– Проси, Угодник.
– Bonsoir[24], черви, – прошептал он.
Щелчком пальцев мальчишка отправил сигариллу в этакий самогонный аппарат и захлопнул за собой дверь. Пары в коридоре взорвались, рождая ревущее, испепеляющее пламя. Двери вышибло, Диора швырнуло на камни, и над головой у него, опаляя воздух, стрельнул длинный огненный язык. Заметались и попадали горящие порченые. Так мы в один миг спалили нежить Дантона.
Габриэль откинулся на спинку кресла и хрустнул костяшками пальцев.
– Как я и задумывал.
Жан-Франсуа перестал писать и выгнул бровь.
– Ты же говорил, что вы хотели поджечь западный коридор.
– Да, я всем так говорил. – Габриэль пожал плечами. – Атакуя вслепую, века не проживешь. Я же знал, что Дантон кому-нибудь в голову перед нападением влезет. Вот только умение читать чужие мысли не так уж и полезно, если эти мысли – сплошь обман. Товарищам – всем, кроме Диора, – я сообщил именно то, что хотел внушить врагу.
Историк коснулся пальцем губы и нехотя кивнул.
– Довольно умно, Угодник.
– А вот Дантон так не думал. В гневе он, идя по двору, ревел и сверкал зубами.
Войско обратилось в головешки, но сам принц почти не пострадал. У меня же сил не осталось, и Пьющая Пепел, покрытая кровью, едва держалась у меня в руке.
«Назад, Габриэль. Н-назад давай, назад, назад давай».
Я развернулся и поковылял во чрево собора.
Это было круглое помещение, заставленное рядами скамей, а в центре помещался каменный алтарь. Окружающие зал витражи были шириной всего в несколько дюймов, кроме одного – образа святого Гийома в северной стене. В одной руке мученик сжимал книгу, в другой – горящий факел. Рафа, Хлоя и Диор, упав на колени, окружили Беллами; руки у мальчишки были все в крови. На горле, запястьях и бедрах барда не осталось живого места, и Диор прижимал к ранам обагренные ладони.
– Бэл? – молил он. – БЕЛЛАМИ!
Взгляд барда был устремлен в потолок. И хотя кровь Диора однажды уже спасла его – она возвращала душу, отводя ее от грани смерти, – она оказалась мало полезна, когда душа уже отлетела. Я понял это, едва заглянув в пустые глаза Беллами.
– Нет, – шептала Хлоя. – Нет…
– Рафа. – Задыхаясь, я ввалился в зал.
– О Боже, – только и выдохнул священник, глянув мне за плечо.
Позади меня, окутанный тенью, стоял Дантон. Мрачный и забрызганный кровью, священник поднялся на ноги. И хотя Рафе было хорошо за шестьдесят, спина его ослабла, а кожа покрылась морщинами, в тот момент он казался, сука, великаном. И за верой в нем я увидел ярость, что горела огнем небесным, когда он вскинул руку с колесом. Полыхнул яркий серебристый свет, а я, проковыляв мимо священника, упал на колени прямо в лужу крови Беллами. Во мне бушевала жажда, и на короткий миг, всего лишь на секунду я готов был упасть в нее лицом, слизать ее с камня, точно нищий – хлебные крошки.
Диор встал с пола и зло бросил в сторону Дантона:
– Ублюдок сраный!
Мальчишка сделал было шаг вперед, но Хлоя в отчаянии одернула его:
– Диор, нет!
Велленский Зверь возвышался перед нами на фоне полыхающих тел. Старик Рафа, омываемый силой своего бога, гордо стоял перед ним, не зная страха. И так они смотрели друг на друга, священник и вампир, свет и тьма, пламя и тень, и ни один другому не уступал.
– Пат, – тихо произнес Дантон.
– Как может показаться только дураку, – ответил Рафа. – То есть тебе.
