Ты стране, Сорокин, очень нужен —

– Что случилось? – спросил Стив.

Правды строй слабее без тебя!

Мне с трудом удалось разжать челюсти:



– Ничего.

г. Москва, ЦДЛ, 29 ноября 2006 г.

– Что – ничего?



Ну не смогу же я вечно от него скрывать эту газетенку, да и выглядеть это будет так, словно я расстроена тем, что на фотографии вылитый ротвейлер.



– Вот, – я протянула ему телефон.



Брови у Стива полезли вверх.

2006

– Боже. – И секундой позже: – Боже.



– Да неужели? – сказала я.



Они ненавидят нас

Средства массовой информации не упоминают имен убитых, пока не получают от нас «добро». Это делается, чтобы родные не узнавали о трагедии с газетных стендов супермаркетов, а иногда и нам удобно придержать имя убитого в секрете денек-другой. Но зачастую газеты выдают столько информации, что местным жителям не составляет большого труда понять, о ком идет речь.



Тридцатилетний отец двоих детей, работавший в финансовой сфере, или что-то в этом роде, и местным жителям все понятно. Масс-медиа также не публикуют фотографий детективов, занимающихся расследованием, потому что не очень бы хотелось, чтобы нас мгновенно везде узнавали. Я никогда не разрешаю публиковать свои фотографии, у меня на это есть свои причины, но если уж фотографию детектива печатают, то на ней он выглядит профессиональным и дружелюбным. Человеком, к которому бы свидетели тянулись, а не оборотнем с похмелья. Если журналист перейдет запретную черту, он за это заплатит. Никаких тебе источников, близких к следствию, и мы уж постараемся, чтобы редактор узнал, почему газете перекрыли кислород. Этот козел Краули перешел целую дюжину запретных черт. Он тысячу раз до этого балансировал на грани, но все это были маленькие трусливые шалости, которые давали ему почувствовать себя Бобом Вудвордом, не причиняя настоящих неприятностей. Такого он не вытворял никогда. Копов Краули терпеть не может, потому что он мятежный дух, который ни перед кем не преклонит колена, но он мятежный дух, которому надо выплачивать ипотеку, поэтому всегда держался в рамках.



Униженные подлецами

То ли он внезапно на закате жизни отрастил себе пару серьезных бубенцов, то ли решил совершить профессиональное самоубийство, то ли некто надумал его уничтожить. Этот Некто сначала подсказал Краули, где искать меня этим утром, а потом предложил напечатать эти фотографии. Некто убедил его, что он не попадет ни в какой черный список. Некто пообещал Краули, что дело того стоит.



Стив все еще изучал статью.

Отговорила роща золотая

– Здесь нет никакой внутренней информации.

Березовым веселым языком.

Это значит, что мы не сможем отследить источник.



– Да знаю я. Но он связан с кем-то в отделе. Наверняка. И если я найду, с кем…

Стив взглянул на меня:

Сергей Есенин

– Мы можем заключить сделку с Краули. Мы ему даем все лакомые кусочки в этом деле, а он сливает нам свой источник.

– Не смеши меня. Тот, с кем Краули связан, уже наобещал ему кучу всего. Он ни за что не поставит это на кон.



Я забрала у Стива свой телефон и сунула в карман.

– Знаешь, у кого была блестящая возможность потолковать с Краули об этом деле?

И как уберечься от таких минут, когда видишь, что за очень немногими исключениями, люди образованные и умные у нас, в России, ни жить, ни мыслить – иначе как по-европейски – до сих пор не могут…

Стив спокойно ответил:

– Бреслин.



– Совершенно верно.

– Бреслин обожает быть весь в белом. Самый простой способ добиться этого – представить дело так, будто мы все почти завалили, а он пришел и всех спас.

Константин Леонтьев

Понизив голос, я подхватила:

– Или он просто решил со мной поиграться и выставить меня на посмешище. Или он чем-то обязан Краули и должен время от времени подкидывать ему косточку, а нам просто повезло стать сегодняшней косточкой.



– Может быть.

Стив оглянулся на дверь. Я тоже.

Голос боли

– Слушай, но работать с ним все равно придется. В любом случае.

