— Конечно, не стану, — сказал Мазур. — Ты девочка взрослая, знаешь, что делаешь. В конце-то концов, если что, мне по шее не достанется.

— Да ладно, — безмятежно сказала Беатрис. — И мне тоже не достанется. Поворчит немного, и все, в крайнем случае снимки отберет… Если только не окажется, что я уже успела отправить их с помощью надежной оказии в Штаты. Но если ты не проболтаешься, откуда он узнает?

— Нем, как могила, — сказал Мазур.

— Вот и молодец, — Беатрис чмокнула его в щеку, лукаво улыбнулась. — Подобная деликатность заслуживает вознаграждения… Ты не прочь его получить нынче же ночью?

— С превеликим удовольствием, милая, — сказал Мазур. — Когда тебя ждать?

— Ближе к вечеру. Только в номере у тебя мы оставаться не будем, поедем куда-нибудь в другое место. Ты, надеюсь, не против?

— Конечно, не против, — сказал Мазур. Лишь бы это было достаточно уютное место. А почему не в отеле?

— Рожа у портье мне не нравится, — серьезно сказала Беатрис. — Классическая рожа стукача, мне их пришлось повидать… Все равно, на кого он работает. Могут всадить в люстру видеокамеру — и совершенно неважно, кто это сделает, у меня в любом случае могут быть… неприятности.

— Понятно, — сказал Мазур.

Не говорить же ей, что Лаврик каждый день проверяет и свой, и Мазуров номер именно на предмет «жучков» и скрытых камер, Совершенно ни к чему ей знать такие вещи. Интересно, в первый раз она ничуть не боялась, что в номере окажутся потаенные камеры, — хотя, логически рассуждая, их вполне могли всадить заранее, кто-нибудь из тех, кто присматривает за здешними американцами вроде Питера и Беатрис, — и не обязательно противник, а союзник по НАТО… А такой компромат дает прекрасные возможности для шантажа и попыток вербовки — в госдепе будут смотреть на ее забавы сквозь пальцы лишь до тех пор, пока нет материальных улик наподобие видеокассеты. Давно известно: не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался…

А потому у Мазура были сильные подозрения, что Лаврик по своей милой привычке уже всадил в спальне миниатюрную камеру о чем пока что Мазуру не сказал. Вполне в его стиле. Мазур давно привык к подобным фокусам и не обижался на них — в конце концов, должность у Лаврика такая…

На тротуарах Мазур частенько видел патрули внутренних войск, один раз попался даже БТР, а в другом месте — сразу три пожарных машины, хотя никакого пожара поблизости не усматривалось. Что-то то ли стряслось, то ли готовится, без веской причины такого усиления не случается…

Улица, куда свернула Беатрис, показалась ему знакомой застроенная аккуратненькими современными виллами, не повторявшими одна другую. Ну да, так и есть, машина въехала в распахнутые ворота той самой виллы, где совсем недавно происходила очередная фотосессия. Беатрис выключила зажигание и вынула ключ с таким видом, словно конечная цель достигнута. Сказала весело:

— Здесь и обоснуемся.

— А это не рискованно? — спросил Мазур.

— Какой тут может быть риск? — безмятежно пожала она плечами. — Питер здесь до завтрашнего дня не появится, он по уши в делах, а местные гориллы мной прикормлены и вышколены, ни за что не станут на меня Питеру ябедничать… Чего ты боишься?

— Лично я ничего не боюсь, — сказал Мазур. — За тебя беспокоюсь, как бы чем-то неприятным для тебя не обернулось.

— Милый, ты у меня настоящий рыцарь, — Беатрис чмокнула его в щеку. — Так заботишься о чести дамы… Не надо. Я бы и сама не стала нарываться на неприятности… но их, точно тебе говорю, не будет. Пошли?

…Он вскинулся, заслышав на первом этаже некий странный шум — безусловно, не присущий этому домику в обычное время — дверь была довольно тонкая, вилла небольшая, и он отчетливо слышал… Рядом встрепенулась Беатрис:

— Ты слышал?

— Точно, что-то не то… — тихо сказал Мазур.

Входная дверь громыхнула чересчур громко для двух часов ночи — кто-то распахнул ее весьма бесцеремонно, так, что она звучно ударилась о стену. Топот нескольких пар ног, стук перевернутого стула, жалобный вопль человека, которому, несомненно, прикладывали по организму от всей души. Топот на лестнице, ведущей на второй этаж, топот в коридоре…

— Полиция? — спросил Мазур.

— Представления не имею, — быстрым шепотом отозвалась Беатрис. — Даже если они, мы-то ни причем…

— А та девчонка? — спросил Мазур. — Она наверняка еще здесь…

— Ну и что? Мы-то тут при чем? Меня там не было, тебя она не опознает, пленка и снимки уже у Питера… мой конверт, правда, в машине, но там есть тайничок, так что…

Дверь спальни с грохотом распахнулась, в лица им ударил луч сильного фонаря, вмиг ослепив. Человек с фонарем так и стоял в дверях, резко бросил что-то на местном языке.

— Велит сидеть тихо и не дергаться, — перевела Беатрис. — Иначе будет стрелять. Не дергайся, а то кто его знает…

Она легла и укрылась простыней до подбородка, как и подобает благовоспитанной девушке, застегнутой посторонними в столь пикантном положении. Мазур остался сидеть в постели, прикидывая, как в случае осложнений достать освещавшего их фонарем субъекта. Он только зажмурился, прикрыв глаза рукой и чутко ловя слухом каждое движение неизвестного.

Но тот, не производя ни малейшего шума, так и торчал в дверях. В коридоре слышались топот, возня — еще кого-то били от всей души — хлопанье дверей. Радостный, срывающийся женский голос — черт, так это ж по-польски, она благодарит «хлопцев» за то, что не бросили — и ей тут же ответили:

— Помолчи пока, ладно? Уходим…

Тоже по-польски это было произнесено. Ну вот, все и прояснилось: не только на той хазе, где держали Риту, у поляков нашлись свои люди — а утечка, несомненно, произошла именно отсюда, будь это просто слежка, они, конечно, вмешались бы гораздо раньше…

Несколько пар ног протопотали мимо спальни, по лестнице, снова грохнула входная дверь, и стало почти тихо, если не считать явственного болезненного оханья на первом этаже. Луч фонаря погас, державший его человек отступил в коридор и с грохотом ссыпался по лестнице. Хлопнула входная дверь.

Беатрис моментально вскочила, схватила лежавшую на кресле у постели одежду и принялась одеваться — с лихорадочной быстротой, словно исправный солдат по команде «Подъем!» Бросила Мазуру, не оборачиваясь к нему:

— Одевайся быстрее!! Чистая пленка в аппарате есть?

— Как всегда, — ответил Мазур, выпрыгивая из постели и торопливо натягивая трусы — кажется, задом наперед, но это мелочи.

И завертелось. Двое бандерлогов, крепенько побитых, обнаружились на втором этаже, третий — на первом, избитый и вовсе в кровь. «Скорая помощь» — ага, вот кому в первую очередь звонила Беатрис, после беглого досмотра обоих этажей кинувшаяся к телефону и тараторившая что-то на местном (всего она в темпе сделала три звонка, причем второй — в милицию, уж слово-то «милиция» Мазур разобрал, оно и на местном звучало практически так же).

Исправно следуя указаниям Беатрис, Мазур старательно фотографировал — двоих побитых, сидевших на корточках у стены на втором этаже, распахнутую дверь — судя по ее виду, распахнутую именно что молодецким ударом ноги, когда она была заперта. Потом — побитого на первом этаже, которому неслабо пустили кровянку, — и то, как его перевязывают бесстрастные медики.

Вскоре объявился вальяжный тип в очках и при галстуке — сразу видно, поднятый с постели — о чем-то говорил с Беатрис на местном. А вот милиция задерживалась, судя по раздраженным репликам Беатрис, обращенным к очкастому.

В конце концов они все же появились — трое в форме и двое в штатском. Один из штатских с тем же бесстрастным видом, что у медиков, заговорил с Беатрис на местном — и переводил на русский второму штатскому, по некоторым признакам, старшему группы. Мазур (уже убравший подальше фотоаппарат, опять-таки по распоряжению Беатрис) слушал, притворяясь, конечно, будто ни словечка не понимает. Беатрис красочно живописала, как на виллу внезапно ворвались какие-то бандиты и зверски избили трех человек — а их с мистером Джейкобсом, похоже, пощадили исключительно оттого, что они показали свои паспорта, должно быть, не захотели связываться с иностранцами. О национальной принадлежности нападавших она ни словечком не упомянула, более того, специально подчеркнула, что они меж собой не разговаривали, и она совершенно не представляет, кто бы это мог быть (а четвертью часа ранее спросила у Мазура, понял ли он что-то из слышанных разговоров нападавших и девушки. Он с невинным видом ответил, что ни словечка и предположил, что это, наверное, русский. Тогда Беатрис велела, когда «эта чертова полиция наконец притащится», говорить, что они все это время молчали, ни словечка Мазур не слышал).