Вампир кровожадно и чувственно улыбнулся. Я видел лишь его лицо: хищный и лукавый взгляд; черные волосы зачесаны назад, вдовий пик открыт. Мертвенно-бледными и покрытыми кровью руками Дантон оправил шейный платок.
– И вот я, дурак, вижу их в твоей голове, священник.
Рафа молчал, колесо у него в руке так и сияло, однако Дантон скользнул вдоль границы света, точно голодный волк, стороной обходящий костер древнего человека.
– Всех этих мертвых братьев, – прошептал он. – Альфонс и Жан-Поль. Старый Тарик и маленький Джамал. Освежеванные и брошенные на поживу воронам. Не отправься ты на поиски Грааля, останься ты среди своих книжечек и словечек, инквизицию не спустили бы на твоих братьев.
Вампир грустно вздохнул.
– Они погибли из-за тебя.
Однако старик с вызовом покачал головой.
– Не смей произносить их имен. Не смей говорить со мной. Уши мои открыты лишь гласу Господа нашего Бога. Я есмь длань Его в юдоли земной, и веру мою в любовь Его не пошатнет ни на йоту ложь жалкого червя вроде тебя.
Священник шагнул вперед, и я с удивлением увидел, как заколебался Дантон.
– Убирайся, – зло бросил Рафа полным праведной ярости голосом. – Убирайся назад в бездну, что вскормила тебя, к отцу, породившему тебя без любви, и передай, что он может прислать хоть тысячу сыновей своих, но я всех до единого одолею. Господь – щит мой нерушимый. Он – воздух, наполняющий грудь мою, и кровь, что бежит по жилам моим. Нет у тебя власти надо мной.
Велленский Зверь сощурился и окровавленной рукой убрал со лба волосы.
– Так ты не боишься меня, священник?
– Нет.
Дантон улыбнулся мрачной и едкой улыбкой.
– Ну так отбрось колесико.
Рафа удивленно моргнул. Перевел взгляд с чудовища на священный символ у себя в руке. Я же смотрел то на одного, то на другого, истекая кровью, и, сломленный, чувствовал, как животе разворачивает свои кольца страх.
– Рафа… – шепотом позвал я.
– Господь – твой нерушимый щит? – прошипел Дантон. – Тогда Он наверняка не позволит жалкому червю коснуться тебя? Ну так отбрось это, священник. Сойдись со мной на ровных. Яви мне истинную силу. Яви мне бога, который не бросит на смерть возлюбленного слугу своего.
– О Дева-Матерь… – выдохнула Хлоя.
Рафа обернулся и встретился с ней взглядом. И вот тогда-то старик-священник совершил ошибку: отбрось он колесо, но сохрани бесстрашие, и Дантон – я знал это – сломался бы, как хрупкое стекло. Колесо ведь – просто вещь. По-настоящему важна была вера Рафы.
Однако священник поколебался. Усомнился. Испугался.
И свет его колеса стал меркнуть.
Сперва оно мигнуло – будто тень пролетела на фоне черного солнца, – но глаза священника расширились. Рука дрогнула. Он посмотрел на вампира: тот больше не сжимался, а гордо выпрямился, и на его рубиновых губах расцвела голодная улыбка.
– Назад! – вскричал Рафа. – Именем Бога, приказываю тебе!
Тощий, весь покрытый кровью, Дантон запрокинул голову и расхохотался. Он сделал шаг вперед, а Рафа – назад. Шаг за шагом колесо тускнело все больше. Хлоя в ужасе застонала, Диор тихо выругался, и вот наконец бледный свет совсем померк. С ним угасла и наша последняя надежда; меня охватило уныние.
Велленский Зверь протянул длинные когтистые пальцы к колесу в руке Рафы и сжал его, невзирая на то, что кожа его зашипела. Смял серебряный круг. Рафа открыл было рот – то ли для молитвы, то ли для проклятия, но Зверь схватил его за плечо, и когда тот закричал: «Господи, спаси!», распахнул пасть и впился клыками в шею.