– Я готова работать с кем угодно. Такой уж я уродилась.



– Серьезно?

– Нет, – сказал он. – Потом. Сейчас мне нужно на воздух.

Сергей Алабжин — учитель, педагог, и, может быть, потому кричит и стонет душа его, когда он видит, слышит, укалывается, ударяется, упирается в несправедливость, подлость, предательство и цинизм: да, учитель обязан протестовать, лидер — отвергать, убирать, сметать с житейской дороги народа русского эти гнусные барьеры, эту кровавую мглу, напущенную на Россию.

– Я буду с ним работать.

Хотелось метаться из угла в угол, но вместо это я приклеила свою задницу к столу и заставила себя успокоиться.

И Сергей Алабжин — действует: его вторая книга “Живу и надеюсь”, по сути, как бы продолжение первой — “Воссияй, Россия”, та же забота, та же непримиримость к ворованному богатству, к планетарному жулью, ограбившему Россию и её народы, в стольких заварухах и битвах защитивших родные просторы. Вот его тоска по неравнодушию, по сердцу и совести, которая не дает покоя честному человеку:

Старый Ричард Шеридан помог ему дойти до двери, а Анджело брел следом. Остальные присутствующие, пожав плечами, возвращались к своим занятиям. Две пары фехтовальщиков заняли места по концам выкрашенных на полу дорожек.

“Уже не один год в России идут демократические преобразования и реформы. С распада Союза и по сегодняшний день происходят сплошные преобразования, потрясения, приватизации, разграбления народного достояния; оправдания правительства, подаренные надежды народу, обманутые иллюзии, дефолты, выборы и все то, что связано с демократией: расцвет наркомании, безнравственности, преступления. Кажется, что всему этому не будет конца”.

– Мы должны использовать его на допросах. И держать его в курсе того, что происходит с твоим парнем, – я мотнула головой в сторону стекла-зеркала, – а в остальном ему не надо знать, о чем мы думаем.

– Надеюсь, с ним все в порядке, – пробормотал кто-то.

В приведенных мною строках уже — лицо и воля автора, характер и боль публициста, движение лидера к цели, дабы не упивались золотозубые драконы бандитской победой над безоружным рабочим и над обнищенным крестьянином. В книге “Живу и надеюсь” Алабжин — тот же Алабжин: вникает, процеживает, пропускает через сердце и совесть, через душевную боль и гнев, через патриотическую ненависть отнятие заводов и фабрик у народа, изъятие сумм, горбом и потом приобретенных, у ветеранов труда и войны, он, Сергей Алабжин, намерен, твердо решил разобраться — кто и что привело к погибельной черте великую страну, СССР. Сомневается, доказывает, утверждает... Но без напористого самомнения и без марксистской “святости”, надоевшей всему русскому и всему интернациональному миру.

Нельзя докопаться до истины примитивной непогрешимостью самомнения!

Стив процедил мрачно:

Выйдя из зала, Чинни махнул своим провожатым.

“В 1991 году произошла ВЕЛИКАЯ НЕПРАВДА — ушел в небытие Советский Союз: его доконали, его уничтожили. Под общий хор и вопли похоронили великое государство. Причем участвовали в этом многие и при молчаливом согласии народа: демократы с сомнительным прошлым и двойным гражданством убили нашу с вами советскую Родину”.

– Когда я жопу рвал, чтобы попасть в этот отдел, мне совсем другая картина рисовалась.

Или:

– Я сейчас, – заявил он. Однако, стоило им неохотно вернуться в зал, как Чинни сбежал по лестнице на улицу, хлопнул за собой дверью и устремился прочь по Бонд-стрит.

– Уж поверь, мне тоже.

“Выпестованные советской властью, выращенные в советской системе чекисты не могли не видеть, не могли не замечать просчеты этой системы. Может быть, как никто другой в тогдашнем Советском Союзе они все видели и понимали. Я не думаю, что посулы Горбачева, демократическая трескотня, игрища Ельцина были ими не замечены и они не понимали, что происходит и к чему это приведет”.