Потом очкастый, пыжась и стараясь придать себе величественный вид, через Беатрис сообщил милиционерам, что он, как «региональный советник Национального Фронта» выражает решительный протест и усматривает в происшедшем провокацию. Как и следовало ожидать, ему ответили, что разберутся.

Потом со всех снимали показания. Неизвестно, что там наболтали побитые, но показания Беатрис и Мазура были краткими (и заранее обговоренными): пребывали в разных комнатах, и к нему, и к ней ворвались люди с фонарями, но оба как-то сразу сообразили гордо воздеть свои паспорта, и налетчики им не причинили ни малейшего вреда, быстренько ретировались.

У Мазура осталось твердое убеждение, что на лицах милиционеров все же легонько проступало скрытое злорадство, только старший оставался невозмутим — похоже, среди них не оказалось сторонников Национального Фронта, вовсе даже наоборот.

Разумеется, он уставился на свои записанные по-русски показания, как баран на новые ворота — зато их самым внимательным образом прочитал очкастый, как и показания Беатрис (явно вполне владел русским, но из гонора изъяснялся исключительно на «ридной мове»), сказал что-то девушке, и она кивнула Мазуру, сказала решительно:

— Все в порядке, можешь подписывать.

Он так и не понял, действительно ли Беатрис совершенно не владеет русским или прикидывается в точности, как он. Но, в конце концов, точный ответ на этот вопрос не так уж важен…

…Лаврик внимательно выслушал Мазура с каким-то непонятным видом — Мазур предположил бы, что напарник чему-то радуется. Вот только чему в этой ситуации можно радоваться? Что-то не усматривается поводов для особой радости. То, что пара бандерлогов получила по ушам — чересчур уж ничтожный повод для радости, речь ведь идет о сущей мелюзге…

Он сказал, подробно изложив все происшедшее:

— Ну, твои комментарии? Ты же всегда все на свете знаешь.

— А над комментариями и раздумывать не надо, — сказал Лаврик, — Все, как на ладони. Ну да, поляки, и, конечно же, из ЗО. Кто-то из той троицы им определенно стучал — иначе происшедшего не объяснить. Вот они и отреагировали резко. Это наши с тобой соотечественники, к стыду нашему, в лучшем случае сидят по углам и держат нейтралитет, а в худшем подпевают местным, по дурости своей считая, что их тоже пустят в цивилизованную Европу полноправными гражданами. А вот поляки бунтуют активно и весьма организованно — не питаю я никакой такой особенной любви к ляхам, но сейчас они, нужно признать, показали себя крепкими мужиками — ну, они-то местных за столетия неплохо изучили и ничего хорошего от них не ждут. Вообще, еще в веке восемнадцатом кто-то из их философов сказал: «Воевать поляки не умеют. Но бунтова-ать!» Вот они и стараются не дать бандерлогам усесться себе на шею и ножки свесить… Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, и ты за компанию мог по морде получить…

— Одного я в толк не возьму, — сказал Мазур. — эту порнушку Деймонд прибрал себе, а не велел переправить на Запад вместе с теми, — он кивнул на небольшой гостиничный сейф, где Лаврик хранил пленки. — И Беатрис не стала наводить милицию на поляков, стояла на том, что они действовали молча…

— А это никакой не ребус, — ухмыльнулся Лаврик. — Чистой воды политика. В Штатах тоже есть польское землячество, не такое уж малочисленное, и, как это за поляками водится — тут опять-таки следует отдать им должное, — сплоченное и активное, даже со своими лоббистами в сенате и конгрессе. Смекаешь?

— Избиратели? — вслух предположил Мазур.

— В десяточку, — сказал Лаврик. — Многочисленная и вдобавок неплохо организованная группа избирателей. Ни один серьезный штатовский политик этой реальной силой пренебрегать не будет. Наоборот, во время очередной предвыборной кампании будет стелиться мелким бесом — как перед любой другой организованной силой: ирландцами, итальянцами, ассоциацией любителей стрелкового оружия и парой десятков других. Ну, а тамошние поляки, как и все прочие, крайне неодобрительно относятся к наездам бандерлогов на поляков здешних. Вот янкесам и приходится вилять — и рыбку съесть, и на елку сесть. Где уж тут пускать такие снимочки в западные газеты, они их делали исключительно для какого-то сугубо внутреннего употребления…

— Понятно, — сказал Мазур. — Слушай, а что, в городе что-то стряслось… или готовится что-то? На улицах полно вэвэшников, один раз я даже БТР видел, милицейские наряды усилены, омоновцы торчат…

Лаврик так и вытаращился на него в неподдельном изумлении:

— Ты что, и правда ничего не знаешь?!

Причем, что любопытно, вид у него был вовсе не удрученный, не озабоченный — явно радостный…

— Совершенно ничего не знаю, — сказал Мазур. — Чуть ли не весь день хороводился со шпионами, а там никаких таких разговоров не было. Беатрис я не стал расспрашивать — по твоей же инструкции, ты сам велел задавать как можно меньше вопросов и особо сообразительного из себя не корчить…

Лаврик широко улыбался:

— Вспоминая Тургенева — ну и сидни же у вас в деревне, право слово, сидни… Сегодня часов в двенадцать дня Горбачев потребовал отменить Акт о восстановлении независимости. Верховный Совет, как и следовало ожидать, отказал. Часам к пяти вечера бандерлоги заняли несколько учреждений — сплошь третьестепенных, на объекты посерьезнее пока что не покушаются. Боже упаси, никаких бравых парней в форме Департамента охраны края или еще какой-нибудь обмундированной кодлы — только насквозь цивильный возмущенный народ… правда, по агентурным данным, кое-где вооруженный охотничьими ружьями. Вот такие дела творятся, пока ты сотрудничаешь с иностранными шпионами и предаешься сексуальным утехам…

— Так… — сказал Мазур. — И что теперь?

— Что-то будет, — сказал Лаврик. — Непременно будет — с обеих сторон. Псковская воздушно-десантная уже выгрузилась в аэропорту. Безоткатки и гранатометы с пулеметами они оставили дома, но самоходки свои привезли с собой. А десантная самоходка, уж ты-то прекрасно знаешь, хоть и небольшенькая, а вид имеет все же внушительный, и броня имеется, и пушечка длинная. От соседей перебросили внутренние войска. Вместе с теми силами, что здесь уже были, создан могучий кулак. Если он что-то предпримет, все бандерлоги по темным углам разбегутся. А какие-то действия наверняка будут. Мне тут соседи по дружбе сказали, что сюда в самом скором времени прилетает группа из «Альфы». Ты же знаешь: «Альфа» никогда не прилетала просто так, покрасоваться с гордым видом и убраться восвояси. Куда бы они ни прилетали, всегда и везде работали. Так что следует ждать событий, точно тебе говорю…

— Ат-лична, — сказал Мазур обрадованно. — Неужели Пятнистый наконец поумнел? После всего, что наворотил, вошел в разум? Или… Или, может, вразумил кто?

— Ну откуда ж мне знать? — пожал плечами Лаврик. — Такая информация не по нашим с тобой погонам, жизненный опыт мне вещует: будут дела, будут… Я попытался тут кое-что прикинуть теоретически. И усматриваю одну-единственную законнейшую возможность навести порядок: прямое президентское правление. В этом случае можно «нациков» зачистить раз и навсегда, так, что мало не покажется.

— Лишь бы опять на попятный не пошли, — сказал Мазур с некоторой тревогой. — Бывало ведь, и не один раз…

— Есть надежда, что не пойдут, — сказал Лаврик. — Чтобы очистить занятые здания и пресечь любое хулиганство, достаточно было бы и тех сил, что уже есть. А коли уж перебрасывают немалые дополнительные, да вдобавок «Альфа» вылетает… За такие перспективы можно и дернуть по сто грамм… У тебя на сегодня какие инструкции от нанимателей?

— Днем могу считать себя свободным, — сказал Мазур. — Однако велено спиртное употреблять в меру и надолго из номера не отлучаться, потому что, вполне возможно, могу понадобиться. А вот инструкции касаемо грядущей ночи интересные… Беатрис завернула, что и этой ночью она меня одарит благосклонностью — но снова не здесь, а в каком-то «надежном местечке»… Вполне возможно, дело не только в ее нимфомании…

— Вполне возможно, — согласился Лаврик. — Может, они хотят, чтобы ты был под рукой — а значит, завтра бандерлоги очень даже свободно могут устроить еще какую-нибудь крупную пакость, где без доверенного фотолетописца не обойтись. Правда, нельзя сказать, что они тебе доверяют полностью. Обрати внимание, как вел себя Деймонд в двух последних случаях, когда вызывал тебя на съемки? Даже не от портье звонил, а без предупреждения сам к тебе поднимался. Чтобы ты заведомо не мог никому звякнуть.

— Думаешь, они меня в чем-то подозревают? — насторожился Мазур.