– Рафа! – взвизгнула Хлоя, Диор взревел: «НЕТ!», а я, скрипя зубами и глотая собственную кровь, насилу поднялся на ноги. Пал наш последний бастион: священник постанывал под чарами поцелуя; он вскинул руки и, словно утопающий, что цепляется за плавник, обнял тварь, которая его убивала. Хлоя с гневным ревом подняла сребросталь, но я схватил ее, не давая прыгнуть на тот же погребальный костер.
– Хлоя, он тебя убьет!
Я огляделся, посмотрел на витраж с ликом святого Гийома в стене позади нас и здоровой рукой бросил Пьющую Пепел в окно, разбив его вдребезги.
– Уходите!
Диор схватил Хлою и потащил прочь. Я поковылял за ними следом. Мальчишка вылез в окно и вытянул за собой Хлою. За ними, оставляя кровавый след и царапаясь, вылез и я. Хлоя едва дышала, хватая ртом воздух, глаза у нее лезли из орбит от ужаса и безумия. Я тем временем подобрал Пьющую Пепел…
ГАБРИЭЛЬ, БЕГИ!
…и сунул меч в ножны. Бежать нам было некуда, и все же я схватил Хлою за руку, и мы помчались, увлекая за собой Диора, прочь от разбитого окна, в котором уже возник Дантон, весь в крови Сирши, Фебы и Рафы.
– Я же говорил тебе, что следовать за тобой могу хоть вечность, де Леон!
Мы, пятясь, отступали по лестнице на стену и на мостки вдоль края утеса. Позади нас темнел обрыв глубиной в полторы сотни футов, и там, внизу, словно зубы, виднелись острые камни. Дантон уже поднялся на ступени, до нас ему было рукой подать.
– П-придется, – шепнула Хлоя.
– Слишком высоко, – еле слышно ответил мальчишка. – Там камни… и я не умею плавать!
– Возьми меня за руку, мальчик, – скрежеща зубами, велел я ему.
Крепко сжав пальцы и морщась от боли в сломанной руке, за которую меня взяла Хлоя, я потащил обоих на парапет. Под нами распахнула объятия тьма, в которую Диор смотрел круглыми от ужаса глазами. Дантон налетел черным вихрем, и в этот миг я, оттолкнувшись ногами от зубцов и увлекая за собой Хлою с Диором, прыгнул как можно дальше – навстречу ночному ветру, невесомости и головокружению. Крик, что вырвался из глотки Хлои, внезапно оборвался. Диора за воротник его волшебного кафтана ухватила бледная рука.
Дантон поймал нас, крепко сжав кулак, и мальчишка взвыл. Я зарычал от боли, когда края ран разошлись еще больше и скрипнули сломанные кости. Хлоя завопила: наши ладони были скользкими от крови. Я держал сестру и сам хватался за Диора, а ему – да и всем нам – не давал упасть Дантон. Так мы и повисли цепочкой, от напряжения мышцы у меня взвыли. Обе руки были заняты, и я не смог ничего поделать, когда Зверь с победной улыбкой и с силой, дарованной ему веками кровопролития, потянул нас обратно.
Еще секунда – и он нас поймал.
Еще секунда – и все будет кончено, пропадет втуне.
Но в эту самую секунду Хлоя и подняла на меня взгляд. В ее глазах полыхнуло знакомое пламя.
– Диор важнее всего, Габи.
Выпустив мою руку, она полетела во тьму.
– ХЛОЯ! – заорал Диор.
Не было времени думать, горевать. Скаля окровавленные клыки, я лишь успел сломанной рукой дотянуться до дурацкого мальчишкиного кафтана, смять его вместе с жилеткой и сорочкой и, невзирая на полыхнувшую боль, рвануть. Нить затрещала, лопнул шов, брызнули во мрак серебряные пуговицы. Диор, увлекаемый вниз моим весом, выскользнул из кафтана – волшебный он там или нет, – а Дантон, пошатнувшись и сжимая в руках лишь порванную одежду – иссиня-черную с серебряным шитьем, – бросил нам вслед ругательство.
