Ансара и его подручных неподалеку от Кубы происходили под вашим контролем?
– В какой-то степени да.
– Почему же десантники не спасли меня сразу же? В самый первый раз, когда мы с Ансаром приплыли к бомбе?
Отчим пожал плечами.
– Я понимаю, тебе, возможно, обидно это слышать, однако целью операции являлось не спасение заложников, а захват Ансара и террористов – желательно в момент непосредственной подготовки к теракту, – чтобы они разговорчивей стали… Возможно, это звучит цинично, но твое спасение – лишь дополнительный бонус, который принесла спецоперация…
– Ты, Валерочка, сейчас говоришь как настоящий чекист… – с оттенком презрения заявила Таня.
– Что ж, черного кобеля не отмоешь добела, – с улыбочкой ответствовал умеющий превращать все в шутку Ходасевич.
– Скажи, Валера, – не приняла его шутливого тона Садовникова, – в письме Чехова-Костенко говорилось о восьми термоядерных зарядах, размещенных в море вдоль берегов Америки. Остальные семь на своих местах остались?
– Я бы тебя очень попросил, Татьяна, – тон отчима стал жестким и озабоченным, он даже остановился и развернул падчерицу лицом к себе и стал буравить ее лицо холодным взглядом, – забыть о том, что ты прочла в письме Костенко. Забыть навсегда. И никогда – слышишь, никогда и никому! – не упоминать об этом. Ты ясно поняла?
– Куда уж яснее, – буркнула Таня. – Строгий секрет, государственная тайна…
– Нет, – отчим говорил по-прежнему суровым тоном, – ты не совсем хорошо поняла… Неужели ты не понимаешь, что кое-кто (я говорю о людях на нашей стороне!) считает, что твоя смерть от руки Ансара или его подручных будет самым лучшим выходом из ситуации? После того, как ты прочла письмо Костенко?
На глазах у Тани выступили слезы.
– Неужели все так серьезно?!
– Да! Именно! Очень, Танюшка, серьезно… Но теперь ты ничего не бойся: я с тобой. И я всегда буду за тебя. И никому не дам тебя в обиду.
Отчим ласково погладил ее по плечу.
– Ох, Валерочка… – расчувствовалась Татьяна.
Ходасевич взял ее под руку и снова повлек по дорожке Люксембургского сада.
– А теперь, Танюшка, я тебя попрошу… – Полковник озабоченно посмотрел на часы. – Времени у нас немного, поэтому расскажи мне – последовательно, четко, сжато – обо всем, что происходило с тобой.
– Валерочка, я замерзла!..
– Хорошо, – пошел на попятную отчим, – я знаю тут неподалеку хорошее кафе, пойдем выпьем кофейку с чем-нибудь сладеньким…
– Ах ты обжора!.. – нежно протянула Татьяна.
– А потом, – неумолимо сказал Валерий Петрович, – мы еще немного побродим, и ты мне все расскажешь.
– Но я не хочу ни о чем вспоминать! – продолжила капризничать девушка. – Все это было так ужасно!
– А вспомнить придется. – Ходасевич был непреклонен.
– Но зачем, Валерочка, зачем?
– Затем, что, когда ты вернешься в Москву, с тобой обязательно будут беседовать.
– Допрашивать? – вскинулась Татьяна. – Дело против меня возбудят?
– Вряд ли дойдет до дела, – покачал головой Ходасевич. – Ничего официального. Говорю же: просто побеседуют… А теперь – прямо сейчас и здесь, в Париже! – нам с тобой предстоит определиться: что тебе можно рассказать, а о чем – все-таки умолчать. Точнее, повествовать тебе, я думаю, придется обо всем, но мы с тобой должны понять: какие моменты акцентировать, а какие, напротив, – затушевать.
– Так вот зачем ты приехал в Париж! – прошептала Садовникова. – Проинструктировать меня?
– Ну, и за этим тоже, – согласился полковник. – Но, главное, здесь очень хороший кофе. Поэтому пошли скорей в кафе. Я тоже подмерз.
Эпилог
Прошло полгода.
Таню восстановили на работе в рекламном агентстве – правда, за немотивированную отлучку, длившуюся не пару дней, как она планировала, а без малого два месяца, понизили в должности до простого копирайтера.
Пришлось пахать днями и ночами, чтобы вновь вырасти до привычной уже должности творческого директора – с соответствующей зарплатой, служебным автомобилем и секретаршей.
Уделять время ухажерам было решительно некогда – потому мечты Садовниковой о муже, спокойной жизни в декретном отпуске и о детях остались лишь мечтами. Правда, Таня не оставляет надежды и верит, что, может быть, совсем скоро…
Тем более что… Вдруг на горизонте появился настоящий кандидат в отцы: морской десантник Саша, ее спаситель и кубинский спутник. Он обрывает ее телефоны, устал приглашать в рестораны и театры и завалил букетами. Капитан нравится Татьяне, и очень, но… Она все думает: какие же они разные! Разное образование, бэкграунд, друзья и коллеги… Да и, что там греха таить, заработки (и не в его пользу)… Однако сердце, невзирая на все, рвется к нему… И так мечтается о простом женском счастье…
Но… Порой любая вещь на свете, даже их постоянные разлуки, кажется Тане непреодолимым препятствием для будущей семейной жизни. То у Саши время от времени – командировки, о которых он ей никогда ничегошеньки не рассказывает, то у нее – бизнес-вояжи…
Вот и сейчас, в середине апреля, у Татьяны наклюнулась командировка в Америку. Крупный клиент – гигантская фирма по производству соков – именно там, а точнее (вот ведь ирония судьбы!) в Майами, штат Флорида, пожелала снимать рекламный ролик для русского рынка.
Что ж, ехать так ехать. Таня подала документы на визу в посольство США.
Но… Спустя две недели ее вызвал начальник, американец Кейвин, и, смущаясь, пролепетал:
– Увы, Танья, тебе не повезло…
– Что случилось?
– Наши бюрократы из посольства отказали тебе в визе.
– Почему?! – воскликнула она и подумала: «Неужели в госдепартаменте США стало известно о моих связях с террористом Ансаром? Откуда?»
Но Кейв, продолжая конфузиться, пожал плечами:
– Ты же знаешь, они там, в нашем посольстве, никогда не объявляют о причинах отказов, однако в твоем случае, зная о моих хороших отношениях с самим послом, хотя бы намекнули…
– И?..
– Они дали понять, что ты – слишком молода и красива. Поэтому, вполне естественно, они опасаются, что ты не вернешься из Америки домой и станешь нелегальной иммигранткой…