От попытки вспомнить, когда этот день начался, слегка закружилась голова, вдруг захотелось глотнуть свежего воздуха, включить музыку, да так, чтобы барабанные перепонки разрывало, и бежать, бежать до тех пор, пока все во мне не перегорит.

Дойдя до Пиккадилли, он сбавил ход, глубоко вдохнув холодный осенний воздух, а выйдя на Стрэнд, глянул направо, в сторону реки.

Или:

Бреслин выбрал именно этот момент для своего появления. Мы со Стивом аж подпрыгнули. Он остановился в дверном проеме, руки в карманах брюк, и оглядел нас с ног до головы, губы кривились в холодной усмешке.

“Меня удивляет один факт: когда пьяная толпа “демократических” подонков кощунствовала, визжала и орала у памятника Дзержинскому на Лубянской площади во время его демонтажа, сотни пар, если не тысячи чекистских глаз из окон здания КГБ на Лубянке наблюдали это неистовство, а в сейфах и не только в сейфах лежало оружие, и на их глазах эта толпа бесчинствовала у памятника, демонтируя их кумира, отца — основателя ВЧК. Какие же чувства обуревали ими? Почему ни одна рука не дрогнула, почему никто не вышел защитить символ ВЧК? Но никто не вышел, никто не защитил и даже слова никто не промолвил”.

– Детектив Конвей, детектив Моран. Наконец-то.

– Как дела, Чинни, сынок? – прошептал он. – Что, холодно? – Прохожий на тротуаре уставился на него, узнав, но тут же отшатнулся, когда Чинни разразился безумным хихиканьем и отбил, хоть и не слишком профессионально, на тротуаре чечетку.

И далее:

Мне бы хорошо относиться к Бреслину хотя бы за то, что он не делал мне гадостей. Но я его не люблю. Когда вы впервые сталкиваетесь с Бреслином, он производит на вас сильное впечатление. Ему изрядно за сорок, но он в прекрасной форме: плечи широкие, спина прямая и никакого тебе пивного пуза, которое отращивает большинство ирландских мужчин. Роста выше среднего, глаза серые, светлые волосы зачесаны назад, и вообще красавчик, если вам не мешает сходство с каким-то актером, не помню, как его зовут, ну, тот, что вечно изображает одиноких бунтарей. И это ужасно смешно, потому что Бреслин кто угодно, только не бунтарь. Прибавьте к внешности голос, и все это складывается в убедительный образ прирожденного победителя, в золотистое сияние, возвещающее всем вокруг, что этот парень особый, что он умнее, быстрее, смекалистей, изобретательней других.

Он продолжал бормотать про себя всю дорогу по Флит-стрит до самого Чипсайда.

“Нет, я не осуждаю, я стараюсь понять. Да, для чекиста, для разведчика сдержанность первое качество, но не слишком ли большая цена?” И я, я, Валентин Сорокин, седой русский поэт, вчера — мартеновец, сегодня — ветеран, я иную ночь не смыкаю глаз: что произошло с моим народом, с моей Россией и СССР, и сколько же раз наших дедов, отцов наших и нас, сколько же раз будут тыкать лицом в грязь лжи, воровства, холуйства, нищеты, бесправья и безнадежности, и кто они — эти мерзавцы?

Бреслин так уверовал в этот дурацкий образ, что никогда с ним не расстается, и ты поневоле тоже начинаешь в него верить. Первые недели работы в Убийствах Стив взирал на Бреслина с тем обожанием, с каким двенадцатилетний пацан взирает на капитана команды по регби. Он ловил каждую его улыбку, млел от каждого похлопыванья по плечу. Я чуть язык себе не откусила, чтобы не осадить этого жалкого маленького балбеса, но сдерживалась, потому как знала: это пройдет. Я почти могла указать точную дату. Когда меня приняли в Убийства, я только что не молилась, чтобы Бреслин и Маккэнн поругались и Бреслин взял меня в напарники и повел прямиком к славе. Это прошло.

Революция. Национализация. Братоубийственная бойня. Троцкистскоизация. Сталинонизация. Колхозоизация. Войны с поляками, финнами, японцами и т. д.