В ушах у меня зашумел ветер.
В руках вопил мальчишка.
И вместе мы падали и падали вниз, во тьму.
XVI. То самое
– Мальчишкой я с сестрами, Амели и Селин, играл в одну игру. Называлась она Стихии. Сжимаешь кулак, считаешь – раз, два, три, – а потом показываешь что-нибудь: кулак – дерево, растопыренные кверху пальцы – пламя, плоская ладонь – вода. Вода побеждает огонь, огонь побеждает дерево, дерево побеждает воду. Я упал в воду с высоты в полтораста футов и теперь готов утверждать, что она побеждает почти все на свете.
Мы будто в камень врезались. Меня били старожилы крови Дивок, я принимал на грудь взрывы серебряных бомб, побывал внутри химического перегонного куба, когда ублюдок, который управлял им, взорвал его – тогда шарахнуло до небес. И вот сейчас говорю, что ничего подобного я прежде не испытывал. Будь я простым смертным – помер бы, и сказочке конец. Спета моя песенка. Но сломленный и истекающий кровью, я все же оставался бледнокровкой, а бледнокровку – как любил напоминать мастер Серорук, когда каждую ночь нарезал меня на лоскуты во время учебных поединков, – так просто не убить. Удар был оглушительный, он сотряс мне мозг, и черное обернулось ослепительно белым. Уверен, я потерял сознание, но лишь на мгновение – холод привел меня в чувство, и я очнулся – резко, будто по щелчку тетивы.
Кругом – внизу и наверху – царил ледяной мрак, но едва открыв глаза и барахтаясь в воде, я увидал мальчишку: лицо в ореоле пепельных волос, а сам он – как рыба без костей. Превозмогая боль, я обхватил его здоровой рукой за талию и отчаянно заработал ногами. Вынырнув, сделал судорожный вдох, насколько мне это позволяли сломанные ребра.
– Лашанс! – заорал я. – Лашанс!
Он молчал, не открывая глаз, а его голова безвольно болталась из стороны в сторону. Но все же он – о чудо! – еще дышал. Тогда я огляделся и в отчаянии позвал, перекрикивая шум реки:
– ХЛОЯ!
Сестра не отвечала, ее нигде не было видно. Если бы я бросился искать ее под водой, то утопил бы мальчишку, а если бы мы остались в ледяной воде, то он и сам превратился бы в сосульку. И тогда я, позвав Хлою последний раз и смаргивая слезы, покрепче ухватил Диора и поплыл. Подальше от утесов, от бойни в Сан-Гийоме и несчастных бедолаг, растерзанных Дантоном. Я ведь их всех предупреждал, и Хлою тоже, но сейчас не собирался думать об этом – о том, как Сирше разорвали горло от уха до уха, о распахнутых глазах Беллами, которые уже ничего не увидят, и о Рафе, этом несчастном, умершем от клыков Дантона и с именем Бога, что подвел его, на устах.
Я плыл, оставляя за собой кровавый след в воде, измываясь над собственным протестующим телом. Утешала лишь знакомая тяжесть у бедра: пока я плыл к берегу, Пьющая Пепел била меня по ноге. Я всех потерял, но хотя бы сохранил меч. А когда мальчишка вздрогнул и зашелся кашлем, выплевывая воду, и с его синюшных губ слетел слабенький стон, я понял, что у меня остался еще и…
– Лашанс.
Он снова застонал.
– Держись за меня, малец.
Не поднимая отяжелевших век, Диор вяленько вцепился в руку, которой я обвил его грудь. И пусть он боялся воды, пусть он знал, что пойдет ко дну камнем, отпусти я его, он не трясся – даже от холода.
Диор Лашанс был кем угодно, только не трусом.