— В общем, не думаю, — спокойно сказал Лаврик. — Истинное твое лицо они просечь не в состоянии, руку даю на отсечение. Легенды у нас железные, личины у реальных людей позаимствованы, и люди эти до сих пор вне всяких подозрений. А у нас про нас знают считаные люди, надежные, как на подбор. Нет, заподозрить, что ты — это ты, они никак не могут. Просто… Да просто осторожничают, как и я на их месте, наверное, осторожничал бы. Тут такая коловерть и такой зверинец… Мало ли где еще может подрабатывать жадный до денег фрилансер… Короче говоря, не бери особенно в голову. Хотя ушки, конечно, держи на макушке.

— Стараюсь, — хмыкнул Мазур.

Глава десятая

Душевный американский друг

На сей раз «надежным местечком» оказалась совсем другая вилла, где Мазур прежде не бывал. Столь же аккуратная и современная, даже побольше, чем первая. По предварительным наблюдениям Мазура, ее вряд ли использовали для предосудительных фотосессий. Заведение явно повыше классом — в холле торчали, правда, двое несомненных охранников с пушками, просматривавшимися опытным глазом под клифтами, но здешние и выглядели поэлегантнее, и рожи у них гораздо благообразнее, чем у горилл в тех двух домах. Имелась и очаровательная горничная в накрахмаленных фартучке-чепчике. В холле на подставке наподобие тех, что имеются в воинских частях, установлен триколор на лакированном древке и висит большой цветной фотопортрет президента непризнанной республики. За одной из дверей, когда они вошли, стрекотала пишущая машинка, из двери появился, поздоровавшись с Беатрис коротким кивком, и ушел на второй этаж молодой человек интеллигентного вида, в очках, без пиджака, с ворохом каких-то бумаг в руке. На втором этаже одна из дверей оказалась приоткрытой, и Мазур увидел за ней небольшой зал для заседаний — с дюжину мягких стульев вокруг овального стола темного дерева с несколькими идеально чистыми хрустальными пепельницами. Да, похоже, не просто хаза, а, если можно так выразиться, учреждение…

Даже небольшая, человек на десять, столовая имелась — где они и поужинали (подавала та же смазливая горняшка). Еще до того Беатрис показала Мазуру его комнату — небольшую, но уютную. Где он и оставил куртку с фотоаппаратом. А потом показала дверь своей комнаты в противоположном конце этажа и дразнящим шепотом сообщила на ухо: здесь она его и будет ждать где-нибудь в полночь, когда большая часть здесь присутствующих разъедется по домам, — и чтобы шел на цыпочках, без малейшего шума, потому что здесь как-никак один из офисов Фронта.

Мазура так и подмывало спросить: «Что это ты меня притащила не куда-нибудь, а в офис?», но он, разумеется, благоразумно промолчал. И ровнехонько в полночь, ступая на цыпочках в одних носках (ковровая дорожка была идеально чистой), явился — словно классическое привидение или какой-нибудь грешный дух, которым, как известно, положено являться именно в полночь.

Ночь, как и следовало ожидать, выдалась бурная — правда, часика три Мазуру все же удалось поспать. Но в восьмом часу утра Беатрис его безжалостно растолкала и велела перебазироваться в свой номер — в восемь, сообщила она, начнут съезжаться здешние работнички, и следует соблюсти максимум приличий.

— Можешь подремать у себя, — сказала она потом, позевывая (но выглядела все же довольно свежо — и крайне сексапильно в куцем шелковом халатике на голое тело). — В девять горничная принесет завтрак. Только баром не особенно увлекайся, после девяти приедет Питер, и, думаю, понадобится работать…

«Ну да, подумал Мазур. Все в том же стиле — о предстоящей работе сообщают в последний момент, телефона у меня в комнате нет, так что, если даже захочешь, никого не предупредишь. Осторожничают по-прежнему… Ну и пес с ними».

Он и в самом деле немного подремал — улегшись одетым поверх покрывала — проснувшись, когда до девяти оставалось лишь несколько минут (давно научился отмерять себе продолжительность сна). Ровно в девять, как и говорилось, в дверь деликатненько постучали, и появилась горничная с подносом. Все по-европейски, ага — свежие булочки, джем, масло, ветчина и сыр, кофейник, расписанный в китайском стиле, вот только чашек не одна, а две. Значит, ее проинструктировали, что принести следует именно две, — а уж отсюда проистекает, что гость появится в самом скором времени, когда Мазур еще не успеет опорожнить кофейник.

В дверь, и точно, постучали уже минут через пять, когда Мазур разделался с первой чашкой. Деймонд выглядел свеженьким и бодрым.

— Присоединяйтесь, — Мазур показал на поднос.

— Нет, спасибо, я уже позавтракал. Вот кофе, с вашего позволения, выпью: кофеман заядлый…

Он налил себе полную чашку и выложил на столик пачку неизменных «Лаки Страйк». Поднял ладонь:

— Завтракайте спокойно, Джонни, не торопитесь. Времени у нас достаточно…

Он попивал кофе и покуривал, терпеливо ждал, пока Мазур разделается с завтраком и закурит. Только тогда спросил:

— Джонни, слышали последние новости? Насчет ультиматума Горбачева и о том, что парламент его отверг?

— Конечно, — сказал Мазур. — Вчера вечером, у себя в отеле. У меня транзистор постоянно настроен на Би-Би-Си — единственный способ быть в курсе последних событий, я ведь не владею ни местным, ни русским, ни тем более финским…

— Это хорошо, что вы в курсе. Не надо ничего объяснять.

— Вообще-то я еще днем заподозрил что-то неладное, — сказал Мазур. — Жизненный опыт… Что в Африке, что в Южной Америке, то, надо полагать, и здесь — когда на улицах в таком количестве появляются солдаты — и кое-где даже броневики — следует ждать каких-то событий. Лондон говорил еще, что русские сюда перебрасывают новые войска…

— Уже перебросили.

— Будет заварушка? — осведомился Мазур деловым тоном. — Для меня такие заварушки, сами понимаете, хлеб насущный.

— Точно предсказывать не берусь, — пожал плечами Деймонд. — Вообще-то все возможно… но вряд ли Москва пойдет на крайние меры. Русские давно уже поджали хвост и ведут себя тихо. А сопротивление здесь разгорается. Би-Би-Си сообщала, что протестующие заняли несколько административных зданий?

— Да, — кивнул Мазур.

— Не самых важных, конечно… но может последовать и продолжение… Кстати, возьмите двести долларов за вчерашние ночные съемки на той вилле. Не бог весть какие деньги, но и работа, признайтесь, не особенно была сложная…

— Ничего, меня и это устраивает, — усмехнулся Мазур, с присущей австралийцам в денежных делах аккуратностью складывая купюры пополам и пряча в бумажник.

— К работе готовы?

— Разумеется, — сказал Мазур. — Чистая кассета в фотоаппарате и две запасных. Этого хватит?

— Вполне.

— Отлично. Тогда давайте допьем кофе и поедем поработаем.

— В какое-нибудь из тех зданий?

— Нет, там достаточно и местных репортеров, — сказал Деймонд. Работа будет гораздо более интересная. И, что для вас немаловажно, на этот раз предназначенная исключительно на экспорт. Если все пройдет гладко — а должно — эти пленки у вас охотно купят…

— Рад слышать, — сказал Мазур. Спокойно допил кофе. — Ну, я готов, хоть к черту в зубы…

И пошел одеваться. Деймонд удержал его, когда он хотел сначала снять с вешалки куртку:

— Подождите, Джонни. Сначала повесьте фотоаппарат на шею. И тщательно застегните куртку, чтобы его до поры до времени не было видно.

Мазур так и сделал. Спросил:

— Ожидаются какие-то сложности?

— Вряд ли, — сказал Деймонд. — Просто до поры до времени не стоит светиться. Нужно будет заснять один очень интересный объект, и там, вполне возможно, будут крутиться на подступах агенты в штатском…

— Интересная подробность, — сказал Мазур. — Надеюсь, тут нет ничего, что могут подверстать под шпионаж?

— Ничего подобного, — усмехнулся Деймонд. — Мне самому никак не хочется влипать во что-то, связанное со шпионажем — у меня ведь нет дипломатического иммунитета… Просто… Ситуации порой бывают, скажем так, любопытными. Когда вы начнете снимать, оказавшись практически рядом, никто не сможет ничего поделать, — а вот заметив человека с фотоаппаратом на дальних подступах, вполне могут устроить проверку документов и абсолютно нечаянно фотоаппарат разбить… Главное — подойти вплотную, а там уже никто нам ничего не сделает. — Он достал из кармана пальто и продемонстрировал Мазуру внушительное удостоверение в темновишневой кожаной обложке с тисненой золотом эмблемой Национального Фронта. — Должность я занимаю, без всякого хвастовства, солидную, связываться не рискнут, особенно в нынешнее, резко повеселевшее время. Объект очень интересный… но не военный и не из тех секретных, которые запрещено снимать. Они просто вредничают, как могут, по мелочам, вы сами с этим в отеле сталкивались — и потом, Беатрис рассказывала — вам с ней устроили проверку документов исключительно для того, чтобы сделать мелкую пакость… Честное слово, никакой реальной опасности. Ручаюсь. Мне неприятности не нужны, стараюсь, чтобы и вы в них не угодили, — нам с вами еще работать и работать, работа только разворачивается… Готовы? Идемте.