Недели через три после того, как Стива охватила эта любовная горячка, полицейский из Нравов пустил себе пулю в лоб, и Бреслин посреди общей комнаты, в окружении людей, которые хорошо знали покойного, работали с ним, выпивали с ним по стаканчику, отодвинул свой стул в сторону и, поигрывая авторучкой, выдал проникновенный спич о том, что если бы парень не курил так много, делал по утрам гимнастику и завел крепкие дружеские связи на работе, то он и поныне был бы с нами. Ребята поумнее просто продолжали заниматься своими делами, идиоты кивали, разинув рты и ловя изливающуюся на них благодать. А бедняга Стив выглядел как малыш, которому сообщили, что Санты не существует.

– Ха! – воскликнул он в конце концов, подпрыгивая. – Не хуже Беннера, право слово. Да что там, лучше! И почему это мне раньше не приходило в голову заняться делами в Вест-Энде?

Долголетняя война с фашизмом и с капитализмом. Продолжение войны с крестьянами. Бег на целину. Индустриализация. Совнархозоизация. Кукурузоизация. Беспощадная ленинонизация против сталинонизации. Хрущёвизация. Американизация и обгоняние ее. Брежневизация. Горбачёвоизация. Ельцинонизация. Чеченонизация и дезорганизация. Приватизация и капитализация...

В тот момент, когда ты осознаешь, что Бреслин – павлин, начинаешь понимать, что речи его – наборы штампов, обращаешь внимание, что волосы не зачесаны назад, а зализаны, дабы прикрыть лысину, росту в нем не больше чем метр восемьдесят, процент раскрываемости самый обычный, и почти наверняка он носит утягивающее белье. Но все это не играет никакой роли. Сияние безотказно действует на свидетелей и подозреваемых, а Бреслин исчезает задолго до того, как оно потускнеет. Все это ужасно меня бесит – я чувствую себя обманутой и потому вечно зла на Бреслина и на все, что с ним связано.

* * *

А афганонизация? Кто нас просил туда лезть? Марксизм непобедимый? Кто просил, спрашиваю? И почему терпим сегодня мы тварей, продающих из-под братских могил наших дедов и отцов землю русскую, политую слезами наших бабушек и матерей? Ну?.. Потрошители у рулей.

– Хей, – сказала я. – Жаль, что нам так и не удалось переговорить. Вечные помехи на линии.

Сергей Алабжин ведет летопись промашек и ошибок, бед и катастроф, ведет горькое раздумье: где причины горя и погибели великого народа и его великого Союза Советских Социалистических республик?

Первая половина сна была не так страшна, и Дерроу до самого пробуждения не вспоминал, что это снилось ему уже много раз.

Бреслин продолжал стоять в дверях.

Не миновать национальную историю — обкрадывать свой разум!

– Мне кажется, тебе нужен новый телефон, детектив Конвей. Но оставим это. Наконец-то все в сборе.

Ныне миновать ратную славу — кланяться врагу!

Густой туман обволакивал все вокруг, и он видел вперед всего на несколько ярдов, и почерневшие от сырости кирпичные стены по обе стороны улицы виднелись только потому, что были слишком близко. На улице тишина, нарушаемая лишь редким стуком где-то впереди, – как будто незапертая ставня хлопает на ветру.

– Ага. Ты успел побывать на месте преступления?

Ныне оплевывать православный крест — травить детей и себя!

– Да. Любовная ссора, каких десять за пенни. Давайте попробуем быстренько все закрыть и поищем что-нибудь поинтересней. Согласны?

Он собирался срезать дорогу, чтобы выйти переулками на Лиденхолл-стрит, но заплутал и уже с час бродил по лабиринту проулков и двориков. До сих пор ему не встретилось ни души, но теперь он замер, услышав во мраке впереди чье-то покашливание.

Ныне орать о безгрешности марксистских вожаков — бред!

– Мы так и собирались сделать, – легко согласился Стив, до того как я успела открыть рот. – Спасибо, что присоединился к нам. Мы тебе очень признательны.

– Хелло, – окликнул он и сам устыдился робости, с которой прозвучал его голос. – Хелло, вы, там, – продолжал он настойчивее. – Не поможете ли вы мне найти дорогу?

– Никаких проблем, – Бреслин одарил Стива величественным кивком. – Штаб в комнате С.