Наконец мы добрались до мелководья и я, встав на ноги, закинул мальчишку на плечо. Он все еще не пришел в себя после падения, и пепельные волосы жидкими локонами облепили его лицо. Спасая мальчишку из хватки Дантона, я сорвал с него всю одежду выше пояса, а значит, скоро мелкий паршивец должен был окоченеть. Поэтому, поднявшись на лесистый берег, я опустил его на землю и прислонил к старому гнилому дереву. Потом, морщась от боли в пока еще не сросшемся запястье, сбросил с себя пальто.
И увидел…
То самое, что все изменило.
Диор остался без кафтана и рубашки, но нагим я бы его не назвал: шею стягивала наложенная Хлоей повязка, а грудь – еще одна, более тугая и плотная. Я было решил, что под ней рана, нанесенная мальчишке во время другой битвы, но под полосками ткани проступали сплюснутые и все же легко узнаваемые формы.
Жан-Франсуа удивленно моргнул, поднял взгляд и, щелкнув пальцами, произнес:
– Груди.
– Oui. – Габриэль кивнул.
Улыбка Жан-Франсуа отразилась даже в его темных глазах, когда он восторженно захлопал в ладоши.
– Диор – это ведь еще и женское имя, Угодник.
– Да неужели, вампир?
Историк зашелся громким смехом, хлопая себя по колену и притопывая ногой.
– Ты и не подозревал? Так ведь твоя дорогая Хлоя говорила, что падающая звезда отметила рождение Грааля! И вот почему он не снимал рубашки, чтобы просушить ее. Вот почему Сирша использовала по-женски нежное «цветочек». Не был это четырнадцатилетний мальчишка. Это была шестнадцатилетняя девица! О, де Леон, ты бесценен. Каким же дураком ты себя чувствовал!
Угодник-среброносец потянулся за вином, ворча:
– Не сыпь мне соль на рану, козел.
Жан-Франсуа ухмыльнулся и вернулся к книге.
– Я отшатнулся, держа в руке пальто и чуть не падая. Осмотрел Диор с ног до головы: плечи, талию, подбородок. Я-то считал ее парнем, может, просто женоподобным, смазливым, oui, но то, как она говорила, ругалась, курила и важничала… Великий Спаситель, эта сучка облапошила меня. И тут она распахнула свои красивые голубые глаза, а потом и вовсе выпучила их, осознав, что на ней больше нет вычурного кафтана и шелковой рубашки. Бледными руками прикрыла грудь в вялой попытке сохранить достоинство, которому, как мы с ней оба знали, пришел конец.
Девчонка посмотрела на меня с ужасом, возмущением и страхом.
– Шило, – сказала она.
– Мне… – ответил я.
– В рыло, – хором закончили мы.
XVII. Воспоминание
Продолжая со смехом покачивать головой, Жан-Франсуа писал в своей проклятущей книжонке. В камере было холодно и тихо, если не считать скрипа пера по бумаге. Окунув в очередной раз перо в чернильницу, историк нахмурился – увидел, что чернил почти не осталось.
– Мелина! – позвал он. – Голубушка!
Дверь тут же отворилась. На пороге, словно марионетка, притянутая за невидимые нити, стояла рабыня, каштановые волосы которой были заплетены в длинные цепочки косичек. В черном корсаже и кружевах она была прекрасна. Кровь Жан-Франсуа к этому времени полностью ее исцелила: от укуса на запястье остались едва заметные рубчики. И все же Габриэль учуял запах: ржавчина и осеннее увядание. Он вообразил, как эта женщина стоит перед ним на коленях, поднимает на него подведенные глаза и убирает эти каштановые локоны с бледной и такой манящей шеи. Кровь тут же устремилась вниз, где все затвердело и в тесноте кожаных брюк налилось болью.
– Хозяин? – сказала она.
– Принеси чернил, голубушка, – велел ей Жан-Франсуа. – И что-нибудь выпить нашему гостю.
Габриэль осушил бокал и кивнул.
– Еще бутылку.
– Вина? – Темные глаза скользнули по его оттопыренной ширинке. – Или чего-то покрепче?