В коридоре им встретилась Беатрис, подняла руку, легонько повела ладонью:

— Удачи, парни…

Ага, она в курсе того, что касается очередной съемки. Вот только улыбка малость тускловатая, а глаза чуть грустные, это сразу видно…

Кажется, Мазур догадывался о причинах. После того, как здешний Верховный Совет вступил в открытую конфронтацию с президентом-генсеком и сюда перебросили войска в подмогу и без того нешуточной здешней группировке, возможны резкие действия Москвы, хотя бы — то самое прямое президентское правление, о котором говорил Лаврик (и в самом деле, идеальный, вполне законный вариант решения проблемы). Если так и случится, все усилия этой парочки — и кого-то, неизвестного пока Мазуру, — непременно пойдут насмарку. Подожмут хвосты бандерлоги. Даже если каким-то чудом и удалось бы вооружить легким стрелковым те тридцать тысяч записавшихся в добровольцы — не им переть против бронетехники и десантуры. И получится, что задание красотка из госдепа провалила, пусть и по не зависящим от нее обстоятельствам. Так что — никаких поощрений и карьерного роста, серьезные учреждения по всему миру таких промахов своим сотрудникам не прощают, пусть даже все произошло ввиду тех самых обстоятельств, как говаривали моряки в старые времена — «от неизбежных на море случайностей». То-то и вид у нее чуть печальный, это Деймонд, — профессионал со стажем и хорошо играет беззаботность, а она, пусть и прошла серьезную выучку, не так уж и долго занимается этими делами, чтобы наработать профессионализм…

Не следовало проявлять излишнюю настойчивость, но все же Мазур спросил уже в машине:

— И все-таки что это за странноватые съемки, Пит? Объект не секретный, но вокруг можно наткнуться на агентов в штатском… Непонятно что-то.

Деймонд блеснул голливудской улыбкой:

— Джонни, я после плотного общения с политиканами у них как-то незаметно перенял страсть к театральным эффектам… Сами все увидите. А то, о чем вы говорите… Мы в Советском Союзе, Джонни. Вы тут считаные дни, а я — не один месяц. И говорю с полным знанием вопроса: здесь возможен любой сюрреализм, какого вы и в Африке не видели… Особенно в нынешние веселые времена.

Полностью он Мазура так и не убедил. Оставалось ощущение легкой неправильности происходящего. Сюрреализма в Советском Союзе порой не так уж и мало, тут он прав, но все равно, что-то не складывается. Но с дальнейшими вопросами лезть не стоит, а что за очередную хитрушку этот тип затеял, не угадаешь пока…

Ехали довольно долго. И оказались явно на окраине города: большой гаражный массив, поблизости — микрорайон, состоявший в основном из девятиэтажек, а за ним, из машины видно, тянется обширное редколесье.

Водитель, не ожидая указаний, выехал на обочину и выключил мотор. Деймонд распахнул дверцу со своей стороны:

— Пойдемте, Джонни. Гарантирую интереснейшие кадры… за которые вам наверняка неплохо заплатят. Если какие-нибудь рожи в штатском полезут проверять документы, держитесь спокойно, говорить буду я, вы ведь все равно не знаете ни русского, ни здешнего. Главное, держитесь спокойно…

Они втроем — водитель, заперев машину, тоже присоединился — пошли по довольно широкому проходу меж гаражами, где свободно могли разъехаться две машины. Метров через сто проход упирался в другой, перпендикулярный, Деймонд свернул направо. Одни гаражи, и никаких агентов в штатском, равно как и в форме, тишина и безлюдье…

Прошли еще метров двадцать…

В голове у Мазура полыхнуло то самое шестое чувство, ощущение нешуточной опасности — оно, знающие люди подтвердят, существует на самом деле и пару-тройку раз Мазура выручало, причем речь всякий раз шла о жизни и смерти…

Он моментально понял, что его тревожит: спутники оказались за спиной, хотя Деймонду следовало бы идти чуть впереди и показывать дорогу!

Резко обернулся — как раз вовремя. Водитель — со злым, напряженным лицом — не успел еще поднять пистолет на уровень повыше поясницы…

Не было времени рассуждать и взвешивать. Мазур привычным пируэтом ушел влево с линии огня, благо места хватало, ударом ноги выбил пистолет, подхватил его в воздухе и еще раз вмазал ногой, так что верзила зажмурился от боли, разинул рот и стал оседать, обеими руками зажимая ушибленное место.

Деймонд оставался невозмутимым, как будто и не его сейчас Мазур, отступив на безопасное расстояние, держал под прицелом. Одарил Мазура своей уже знакомой голливудской улыбкой:

— Джонни, не дурите. Это была глупая шутка, я вам сейчас все объясню…

Передернув затвор, Мазур левой рукой поймал в воздухе выскочивший патрон — боевой, с коричневой головкой пули. Хороши шуточки…

— Пит, как-то не было случая сказать, но я служил в армии, — бросил Мазур, даже теперь стараясь не выйти из роли. — Такую машинку никогда в руках не держал, но боевой патрон узнаю легко. Хороши шуточки…

— Джонни, я все объясню…

Вмиг поставив «Макарова» на предохранитель, Мазур бросился. «Социолог», как и следовало ожидать, оказался не лопухом в таких забавах, довольно грамотно ушел в сторону, поставил блок, и возня затянулась на несколько секунд — но все же подготовка у Мазура оказалась лучше, и он в конце концов достал противника, надежно вырубив самое малое на четверть часа. Не теряя времени, ударом ноги в голову дал тот же нехитрый наркоз и присевшему на корточки водителю, быстренько выхватил у него из правого кармана куртки ключи от машины и побежал назад. Абсолютно ничего еще не понимал, но ясно, что с «нанимателями» следовало бесповоротно распрощаться — они, никаких сомнений, собирались его уложить наповал, а значит пора сматываться…

Выйдя из прохода и сунув пистолет в карман куртки, он замедлил аллюр, пошел нормальным шагом. Заслышав визг тормозов слева, на всякий случай перекинул ключи в левую руку, а правую опустил в карман. И тут же подумал: что-то никак не похоже это на подкрепление, поспешившее на подмогу Деймонду…

На обочине резко затормозил синенький микроавтобус рижского производства, боковая дверь распахнулась, и оттуда выскочили человек десять, у большинства висели на груди фотоаппараты в расстегнутых футлярах, а двое держали видеокамеры. Тот, что рысцой припустил впереди остальных, что-то крикнул Мазуру на местном языке с явно вопросительной интонацией. Мазур большим пальцем левой руки показал на проход — и вся орава, словно только и ждала именно этого жеста, кинулась мимо него в указанном направлении. У всех, Мазур моментально отметил, на лацканах курток прикреплены закатанные в пластик карточки с крупной надписью «pressa» и непонятными надписями помельче ниже, иногда с какими-то эмблемами.

Водитель микроавтобуса, прекрасно видно, сидел за рулем в скучающей позе опытного шоферюги, привыкшего к долгому ожиданию. С его стороны опасность, похоже, не грозила. Мазур, стараясь двигаться без излишней торопливости, отпер машину, сел за руль, огляделся вправо-влево — и с перегазовкой, на второй передаче, вылетел на дорогу, понесся, перекинув рычаг на третью, в обратном направлении. Опомнившись, сбавил скорость до предписанной для города правилами дорожного движения.

Лихорадочно обдумывал дальнейший план действий. К «нанимателям» возвращаться, конечно, нельзя. Нужно оповестить Лаврика о провале и в темпе сматываться на базу, где их не достанут никакие американцы с бандерлогами, сколько их ни есть. Вот только как поступить? Точнее, что выбрать? При первой же проверке документов — а она вполне может последовать, и вчера, и сегодня Мазур видел таковые частенько — он спалится, как пучок соломы. Австралийская ксива в полном порядке, с надлежащей визой, подозрений вызывать не должна, но у него при себе ни водительских прав, ни документов на машину. Выбрав местечко, он прижался к обочине, врубил «аварийку» и, не глуша мотора, пошарил в бардачке. Техпаспорт — на русском и на местном — там, конечно, нашелся, но выписан он был, разумеется, на человека с заковыристым здешним имечком. Австралиец без прав, за рулем машины, правомочность управления которой он не может ничем подтвердить… Сто шансов из ста, что этакого уникума задержат для тщательной проверки — в нынешней непростой ситуации особенно. А там, доставив куда надо, и пистолет найдут — а выбрасывать его никак нельзя, он может оказаться хорошим следом для Лаврика… Конечно, подобный вариант — случайное задержание — в свое время тоже прокачивался, Мазур прекрасно помнил телефонный номер, по которому можно попросить задержавших позвонить. Человек на другом конце провода моментально отреагирует, полной ясности, конечно, не внесет, но без труда добьется, чтобы Мазура отпустили на все четыре стороны и даже, пожалуй, пистолет вернули — но времени уйдет немало — а ведь, если за него взялись настолько уж серьезно, Лаврик тоже может оказаться под ударом. Его, конечно, так просто не возьмешь, но все равно, мало ли что…

Город он знал плохо, его, в отличие от Лаврика, никто не обязывал изучить план столицы — но все же поездить по нему довелось не раз, и он примерно представлял, где находится: Старый Город, на краешке которого стоит гостиница «Перлас», если прикинуть, где-то к норд-весту от него и меж нею и Мазуром лежит чуть ли не полгорода. Так… Патруль «внутряков» машину не тормознул — но это не означает, что так будет вечно. Нет, пора переходить в пехоту…

Высмотрев подходящее место — и нет запрещавших бы остановку-стоянку знаков, и будка телефона-автомата недалеко, — Мазур выключит мотор и вылез. Ключи он оставил в замке — авось какой-нибудь криминальный элемент, узрев такой подарок судьбы, возьмет да и угонит. Мелкая пакость, но пусть уж…

Европа, конечно… В телефонной будке ни одно стекло не выбито, телефон не раскурочен… Черт, если среди мелочи двухкопеечной монетки не окажется… Ничего, вон газетный киоск, можно будет разжиться…

Двушки, и точно, не оказалось — но Мазур давно знал, что вместо нее автомат распрекрасным образом примет и десятикопеечную, а они-то как раз нашлись. В самом деле, автомат гривенник заглотнул без протестов.