Сергей Алабжин — учитель, педагог, лидер. Сергей Алабжин — мудрый редактор знаменитой газеты на Урале, “Танкоград”, и выстраивает он ее широко и убедительно: национально — грамотно, патриотически — опираясь на братство соседних народов, на их культуры и религии, на общие наши подвиги и заботы, анализируя, докапываясь и продвигаясь к энергии и согласию: державной истине, державной основе и роли нас и каждого из нас!..

Он услышал приближающиеся шаги и увидел проявляющуюся в стене тумана темную фигуру, и наконец человек подошел к нему настолько, что он смог разглядеть его лицо – это был Брендан Дойль.

В комнате С доска для записей больше, чем моя кухня, компьютеров и телефонных линий хватит для расследования вселенской катастрофы, прекрасный вид на Дублинский замок и проектор для презентаций на случай, если возникнет потребность покрасоваться. Мы со Стивом бывали в ней только во времена своего практикантства.

– Отличный выбор, – похвалила я.

Пётр Первый и Емельян Пугачёв, Богдан Хмельницкий и Салават Юлаев, Георгий Жуков и Зоя Космодемьянская, Сергий Радонежский и Константин Рокоссовский, Александр Матросов и Юрий Гагарин, Иван Грозный и Игорь Курчатов, Василий Иванович Чапаев и Валентина Матвиенко, — куда нам деть их?

Рука схватила Дерроу за плечо, и следующее, что он помнил, – это то, что он сидел у себя в постели, стискивая зубы, чтобы не закричать во весь голос то, что вырвалось у него во сне, отдаваясь эхом в вязком тумане:

– Все только самое лучшее. – Бреслин подошел к стеклу и посмотрел на Рори. – После ваших проволочек остается только надеяться, что вы выжали что-то интересное из лучшей подруги. Как ее зовут?

– Люси Риордан, – ответил Стив. – Вообще-то, только обычные сведения. Детство Ашлин не было безоблачным. Папаша сбежал, с матерью случилось что-то вроде нервного срыва, а Ашлин была при ней нянькой. Она росла как бы в замкнутом пространстве – ни жизненного опыта, ни уверенности в себе. Несколько лет назад мать умерла, и Ашлин начала потихоньку искать себя, но она пока только наверстывала и была очень наивной. Словом, она из того типа людей, что могут пропустить тревожные сигналы.

– Простите меня, Дойль! О Боже, простите меня!

Вот и восходят на страницы “Танкограда” ученые и политики, вожди и поэты, художники и полководцы, герои и мятежники, восходят — с рязанских раздолий, с уральских гор, с волжских берегов, с московских трибун...

– А были тревожные сигналы?

Мамин-Сибиряк и Павел Бажов, Людмила Татьяничева и Борис Ручьев, Геннадий Комаров и Валентин Сорокин, Зоя Прокопьева и Анатолий Головин, Владилен Машковцев и Михаил Люгарин — действующие и ушедшие писатели, свидетели и певцы судьбы края родного, Урала седого, ну, скажите, ну, разве могу я еще и еще их не упомянуть: Белозерцев, Носков, Семянников, — Сергей Алабжин зря их имена повторяет и повторяет?..

– Прошу прощения, сэр, – произнес молодой человек, разбудивший его. – Я не хотел напугать вас. Вы сами просили разбудить вас в шесть тридцать.

– Люси о них ничего не известно. Ашлин и Рори встретились на презентации книги, шесть или семь недель назад, влюбились, но Ашлин не хотела торопиться. Рори казался хорошим парнем. Люси никогда не чувствовала никакой угрозы, исходящей от него.

Я кланяюсь моим учителям на Урале. Я жму руку моим друзьям на Урале. Спасибо тебе, край мой непобедимый! Я, русский поэт твой, нигде не предал тебя! Я воевал за твои реки и озера, за твои долины и горы, за леса и травы твои! Мои — Пушкин и Есенин, Блок и Василий Федоров, сибиряк!