Взгляд Габриэля вспыхнул.
– Еще бутылку.
Жан-Франсуа посмотрел на Мелину, и рабыня, сделав плавный книксен, покинула комнату. Ее ноги тихо шуршали по ступеням, количество которых Габриэль вновь сосчитал, а заодно прислушался к звучащей в замке песне: смех, тихое эхо, едва уловимые крики. Темнейшая часть ночи миновала, и Габриэль уже чувствовал приближение далекого рассвета. Интересно, дадут ли ему поспать?
Увидит ли он сны?
– Надежда целой империи, – задумчиво проговорил Жан-Франсуа. – Последний потомок рода Эсан. Чаша, в которую собрали кровь самого Спасителя. Шестнадцатилетняя девушка.
Габриэль налил в бокал остатки моне.
– Вот это поворот.
– Я полагаю, Дантон тоже не имел понятия об этом откровении? Думаю, знай он правду, преследовал бы вас куда целеустремленней. Велленский Зверь, несмотря на свой возраст, всегда питал слабость к миленьким барышням.
– Хлоя знала. – Габриэль пожал плечами. – И Сирша тоже. Но сестра Саваж хранила секрет девчонки в мыслях настолько глубоко, что Дантон, заглянув в них, ничего не увидел. В голову к Сирше он влезть так и не удосужился, а разум Диор оставался для нежити крепко запертым.
– Дантон решил поиграть с тобой. – Жан-Франсуа поцокал языком. – Позволил себе отвлечься на мелочную месть и забыл просто забрать приз. И вот он смотрел, как награда в прямом и переносном смысле ускользает из его окровавленных рук.
– Я бы не назвал эту месть мелочной, Честейн. Кровная вражда между мной и выродками Фабьена длилась половину моей жизни.
– Итак. – Жан-Франсуа сложил тонкие пальчики у рубиновых губ и посмотрел на человека напротив глазами охотника. – Вернемся. К началу. И к Сан-Мишону.
Габриэль со вздохом посмотрел на пустой бокал в руке, прикидывая, успел ли он заглушить свои чувства. Восстановить равнодушие. Концовки обеих историй, которые он начал рассказывать тут, ощущались словно старые шрамы на татуированной шкуре, и он гадал, который разойдется шире, прольет больше крови. На короткий, освещенный лунным светом миг Габриэль присмотрелся к бокалу в руке: сгодится ли как оружие? Шкуру вампира им не пробить, это уж точно, а вот ему самому хватит.
Полоснуть не поперек потока, а вдоль него, глубоко вонзив осколок, выпуская наружу окаянную кровь. Но подобные мысли – это безумие, он знал. Убедился на собственном горьком опыте долгими одинокими ночами, когда раны затягивались прямо у него на обожженных слезами глазах, а проклятие в жилах не давало умереть. Заснуть.
Уснуть и не увидеть снов.
Тихо шурша по ступеням, вернулась Мелина. Вошла в дверь, которую оставила незапертой, неся в ухоженной руке золотой поднос. Шурша дамастовыми юбками, словно опавшими листьями, она скользнула в комнату, и когда она ставила на столик между Габриэлем и историком новую бутылку моне, угодник уловил тепло ее тела, услышал музыку ее пульса. Затем рабыня опустилась на колени и, склонив голову, протянула руки ладонями кверху, точно жрица перед статуей старого бога, и Жан-Франсуа принял у нее новый флакон чернил.
– Merci, голубушка.
– Желаете еще чего-нибудь, хозяин?
Вампир длинным острым ногтем очень и очень нежно провел по ее щеке, и когда он приподнял ей подбородок и посмотрел в глаза, у нее сперло дыхание.
– О, дорогая моя, – пошептал он. – Всегда.
Она приоткрыла рот и, дрожа, вздохнула, но вампир отнял руку от ее лица точно так же, как Бог отнимает благословение.
– Оставь нас.