Лаврик снял трубку после второго гудка.

— Это я, Майки, — сказал Мазур по-английски, решив, насколько возможно, придерживаться своего сценического образа. — У меня тут небольшие проблемы… Ее муж обо всем узнал, проныра этакий…

Что означало: Мазур с треском провалился.

— Точно знаешь? — спокойно спросил Лаврик.

— Куда уж точнее…

— Он тебя не ищет? (Хвост или погоня за тобой есть?).

— Пока нет, — сказал Мазур. — Но этот рогоносец может и в отель нагрянуть…

— Что-то пока не видно, — сказал Лаврик. — Ты сейчас где?

— А черт его знает, — сказал Мазур. — Таблички с названием улицы поблизости не видно… Ага! Впереди не особенно большая площадь, посреди в виде монумента торчит какой-то хмырь на коне, в рыцарских доспехах…

— Я понял, — сказал Лаврик. — Ты к нему с какой стороны стоишь?

— Со стороны левого бока, — сказал Мазур.

— Понятно… Иди в ту улочку, что выходит аккурат на конскую задницу. Справа очень скоро увидишь кафе «Гимбутас». Там и жди. Я подъеду самое позднее минут через двадцать. Валяй.

И Лаврик положил трубку. Не медля, Мазур направился в указанном направлении — неспешной уверенной походкой аборигена.

Ну да, вот она, улочка… вот и кафе «Гимбутас». На высоком окне слева от входа — точно такая же, как в гостинице добротно сделанная табличка в деревянной рамке с надписью на русском: «Извините, свободных мест нет». Прикладом бы по стеклу звездануть, было бы благостно…

Он уверенно вошел в небольшой вестибюль, отделанный темными деревянными панелями с висевшими на стенах какими-то старинными гербами. Навстречу тут же выпорхнула девушка в здешнем национальном женском наряде — черная юбка, белая блузка с вышивкой красными нитками, характерный головной убор, разве что юбка, согласно моде, гораздо короче, чем носили в старину. Улыбнулась Мазуру ослепительно, но с холодком в синих глазах:

— Извините, свободных мест нет (это было произнесено по-русски).

Мазур постарался ей улыбнуться столь же ослепительно, насколько уж удалось, ответил по-английски:

— Извините, мисс, не понимаю…

Холодок в глазах растаял моментально. Стервочка сказала на более-менее сносном, пусть и не безупречном английском:

— О, простите, сэр… Прошу.

Отдав куртку вальяжному седовласому гардеробщику (принявшему ее со всем решпектом), Мазур, следуя радушному жесту красоточки, раздвинул занавес нитей синего, черного и зеленого бисера (возможно, подбор цветов что-то такое символизировал), спустился по лестнице.

Кафе располагалось на первом этаже вполне современной пятиэтажки — но его, прихватив и подвал, старательно в свое время стилизовали под старину: сводчатый потолок, лампочки в ажурных кованых фонарях старинного же вида, те же темные деревянные панели стен, гербы и гравюры с изображениями старинных зданий (некоторые Мазур видел в Старом Городе), столы и стулья массивные, нарочито грубоватые… Как и следовало ожидать, табличка откровенно брехала: из пары дюжин столиков был занят только один, в дальнем углу.

Бегло просмотрев продублированное на английском меню, Мазур заказал кофе с пирожным — и, чуть подумав, рюмочку коньяку. Быстро получив все, первым делом глотнул коньячку (увы, пришлось по-европейски, а не залпом), закурил, держа взглядом вход. Единственные, кроме него, посетители — молодая парочка в дальнем углу — сразу видно, не заморачивались ни текущими сложностями жизни, ни борьбой за независимость: парень, поглаживая щеку девушки, что-то тихо говорил, а она смотрела влюбленно — так что Мазур в глубине души им позавидовал — беззаботные, веселые, счастливые, а тут изволь барахтаться, скажем, в тех самых жизненных сложностях.

Лаврик — так и не снявший куртки — появился в сопровождении улыбавшейся во все сорок четыре зуба официантки через восемнадцать минут. К тому времени Мазур прикончил вторую рюмку (что в сумме составило всего-то граммов пятьдесят), отпил кофе, а пирожное так и не тронул. Остановившись у его столика, Лаврик демонстративно постучал указательным пальцем по стеклу часов и без малейшего волнения сказал по-английски:

— Старина, у нас совершенно нет времени…

— Черт, я и забыл… — приняв чуточку смущенный вид, ответил Мазур.

Расплатившись с официанткой (чаевых, по европейскому обычаю — десять процентов), Мазур вслед за Лавриком быстренько поднялся наверх. Швейцар с его курткой выскочил из-за стойки, явно собираясь облачать. Мазур, коему это было не в новинку, повернулся спиной и привел руки в соответствующую позицию. Небрежно сунув старикану рубль, вышел на улицу. «Шестерка» Лаврика стояла у входа, и Мазур моментально подметил, что вместо триколора у ветрового стекла сейчас красовался бланк с печатным текстом, печатями справа и слева и красной полосой наискосок. Он быстренько сел в машину, так и не прочитав текст, — но и без того было ясно, что это какой-то спецпропуск-«вездеход», — Лаврик человек запасливый, да в этих условиях такая бумажка, пожалуй что, необходима.

Безусловно, Лаврик метеором не несся, но превышал дозволенную скорость километров на двадцать, порою цинично нарушая правила, — и сколько ни попадалось патрулей, в том числе и гаишников, остановить их не пробовали ни разу.

— В двух словах изложи, — сказал Лаврик, не отрывая взгляда от дороги.

— Ну, если в двух… — усмехнулся Мазур. — Вместо съемки отвезли куда-то на окраину и всерьез пытались хлопнуть сзади из «макарки». Не знаю уж, в спину или в затылок, но этакие тонкости ни к чему… Я забрал ствол и уехал на их тачке…

— Все страньше и страньше… — сказал Лаврик сквозь зубы.

— Мы на базу?

— А куда же еще? Самое время австралийцам, как писал Пикуль по другому поводу, раствориться в роковой пропащности. Меня никто не тревожил, но наверняка могли и потревожить в скором времени… Ничего, мы исчезли элегантно. За номера я честно расплатился, все вещички забрал, свои и твои, даже полбутылки вискаря, что у тебя оставался, прихватил — не бросать же такую благодать… Как сказал бы Тарас Бульба, не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим сынам…

Мазур не стал спрашивать, как это Лаврик ухитрился попасть к нему в номер без ключа — за пятнадцать лет привык, что от Лаврика можно ожцдать и более сложных фокусов…

На базу их пропустили беспрепятственно — матрос с автоматом за спиной распахнул створку, сплошь покрытую пещерной живописью бандерлогов, сразу после того, как Лаврик зашел на КПП…

Как не однажды в жизни случалось, Мазур, удобно устроился в мягком кресле — правда, годочков креслу было не менее двадцати — некое приятное облегчение: как всегда, когда он после выхода оказывался дома. Уж здесь-то безусловно был дом, и ни одна сволочь не могла их тут достать…

Незнакомый капитан второго ранга, очень быстро появившийся у ворот, устроил все моментально — словно ждал подобного визита (возможно, и такой вариант был заранее предусмотрен). Отвел их в комнату на третьем, последнем этаже ничем не примечательного домика, стоявшего чуть на отшибе от других, гораздо побольше, казарменного вида. Домик, судя по всему, был не казармой, а чем-то вроде помеси канцелярии с гостиницей.

Две железных стандартных койки, пара кресел, тумбочки, стол и телевизор, опять-таки солидного возраста. Вскоре принесли одежду — не офицерскую форму, а две пары «гадов», матросских башмаков, клеша, тельняшки и матросские бушлаты без погон и нарукавных знаков специалиста на рукавах. О чем-то кратенько пошептался с Лавриком, кивнул Мазуру и исчез.