– Неужели? – Бреслин разглядывал Рори, у которого под столом слегка подрагивали колени. – Выглядит слабаком. Не похоже, чтобы он мог одолеть даже собственную бабушку. Люси Как-ее-там и невдомек, что такие рохли самые опасные, особенно если им кажется, что их не уважают так, как они заслуживают. Но знать такие вещи – не ее дело, а наше. Что еще?

– Все верно, Пит, – прокряхтел Дерроу, опуская ноги на пол и протирая глаза. – Я буду в кабинете. Когда тот человек, которого я описывал, придет, пришли его ко мне, ладно?

Урал. Сибирь. Брянщина. Рязань. Смоленщина. Ярославль. Владимир. Хабаровск. Кемерово. Челябинск. Магниторгорск. Сталинград. Москва. Ленинград. Север и Юг. Россия. Родинки и омута. Ливни и грозы. Вьюги и звоны журавлиные!.. Не смейте посягать на красоту нашу!

Стив покачал головой:

Сергей Алабжин защищает Россию сегодня. А я, Валентин Сорокин, защищал ее двадцать пять лет назад, когда он, полный молодых сил, готовил себя к нынешней священной битве:

– Да ничего вроде.

– Слушаюсь, сэр.

Кто сжигает наши леса?

Бреслин вздернул брови.

Кто выгребает у нас нефть, золото и алмазы?

– Это все, что вам поведала лучшая подруга? А что с другими бойфрендами? Недовольные бывшие ухажеры? Ревнивые женщины? Враги на работе?

Дерроу встал, пригладил рукой седые волосы и пошел в кабинет. Первое, что он сделал, – это налил себе стакан бренди и опрокинул в себя одним глотком. Потом поставил стакан, уселся в кресло за столом и стал ждать, пока алкоголь выветрит из головы образы недавнего сна.

Почему вымирают русские?

– Ничего, – сказала я.

Почему китайцев больше, чем коренных чувашей у нас?

– Да ладно вам, ребята. Девочки любят поговорить. Разве не так? Конвей? Я даже думать не хочу, что рассказывает моя миссус своим подружкам за бокалом шардоне. Жертва наверняка выкладывала вашей Люси куда более сочные подробности.

– Может, эти проклятые сны уйдут вместе с телом? – прошептал он, выуживая из шкатулки сигарету и прикуривая от фитиля лампы. Он глубоко затянулся, откинулся на спинку и выдохнул дым на полку возле стола, набитую деловыми бумагами. А не поработать ли немного, прикидывая наиболее перспективные вложения капитала, подумал Дерроу, но работать не хотелось. Некуда спешить. Он и так стремительно богател, а работа без компьютеров или хотя бы калькуляторов слишком утомляет.

Кто торгует землей России и ее народами?

– Люси говорит, что они не были так уж близки. Эта дружба тянулась с детства, когда они проводили время вместе, потому что у Ашлин не было никаких друзей, а так у них мало общего, и душу друг дружке они не изливали.

Когда ельцинисты покинут Кремль?

Бреслин слегка отодвинулся от стекла и, пощипывая нижнюю губу, обдумал информацию.

Вскоре по лестнице загрохотали шаги, и в дверь кабинета постучали.

Почему опять хотят повернуть наши реки?

– Вам не кажется, что она придержала что-то?

Мы со Стивом обменялись невыразительными взглядами, и Стив покачал головой.

Сережа, мой старший сын арестовывал бандитствующих грабителей России, он рано погиб. Ты живи долго, долго. Сражайся с ними, безродинными и подлыми, хапужистыми и беспощадными. Разоблачай их. Лидирствуй во благо и здоровье России. Живи и надейся. Благославляю тебя!

– Войдите, – отозвался Дерроу, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.

– Не похоже.

Храни цветы на лугу. Храни родники в горах. Береги реки в краях отчих. Пусть мои стихи помогают тебе в борьбе с нашельцами!..

– Люси не слабоумная, – добавила я. – Она сознает, что обязана выложить нам все, что ей известно. Единственное, в чем я сомневаюсь… – Я замолчала, после паузы добавила: – Да нет, пустяки.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел высокий молодой человек с самодовольной улыбкой на приятном, чисто выбритом лице.



– Эй, Конвей, поделись с аудиторией. Не волнуйся. Ты не будешь выглядеть глупо. Мы все тут пальцем в небо тычем.