– Как вам угодно, хозяин.
Рабыня поднялась на дрожащие ноги, сделала книксен и вышла из комнаты. Так двое, убийца и чудовище, снова остались наедине, по разные стороны океана невысказанных слов. Вампир смотрел, как Габриэль заново наполняет бокал – вино было темным, как кровь, заменить которую не смогло бы, – до самых краев. За окном кожистые крылья вспарывали ночное небо, где висели две багровые луны.
– В конце концов мы должны будем туда вернуться, де Леон, – сказал Жан-Франсуа. – К семи столпам, Алому цеху и стенам Перчатки. К мудрому мастеру Сероруку и жестокому серафиму Талону, коварному юному Аарону де Косте и последней вашей совместной охоте. Вас отправили на замерзшие тропы Нордлунда, Угодник. За поразившей Скайфолл хворью стоял старожил из клана Восс. Железносерд неизмеримой силы уже был к востоку от гор Годсенд, тогда как сам Вечный Король пока еще только собирал Несметный легион в Тальгосте. В твоих сокровищницах укрыт секрет, де Леон. Секрет, омытый темнейшей кровью и нашептанный святыми языками. И пока ты еще не совсем упился вином и ничего не забыл, я бы хотел о нем узнать.
– В том-то и беда, вампир. Сколько бы я ни пытался… как бы ни хотел…
Габриэль взглянул на бледное ночное небо, и его руки сжались в кулаки. В ушах зазвенело пение серебряных горнов, а язык защипало от вкуса запретного плода.
– Я ничего не забуду.
Книга пятая
Дорога в ад
И покраснело небо, аки сердцекровь, и разразил его гром, и пролился дождь подобно слезам всего крылатого воинства падшего. Жрецы богов ложных и заветов нарушенных, по числу перстов на пылающей деснице адовой, изумились зело. Спаситель же воздел очи к престолу Отца своего Вседержителя, и сердце его уязвило кости мира сего превелико, и глас его уподобился грому, когда он воззвал: «В крови этой да обрящут они жизнь вечную».
I. Наивысшая истина
– Твою сестренку зовут… Селин, но ты называешь ее иначе.
Серафим Талон смотрел на меня через разделявший нас костер. Мы устроились в небольшой пещерке, было тепло; пламя отражалось в глазах мастера Серорука, смотревшего на его языки. Я же свел брови к переносице, глядя на Талона, и постарался наполнить голову шумом.
– Черные волосы, – сказал он, поглаживая усы. – Черные глаза. Пакостница. Зачинщица. Потому-то ты и называешь ее… чертовкой.
– Проклятье, – шепотом выругался я.
Я опустил глаза и со вздохом помассировал виски. Голова трещала, воли не осталось. Сколько я ни старался, серафим в который раз вытянул из моей головы образы и правду всего за минуту или около того.
– Ты делаешь успехи, мой клубнеголовый маленький горшок дерьма, – заявил Талон. – Но этого мало. Раз уж я проникаю сквозь твою защиту, то старожил Восс сделает это в момент. Поработай над собой.
– Я и работал, серафим. Каждый день с тех пор, как мы покинули Сан-Мишон.
– Ну так работай день и ночь, – прорычал Талон. – Когда мы настигнем нашу добычу, ты должен быть готов.
В лице я не изменился, но внутренне фыркнул: «Когда мы настигнем добычу?»
Великий Спаситель, мы за ней уже месяцами гонялись.
Серафим Талон, Аарон, Серорук и я. Более странного отряда я еще не знал. Выехав из Сан-Мишона, мы направились на северо-запад, в сторону Годсенда – по следу месячной давности, окруженные холодными черными пиками и умирающими деревьями. В начале нашего пути зима еще толком не началась, зато сейчас снег валил густо, а на дорогах было тускло и одиноко.