Они быстренько напялили клеша и тельняшки, упаковав цивильную одежонку в сумки. Мазур понимал, что в таком маскараде есть смысл и практичность. Что в армии, что на флоте порядки одинаковы: этакую вот, чуть странно одетую парочку, принято в упор не замечать. Если шляются такие — значит, так надо, никто не полезет с расспросами и сплетничать ни с кем не станет. Так надо — и все тут…

Мазур отдыхал душой. Лаврик — наоборот. Он сидел в кресле, прямо держа спину, перебирал струны раздобытой где-то гитары и негромко напевал одну из тех песенок, которые любил выкапывать неизвестно откуда:



— Таял синий берег Крыма
среди дыма и огня…
Я с кормы, все время мимо,
в своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая
за высокою волной,
вовсе не подозревая,
что прощается со мной…



С бездумным времяпровождением это не имело ничего общего — Мазур давно знал, что порой Лаврик именно таким образом настраивает себя на работу, нешуточное напряжение ума.



— Мой денщик стрелял не мимо,
покраснела тут вода…
я запомнил навсегда…



Потом он решительно отложил блямкнувшую гитару, закурил и сказал, чуть пожав плечами:

— Скажу тебе по совести: я пока что ни черта не понимаю. Это неправильно, насквозь неправильно. Профессионалы так себя не ведут. Даже если бы он не просто заподозрил тебя в работе на кого-то еще, а немыслимым чудом узнал о твоей подлинной физиономии, ни за что не стал бы такое устраивать. Никаких серьезных тайн ты не выведал. В таких случаях профессионал поступает как раз наоборот: пылинки с тебя сдувать будет. Установит слежку, подсунет микрофоны куда только возможно, постарается тебя превратить в канал для передачи дезы… Это азбука. А он — профессионал. В истории с польским микрофончиком вел себя как раз так, как и следовало ожидать от профессионала. И вдруг… Это насквозь неправильно, — повторил он убежденно. — Ты совершенно точно уверен, что это была не жесткая проверка?

— Совершенно, — сказал Мазур. — Случались они в жизни… При жесткой проверке, согласись, ствол тычут под нос. А эта редиска, никаких сомнений, собиралась пальнуть мне в спину. Ну, или в затылок, невелика разница. У него рожа стала характерная, стянутая — как у человека, который вот-вот выстрелит в другого — уж он-то, ручаться можно, не профессионал, видывал я такие рожи…

— Хорошо, — сказал Лаврик. — Будем исходить из того, что тебя завалить собирались всерьез. Но опять-таки это насквозь неправильно, даже в случае полного разоблачения. Значит, нужно искать что-то другое, это тоже азбука… А что тут может быть другое… За что тут можно зацепиться… Переберем в уме все возможные варианты, их не так уж и много, если прикинуть…

Он откинул голову на спинку кресла, затуманенным взглядом уставясь куда-то сквозь Мазура. Мазур сидел смирнехонько и помалкивал — прекрасно понимал, какая работа сейчас происходит у напарника в голове, как он лихорадочно и хватко перебирает варианты, обдумывает версии, прокачивает все детали…

— Зацепки-зацепочки… — пробормотал Лаврик, блуждая взглядом по комнате. — Если прикинуть, я пока вижу только одну… Может, я дурак, а может, и нет… Значит, пока ты чуть не до рассвета кувыркался с госдеповской лисичкой, фотоаппарат оставался у тебя в комнате?

— Ну да, — сказал Мазур. — А о чем тут было беспокоиться? Никто не свистнул бы, да и пленка в нем чистая…

Лаврик проворно вскочил, сграбастал фотоаппарат со стола и направился к двери, бросив через плечо:

— Ухожу на четверть часика — а если я все же не дурак, то и на полчаса. Поскучай пока, ящик посмотри, что ли…

Оставшись один, Мазур включил черно-белый телевизор, первый канал — именно по нему в случае чего и мог последовать экстренный выпуск новостей, что в последнее время случалось нередко. Подумал, глядя на насквозь знакомых с детства персонажей «Бриллиантовой руки»: а ведь стервочка Беатрис, очень похоже, знала, что ее очередной любовник уходит в последний рейс. Вполне возможно. То-то и мордашка была грустноватая — не научилась еще все же владеть лицом так мастерски, как это получалось у Деймонда. Не пыталась чему-то помешать или предупредить его — такое бывает только в кино, а у нас реальная жизнь на грешной земле — однако полностью эмоций сдержать не смогла. Вполне возможно… Стерва. А впрочем, стервозность тут ни при чем — ну, работа у девки такая, что поделаешь, паскудная у нас у всех работа, не она ж все это задумала, а значит, и сердиться всерьез на нее не стоит. Да и на «социолога» тоже — ничего личного, просто работа, Мазур и сам, когда того требовали приказ или ситуация, безо всяких моральных терзаний клал иных персонажей серьезной игры…

…Лаврик вернулся минут через тридцать пять. Он постоял на пороге, ухмыляясь во весь рот, держа в руке стопку больших и чуть влажных, едва просохших фотографий. Захлопнув дверь подошвой «гада», сказал не без торжества:

— Приятно знать, что я все же не дурак… Не было у тебя в фотоаппарате чистой пленки, а было десятка два заснятых, как говорит здешний спец, с помощью телеобъектива, кадров… Вот полюбуйся. Советские оккупанты, монстры этакие, зверствуют на всю катушку…

Мазур едва ли не выхватил у него снимки. Быстро просмотрел. Действительно, доказательства «зверств оккупантов» вроде бы налицо. Какая-то равнина, покрытая грязноватой снежной кашей, голые редкие деревья. Автоматчики, в черных бушлатах и с морпеховскими эмблемами на рукавах, в касках поверх зимних шапок, откидывают задний борт имеющего военный вид «шестьдесят шестого». Вытаскивают человека со связанными руками и мешком на голове. Какое-то время от души его пинают, стоящего на коленях — сразу видно, всерьез. Потом ударом ноги в спину валят ничком в снежную кашу… черт, и один выпускает короткую автоматную очередь в упор, и это не инсценировка, отчетливо видна россыпь опаленных отверстий на его белой зимней куртке. Захлопывают борт. Прыгают в кузов. На паре последних кадров — неподвижно лежащее тело с мешком на голове…

Лаврик покосился на экран телевизора, где Семен Семеныч Горбунков как раз безмятежно удил рыбу, не подозревая, что милый спутник намерен вот-вот огреть его по башке. Выключил «ящик», сел, сказал деловито:

— Вот теперь головоломка сложилась… Неплохо задуманная провокация. Они, теперь никаких сомнений, хотели тебя шлепнуть именно как австралийского фрилансера. В конце концов, доверенного фотографа можно найти и другого, а в такой роли ты был им был гораздо полезнее. С одной стороны, волк-одиночка, у которого нет за спиной какого-нибудь солидного издания, за которого никто бы и не пытался отплатить. С другой — самый натуральный австралиец, корреспондент из «свободного мира». Ну, «социолог», проворен… хотя, скорее всего, не он сам это придумал. Я стопроцентно уверен, что где-то за городом и в самом деле все еще валяется этот жмурик. И наверняка, это какой-нибудь активный «нацик» — но фигура мелкая, которую не жалко в игре по крупной… Все гладенько: звери-морпехи убили борца за независимость родины — а прознавший про готовящееся зверство фрилансер с телеобъективом все это заснял. Однако советские оккупанты, как-то прознавши, его убили в укромном местечке. Тело не обыскали, потому что торопились и не заметили фотоаппарата под курткой. Ты, вероятнее всего, в том месте, согласно сценарию, должен был встретиться с Деймондом. Он приехал, обнаружил твой хладный труп и вызвал репортеров… на самом деле, конечно, он их вызвонил — или кто-то еще — заранее, подгадав по времени. Иначе с чего бы они объявились такой кодлой? Потом они проявляют при свидетелях эту пленочку — и начинается шумиха. Убедительные снимки — и два жмурика, которые уже ничего не смогут опровергнуть… Теперь понятно, почему они меня не тронули. Наверняка ко мне часов через несколько должен был заявиться Деймонд со скорбной рожей, рассказать о твоей печальной кончине, денег сунуть, пленку отдать, чтобы я ее, присовокупив к прочим, и передал тому дипломату… и быть может, побыстрее смылся бы после этого из Союза. Все логично, для западного обывателя очень даже убедительно да и для местных бандерлогов тоже — чего еще ждать от зверообразных советских оккупантов? Шуму и вони было бы… Теперь-то, конечно, не будет — куда они без этой пленки? Ну что, будешь задавать вопросы на манер доктора Ватсона?

— Да, пожалуй, Шерлок… — сказал Мазур. — Откуда они взяли реквизит, как думаешь?

— А тут и думать нечего, — сказал Лаврик. — Была парочка ограблений флотских вещевых складов. И парочка налетов на отделения милиции в местах поглуше, причем оба раза вычистили оружейные комнаты…

— И «Макаров», получается, оттуда?

— Да нет, — сказал Лаврик. — Они все тоньше продумали. Ты видел, что я сразу отдал пистолет кап-два, который нас встречал?

— Конечно.