– Доставлено, ваша честь! – гаркнул он, делая перед столом идиотский книксен.

Где-то взяли и провозгласили,

Как же, мудила.

– Ладно, потише. Док обследует вас через несколько минут, но я хотел сначала сам посмотреть. Как ноги ходят?

Дабы навсегда исчезла синь:

– Ладно… Я вот думаю. А что, если Люси сама запала на Рори. Она все повторяла, какой он чудесный и замечательный. То есть, может, так оно и есть, но если бы мою подружку только что убили, то хоть червячок сомнения насчет нового кавалера во мне бы шевельнулся.

“Отберите реки у России,

– Хм, – пробормотал Бреслин. – А у самой Люси есть алиби на прошлый вечер?

– Как новенькие французские рессоры. Знаете, что меня больше всего поразило? Все запахи по дороге сюда! Да и того, что можно так все видеть, я тоже не ожидал.

Бросьте их в чужой песок пустынь!”

– Да. Она работает в театре «Фонарь». Была там начиная с шести тридцати вечера аж до четырех утра. И все время на глазах у людей. Мы проверим, но, как я и сказала, с головой у нее порядок. Она бы не подкинула нам алиби, которое легко опровергнуть.

О, земля, славянская, родная,

– Ладно. Тогда прощупаем ее связи с нашим приятелем – на случай, если она сыграла роль мотива. Но пока мы ничего конкретного не обнаружили, я не очень понимаю, как ее гипотетическая влюбленность может иметь какое-то отношение к делу. А вы?

– Ладно, вам мы тоже найдем что-нибудь получше. Голова не болит? А живот? Хоть он и чемпион, но все же...

Час пробьет и у небесных врат,

Мы со Стивом снова очень сдержанно и скромно качнули головами.

Крепь веков мечами разрубая,

– Но это весьма интересное направление мысли. Что-нибудь еще?

– Ничего такого. – Молодой человек налил бренди себе, выпил и налил еще.

Встанет Невский, спросит Коловрат:

– Да вроде бы все, – ответила я.

– Накатывайте поосторожнее, – посоветовал Дерроу.

– Ладно, – сказал Бреслин, едва удерживаясь от тяжелого вздоха. – Думаю, ваша прогулка все же того стоила. Ценна любая информация. Теперь предлагаю всем приподнять задницы и на повышенных передачах заняться настоящим делом. Как вам такой план?

“Это кто убил и обесплодил

– Отличный план, – сказала я. И это была сущая правда. Еще десять секунд всей этой мутотени – и я бы засадила ему по почкам. – Я веду допрос, детектив Бреслин помогает мне, детектив Моран наблюдает, готовый сменить меня, если я решу, что нам нужно немного перетасовать колоду.

– Чего-чего?

Край

Стив кивнул. Бреслин одернул манжеты.

 и кто большой его народ

– Ну, накатывайте, квасьте, глушите... – пейте. Хотите заработать мне язву?

– Иди к папочке, – сказал он одностороннему зеркалу.

Обездеревенил, обезводил, —

– Это только предварительный допрос, – напомнила я. – Мне не нужно признание. Мы начнем давить на него после того, как получим результаты экспертизы, аутопсии и всего остального, что сможем ему предъявить. Мы со Стивом уже немного в этом покопались и знаем, с чем имеем дело. Сейчас я хочу получить общую картину. Что из себя представляет Рори. Какие это были отношения. Какой он видел Ашлин. Его версия произошедшего вчера вечером. Мне нужны его пальто и перчатки. Эксперты нашли волокна шерсти на теле покойной, и они говорят, что наш парень, по-видимому, был в непромокаемых перчатках, а Рори пришел сюда именно в таких. А если нам удастся убедить его передать нам перчатки на экспертизу без всей этой возни с ордерами, я буду очень довольным клиентом. В идеальном мире я бы попросила, чтобы он отвел нас домой и дал возможность проверить все его пальто и перчатки, но я не хочу его сегодня напрягать, поэтому, если он не согласится, мы начнем работать над ордером. Окей?

С выражением обиды на лице молодой человек поставил стакан на стол и потянул руку ко рту.