Брат Серорук пустил в ход дары крови Честейн: когда мы укладывались спать, он расспрашивал о нашей цели мудрых сов и хитрых лис. Кто-то о ней слыхом не слыхивал, зато другие тихонько сообщали о разных чудовищах, восстающих в лесах на юге, мрачных фигурах и феях, бродящих по болотам с ножами из сверкающей кости. И совсем немного нашлось тех, кто поведал о женщине – темной, смертельной, – что едет по одиноким дорогам в компании других теней. На север. Строго на север.
Мы шли по ее следу, как упорные гончие.
Заглянули в многолюдный городок по названием Олмвуд и там услышали историю, схожую с историей Скайфолла: дочь олдермена убита, группа аристократов поражена иссушающей хворью. Выжженное нами гнездо было небольшим: одна-единственная пиявка-птенец, которая даже не знала, что она такое. История повторилась и в Беномм, деревушке на распутье, и в городке сребродобытчиков Толбруке. Мало-помалу мы составили портрет той, за кем гнались. Бледной охотницы, наполнявшей детские могилы всюду, где бы ни появилась.
Марианны Лункуа.
Вороненка.
Прекрасная – об этом в первую же очередь вспоминали все. Перед ее коварным обаянием не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Охотилась она в кругах высшего общества – в шелковом убранстве, источая лесть, – и ударяла, словно паук, на прощание по сыновьям и дочерям знати.
Сопровождало ее полдюжины спутников. Первый, еще один холоднокровка, выдававший себя за ее сына – черноволосый лощеный юноша по имени Адриен. Остальные пятеро прислуживали им. В Толбруке, прямо как в Скайфолле, Лункуа сообщила олдермену, что собирается осмотреть участок на склоне. В крепости Циирфорт за высокими стенами завороженный капитан устроил очаровательной даме и ее милому сыну экскурсию по гарнизону, а после его дочь нашли убитой в собственной кровати. Мы пока еще не понимали, почему вампирша атакует именно города вдоль хребта Годсенд, но занималась она этим намеренно. И мы отставали от нее на шаг.
Близилась холодная поступь зимосерда, реки уже сковало ледяной коркой. Мы остановились в тени покрытого снежной шапкой пика Элоизы, ангела воздаяния. Чуть дальше к северу высилась гора Рафаила, ангела мудрости, а в долине меж этих двух гор располагалась следующая остановка на нашем многомесячном пути – богатейший городок сребродобытчиков в провинции и, по совпадению, ставка Ааронова отчима.
Владения барона Косте.
С Аароном я все еще был на ножах. Верил, будто это он пытался убить меня тогда в Сан-Мишоне и случайно погубил бедняжку Ифе. От мысли, что мы едем в его отчий дом, что мне надо будет спать среди его людей, становилось не по себе. Отношение Аарона ко мне не изменилось: по ночам он наблюдал за мной через костер молча и с угрозой во взгляде, – но я рассчитывал, вдруг вблизи родного гнездышка наш барчук хотя бы немного повеселеет. О матери он отзывался неизменно тепло, и, казалось, предстоящая встреча должна его радовать.
Однако день ото дня он становился только мрачнее.
Ночью накануне прибытия мы остановились в пещере в восточном склоне Рафаила. Наши сосья сгрудились у входа, и снежные хлопья липли к их мохнатым шкурам. По пути Талон обучал нас с Аароном премудростям защиты разума, и хотя мне претило, что серафим копается у меня в мозгу, я знал: вампиры клана Восс умеют читать мысли слабых. Поэтому пусть лучше в них лезет Талон, чем один из Воссов, ведь первый укрепит мой разум, второй – разорит его.
Покончив на сегодня с уроками, серафим протянул руки к огню.
– Великий Спаситель, от такого мороза кровь в жилах стынет.
Потирая саднящий лоб, я глянул в сторону севера.
– И реки в руслах тоже.
Аарон посмотрел на меня и кивнул. Может, мы с ним и были не в ладах, как лед и пламя, но насчет этой угрозы мнение разделяли.
– Скоро Вечный Король выступит из Тальгоста.