— Они молодцы, — сказал Лаврик. — Пробили ствол в темпе, табельное оружие, числится за капитаном из одного из здешних РОВД столичных, я имею в виду. Убойный отдел. Русский, в отличие от иных сослуживцев — и, увы, соплеменников — симпатий к Национальному Фронту не проявлял ни малейших. Две недели назад отправил жену с дочкой к родителям в Ростов. С работы ушел вчера вечером, был ли дома, пока неизвестно — но сегодня утром на службу не явился. К нему съездили, позвонили в дверь, когда никто не ответил, аккуратненько ее вскрыли с понятыми.

Ни трупа, ни следов борьбы. Пропал без вести. Крепко подозреваю, что в живых его уже нет, и именно из него пропагандоны должны были сделать кого-то вроде «ликвидатора КГБ». Возможно, пистолет должен был остаться рядом с твоим трупом. Но это уж домыслы, тут я что-то конкретное говорить не берусь… Вот такие дела. Непохоже, чтобы захлестывали эмоции, а?

— С чего бы? — пожал плечами Мазур. — Дело житейское, философски говоря. Столько раз пытались убить, да и тебя тоже… Грамотно выстроено…

— Профессионалы, — усмехнулся Лаврик. — Так что лично тебя упрекать абсолютно не в чем — это не ты запоролся, это им понадобился мертвый труп австралийца…

— А не могли этот спектакль снимать два разных фотографа. И у них есть вторая пленка?

— Вот это вряд ли, — серьезно сказал Лаврик. — Чем меньше посвященных в таких делах, тем лучше. Так что все за то, что малину мы им обгадили… точнее, ты, — он аккуратно собрал фотографии в стопку и убрал их в тумбочку. — А теперь… Не остограммиться ли нам, сударь, в честь твоего спасения от супостатов? Мне отчет сдавать только завтра, и обстоятельный доклад нам обоим делать только завтра — Шлыков ранним утречком прилетает. Время еще и к вечеру не подошло, для орлов вроде нас с тобой полбутылки вискаря на двоих — детская доза. Там, в шкафчике, кое-какой сухпай должен быть… А?

— С удовольствием, — искренне сказал Мазур. — С декорациями, конечно?

— Само собой, — сказал Лаврик. — Кто попало не зайдет, но все равно, не дома…

Декорации были поставлены быстро и выглядели вполне убедительно — оба имели и по этой части немалый опыт. Для любого вошедшего все выглядело бы совершенно невинно: на столе красуется электрический самовар (без воды, вообще-то, но кто полезет его ладонью трогать?), на паре блюдечек — конфеты, печенье, тут же открытая коробка кускового сахара. Бутылка, разумеется, упрятана в тумбочке, а в стаканах, до половины налитых жидкостью цвета крепкого, истинно флотского чая красуются чайные ложечки — внакладку люди чаи гоняют, что в этом необычного?

Как уже неоднократно подчеркивалось, и в армии, и на флоте дверь открывают без стука — разумеется, если это не дверь в кабинет большого начальства. Вот и теперь дверь распахнулась в самый неожиданный момент — но они, успевши уже выпить по доброму глотку, восседали с самым невинным видом. А там и совершенно успокоились, увидев вошедшего Лихобаба.

— Какие гости! — сказал Лаврик. — Чайку хочешь, Михалыч? Восемнадцатилетней выдержки?

— Давай, — сказал Лихобаб как-то хмуро. — Только телевизор включи сначала, по первому идет…

— А что такое? — спросил Лаврик. — Прямое президентское? Но что-то мрачен ты для столь приятной новости, Михалыч…

— Телевизор включи, — повторил Лихобаб все так же угрюмо. — Бандерлоги телецентр заняли…

Глава одиннадцатая

Ближе, бандерлоги!

— Поставленную перед нами задачу можно сформулировать в трех словах, — сказал Лаврик, собранный, жесткий, деловитый. — Будем брать телебашню. Отнюдь не только ради того, чтобы поставить бандерлогов на место. Телецентр и башня — это, конечно, перехлест, и оставлять безнаказанным его нельзя, но суть не в том. В самое ближайшее время нужно восстановить вещание. Горбачев должен объявить на всю республику о введении прямого президентского правления. Попрошу без бурных проявлений радости. Мне самому хочется пройтись вприсядочку, но на эмоции нет времени… Обстановка никаких загадок не содержит, ее давно и хорошо изучили…

Мазур прекрасно понимал, в чем тут дело — да и Лихобаб наверняка тоже. В подобных случаях, в какой бы стране дело ни происходило, в толпе будет немало не вызывающей ни малейших подозрений агентуры в штатском — да и среди тружеников фотоаппарата и телекамеры найдутся те, для кого эта почтенная профессия лишь служебная необходимость.

— Вижу, поняли, — усмехнулся Лаврик. — Благо журналистов они не гонят, наоборот, так что удалось провести съемки в самой башне. О деталях чуть погодя, когда придет начальник группы из «Альфы». А мы пока поговорим о том, что касается чисто наших дел. Каждый знает ровно столько, сколько ему, по мнению начальства, надлежит, так что некоторые задачи следует обсудить без альфовца, хотя он и парень в доску свой… Так уж сложилось, что в башню пойдем именно мы с Кириллом, хотя это, на первый взгляд, не наша задача, да и без нас силы стянуты серьезные. Дело в следующем. На последнем, тридцать втором этаже, есть закуточек, где расположено помещение, пусть и со сложной аппаратурой, но не имеющее никакого отношения к телевещанию. Можно упомянуть кое-какие подробности, но вы, с вашим-то опытом сами должны понимать…

Лихобаб кивнул, Мазур тоже. Никакого ребуса: сложная аппаратура, использующая телебашню, расположенную едва ли не на морском побережье, по другую сторону Балтики — в некоторых смыслах рукой подать — располагается Финляндия и, что важнее, Швеция, член НАТО. Радиоэлектронная разведка, конечно, и никак иначе.

— По лицам вижу, поняли, — сказал Лаврик. — Мне так и не уточнили, чье именно это хозяйство, армейское или наше, но, судя по тому, что посылают именно нас, есть основания думать, что наше… Никаких планов чертить не нужно, все просто: помещение расположено справа от лестничной площадки, в конце коридора. От коридора отделено решеткой с замком, в самом помещении дверь добротная, стальная, с кодовым замком и еще одним рядочком цифр для подачи тем, кто внутри, условного сигнала о том, что пришли свои, а не какая-то сволочь. Коридор просматривается изнутри с помощью скрытой телекамеры. События там застали дежурную смену — троих. Все эти двое суток они там сидят тихонечко, притворяясь, что их и нет вовсе. Аппаратура, разумеется, не работает — бандерлоги отключили питание студий, и наши попали под раздачу. Во всем остальном обстоит не так уж и плохо: вода и санузел там есть, водопровод и канализацию никто не трогал, сухой паек имеется, все вооружены.

С ними поддерживается регулярная радиосвязь. Никто пока что не пытался в отсек проникнуть — но они сообщили, что вчера у решетки торчали какие-то хмыри в цивильном и явно пробовали замок — но исключительно чем-то вроде отмычек. Ничего у них не вышло, не тот замочек там стоит, чтобы его можно было отковырять вульгарными отмычками. Они ушли, но вскоре появились еще трое, к замку не прикасались, но осмотрели решетку тщательно и о чем-то говорили. Так что к объекту есть явный интерес, а это скверно. В конце концов, есть газосварка, которой свободно можно взять и решетку, и дверь: как-никак обыкновенная сталь, пусть и высокопрочная, не какой-то суперматериал из фантастического романа… Допускать туда охотничков категорически нельзя, есть подозрения, что там не одни бандерлоги… Кирилл, что заерзал?

— Коли уж там, дипломатично выразимся, аппаратура… — сказал Мазур. — Может, именно потому тут и торчит деятель из АНБ? Такие вещи — как раз его профиль…

— Вполне годится в качестве рабочей версии, — кивнул Лаврик. — Мотив, и правда, убедительный. У части аппаратуры на Западе пока что аналогов нет. Все, как обычно: чему-то нашему нет аналогов у них, чему-то их нет аналогов у нас… В общем, задача у нас будет несложная и конкретная: не просто войти туда вместе с прочими, а, войдя, тут же рвануть на последний этаж и взять под контроль объект. Пока что нет инструкций — просто его охранять или придется часть аппаратуры демонтировать и унести. Начальство говорит, что обернуться может и так, и так. Дальнейшие приказы последуют. Михалыч, ты указания на сей счет получил?

— А как же, — сказал Лихобаб. — Выделить вам в поддержку десяток моих хлопцев из разведроты. Люди отобраны, проинструктированы.

— Отлично, — кивнул Лаврик. — Теперь можно и соседа звать.

Он снял трубку телефона — сугубо внутреннего, — набрал три цифры и через пару секунд сказал:

— Пригласите товарища подполковника…

Не прошло и минуты, как подполковник вошел — одетый, как обычный армеец, с мотострелковыми эмблемами на петлицах, соответствующими кантами и просветами. На голливудских суперменов он не походил нисколечко: невысокий, крепкий мужик довольно простецкого облика, в штатском можно принять за кого угодно, вплоть до сельского механизатора. Ну, Мазур-то знал, как грамотно эти ребята поработали и во дворце Амина, и в паре-тройке местечек даже пожарче… Простые, даже невзрачные, неприметные такие…

То ли чутьем старого служивого опознав главного именно в Лаврике, то ли уже зная о нем заранее, подполковник ему первому подал руку:

— Подполковник Головацкий, «Альфа».

— Капитан первого ранга Самарин, военно-морской флот, — сказал Лаврик. — Мы уж без красивых названий, так исторически сложилось… Вэчэ такая-то, и все тут… Знакомьтесь. Прошу к столу. Вы, насколько я понимаю, получили инструктаж в полном объеме?

— Так точно, — спокойно ответил подполковник. — До какого-то момента действуем совместно, а потом вы уходите выполнять свою работу.

— Именно, — сказал Лаврик. — Но поскольку товарищи офицеры еще не проинструктированы полностью, придется вам послушать еще раз…

Он взял чистый лист бумаги, остро заточенный карандаш и быстро изобразил несложный план — кружок с примыкающими к нему двумя прямоугольниками.

— Ни единого человека в форме там нет, — сказал он, постукивая по столу тупым концом карандаша. — И никакого оружия на виду, боже упаси. Только, изволите ли видеть, «возмущенный народ». Хотя нельзя исключать, что в толпу замешались уроды со стволами под куртками. В первые ряды они выставили почти сплошь женщин, совсем молодых девчонок — как не раз бывало в других местах, вы все навидались… У тех, что внутри, есть несколько охотничьих ружей. Более серьезного оружия пока что не зафиксировано… что еще не значит, что его не может оказаться у людей на других этажах. Правда, есть ли люди на других этажах, пока неизвестно, выясним по ходу… Диспозиция такова: танки попытаются оттеснить толпу от входа. Если не получится, встанут — не давить же баб танками, в самом-то деле.

В этом случае десантники и наша сводная группа попытаются войти вот здесь, с заднего хода, там, по донесениям, концентрация «возмущенного народа» гораздо меньше. Точнее, не попытаются, а обязаны войти. Ради удобства и быстроты — не через дверь, а через окно. Там стеклянный фасад, стекла метра в два высотой… Бьют их люди товарища подполковника, и мы все входим. Аккуратненько гасим всех, кто попадется на первом этаже и на других. Ну, а потом уже чисто наша группа идет на последний… Все получат противогазы: они могут, завидев нас, запустить систему пожаротушения, а она там весьма современная, кроме воды, пойдет инертный газ, — он усмехнулся. — Что сработает против них же самих — у тех, на первом этаже, противогазов не зафиксировано… или их не держат на виду. Особо подчеркиваю: гасим исключительно голыми руками. Все видели кино «В зоне особого внимания»? Ну вот… Указания те же, что в кино на учениях получила десантура: разрешены любые приемы, кроме применения огнестрельного оружия. У всех участвующих в операции будут только холостые патроны и светошумовые гранаты, — он глянул на Мазура с Лихобабом. — У нас троих будет и еще кое-что, но опять-таки нелетального действия… Что еще? Едем не на броне, а в десантных отделениях: чем ближе к телебашне, тем гуще на тротуарах толпится «возмущенный народ», военные машины и технику забрасывают чем попало, от бутылок с краской до булыжников. Отмечено два случая обстрела брони с крыш — то ли охотничьи ружья, то ли, как максимум, автоматы, точнее пока не определили. Уточняю согласно указаниям начальства: приемы применять не самые жесткие, покойников быть не должно… а вот пара-тройка переломов и отбитых потрохов заранее прощается. У меня все. Вопросы будут? Нет вопросов, я вижу, вот и ладненько, чего и следовало ожидать, все здесь присутствующие не пальцем деланы и не вчера родились… Все остальное — импровизация на ходу с учетом вышеизложенного…

…БТР рычали моторами, выпускали густые выхлопы, без труда разворачиваясь на обширном плацу. Все пять выстроились колонной, четко держа дистанцию, — не салабоны сидели за рулем, ох, не салабоны…

Короткая команда Лаврика — и группа, разбившись на пять частей, бегом кинулась к броне. Как и следовало ожидать, «альфовцы» были в своей национальной одежде: бронежилетах и прочей наколенно-налокотной защите, в шлемах с прозрачными забралами. Мазуру это было чуточку в диковинку: им-то за все время службы ничего из этого носить не пришлось, справлялись и так. Ничего, не в первый раз… К тому же свои прекрасно знают: шлем такой иногда может своего хозяина и угробить: крупнокалиберную пулю он выдержит, но динамическим ударом вмиг сломает шейные позвонки, лежать будешь красивый, но бездыханный…

Он поправил на плече ружейный ремень — у него с Лавриком и Лихобабом, кроме заряженных холостыми пистолетов и гранат, имелись еще импортные прибамбасы, многозарядные ружья, какими без особой оглядки на гуманизм широко пользуется западная полиция: патроны заряжены резиновыми шариками размера картечи, в приличном количестве, на близкой дистанции убить не убьет, но вмиг отучит безобразия совершать…

На тех лицах, что не прикрыты забралами, издали читалось радостное оживление — как у Лаврика с Лихобабом, как наверняка у него самого. Лаврик вдруг, не вытерпев, дернул без музыки классический шейк двадцатилетней давности, едва ли не главные половецкие пляски их юности, времени танцплощадок и, что уж там, драк. Пропел:

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас!

И вновь стал, как обычно, невозмутимым. Ну, уж если его проняло… Мазур тоже чувствовал переполнявшую его радостную ярость — или яростную радость, черт его знает: наконец-то кончились китайские церемонии, Меченый — то ли малость поумневши, то ли под влиянием иных обстоятельств — в кои-то веки проявил решительность, и можно работать по полной. Отсутствие боевых патронов нисколечко не смущает и не повергает в уныние — с этой публикой и так управимся…

Лихобаб азартно сказал:

— Могадишо помнишь? Сейчас бы тоже динамики на броню, да врубить что-нибудь соответствующее…

— Ну, все. Поехали! — распорядился Лаврик.

И первым запрыгнул в десантное отделение.

Мазур с Лихобабом вскочили следом, захлопнули увесистые железные дверцы. БТР рванул с места.

Мазур неотрывно смотрел в стрелковую амбразуру. Обычные дома, современные, пару раз он узнал улицы, по которым случалось проезжать. Ну, конечно, Старый Город, хотя он и по пути, колонна обогнула стороной — и правильно, огородами дольше, но надежнее — в старой части города, на узеньких улочках могут и дорогу заблокировать поставленной поперек улицы легковушкой (а броник все же не танк, не та проходимость, танк любую легковушку в блин раскатает и поедет себе дальше), а то и, раз пошла такая пьянка, бутылку с бензином с балкончика шарахнуть, классическим методом, на жалюзи моторного отделения, а мы и не увидим изнутри никто, пока не заполыхаем. Все же неуютно бронетехнике в городе, слишком уязвима, полуслепа, как крот под открытым небом…

Ага! На тротуаре маячит кучка экземпляров обоего пола, что-то вопят, размахивая транспарантами и триколорами. Размахивается один, зараза… как-то очень уж тренированно… но бутылка, заткнутая дымящей тряпкой, не долетает, разбивается на асфальте, бензин вспыхивает высоким, уже ни для кого не опасным пламенем… зато что-то увесистое стукнуло по броне совсем рядом с амбразурой так, что Мазур невольно отпрянул, но тут же приник к «бойнице».

Да, толпы на тротуарах стали погуще, по броне уже почти непрерывно барабанит всякая дрянь, но «коктейля Молотова» больше никто, слава богу, не швыряет…

Что-то обрушилось сверху, грохнуло по броне так, что все сидящие внутри инстинктивно сгорбились, вжали головы в плечи. Мазур успел увидеть опоры моста, под которым они проехали. Никак непохоже на взрыв, просто, скорее всего, что-то тяжелое кинули с моста, поганцы — ничего, переживем.

Лаврик сосредоточенно застыл, прижимая к уху портативную рацию. БТР круто развернулся, и Мазур прекрасно рассмотрел, что впереди, перед беснующейся толпой, застыли несколько танков. Рассмотрел транспаранты: частенько попадается осточертевшее уже «советас диктатурас» с разнообразными дополнениями — вон то короткое слово, он уже поневоле выучил, означает «долой», а остальные непонятные.

Не видели вы настоящей диктатуры, корявые, подумал Мазур с веселой злостью. Будь диктатура настоящей, да хотя бы в Африке у фельдмаршала Огомботе или в Латинской Америке у генерала Бенидеса, танки и не подумали бы останавливаться перед вами, припадочными, а спокойненько пошли бы себе дальше под мерзкий хруст, и очень быстро толпа, себя не помня от ужаса, кинулась бы врассыпную, видя, во что превратились первые ряды. Да уж, будь это настоящая диктатура, вы бы у нас взвыли, как та коза, что кричала нечеловеческим голосом…

Лаврик поднял глаза:

— К главному входу не пробиться, идем к тыльному!