Идол мести, прихотей урод?

Бреслин обдумал сказанное.

Не звенит гармонь в закатной шири.

– Хм… Окей. Можно и так. Но есть другой путь. Мы можем попытаться расколоть этого слабака прямо здесь и сейчас. Я вовсе не хочу сказать, что недоволен тем, что меня приставили к вам на это дело. Наоборот, только рад помочь. Однако все остальные мои дела стоят и ждут, потому мне не хотелось бы тратить время на не бог весть какую запутанную историю о домашнем насилии. Уверен, ребята, что ваши чувства сходны с моими. Я прав?

– И пожалуйста, не грызите ногти, – добавил Дерроу. – Скажите, вам... вам не приходится сохранять какие-то мысли предыдущего хозяина тела, оставшиеся у него в голове? Скажем, могут ли оставаться в старом теле такие вещи, как сны?

Тишина кладбищенская крыш.

Мои чувства в основном сводились к тому, что ему следует заткнуться и выполнять указания ведущего детектива, но я уловила признаки паники на лице Стива. От вида его растерянной физиономии я чуть не расхохоталась, и давление пара во мне чуть-чуть ослабло.

Для того ль погиб Ермак в Сибири,

– Значит, так, – подытожила я. – Продвигаемся не спеша, как я и обрисовала. До тех пор, пока я не решу, что нам следует усилить натиск. Обещаю, я дам знать. Согласен?

Чтобы в дюнах пересох Иртыш?!

– Аво... я хотел сказать, да, ваша честь, думаю, что да. Не то чтобы я слишком уж обращал внимание на такие штуки, но порой мне снятся места, где я не был, так что я думаю, это куски из жизней тех парней. Но точно не скажу. И еще, – он помолчал немного, сжав брови, – когда порой дремлю, перед тем как уснуть, я вижу... ну, вроде как стою на баке корабля с эмигрантами, глубокой ночью, а они штабелями вдоль стен, словно книжные полки, представляете? И вообразите себе, будто они все говорят разом во сне...

Бреслин был явно не в восторге, но пожал плечами:

Мы рождались тут и воевали,

– Как скажешь. Давайте только уже начнем, пока смена не закончилась.

Под копыта клали вражью тьму,

Дерроу потянулся через стол, взял наполненный стакан и выпил его.

А когда я спрыгнула со стола, добавил:

На продажу весей не давали

– Но сперва, детектив, стоит убрать это. Если только это не часть вашего хитроумного плана.

– Этому желудку уже все равно, – буркнул он, отодвигая кресло и вставая. – Пошли, покажемся доку.

Бреслин слегка коснулся уголка рта. Я провела ладонью по губам, на ней остался кусочек желтка. Украшение, похоже, еще с завтрака.

Проклятого права никому.

– Спасибо, – сказала я, отчасти обращаясь к Бреслину, отчасти к напарнику, Соколиному Глазу.

* * *

Стив скорчил извиняющуюся гримасу.

Крест взлетит и обелиск взовьется,

– Первое впечатление и все такое. Если мы готовы, то давайте зажигать.

Феннери Клейр, ноги которого еще покалывало после долгого стояния в теплом пруду за фабрикой стального проката у Причала Висельников, выбрался из портового района и побрел по воде в сторону Лаймхауз-хоул, пытаясь углядеть ориентиры, что приметил еще утром. Вечерело, и с каждой минутой становилось все темнее, так что две дымовые трубы на том берегу уже невозможно было разглядеть, а кран на третьем от него причале, похоже, передвинулся с тех пор, как он смотрел на него в последний раз. И хотя прилив еще только начинался, вода уже доходила ему до груди, а как почти все Илистые Жаворонки, он не умел плавать.

И над головой временщика

Бреслин открыл дверь и придержал ее, чтобы я могла первой покинуть комнату наблюдения, так что у нас со Стивом не было возможности перекинуться словом у него за спиной, может, особо ценных мыслей у нас и не водилось, но тем не менее… В коридоре все было привычно: обшарпанные зеленые стены, потертое ковровое покрытие – проторенная тропа, пролегающая на моей территории, которая должна привести меня, целой и невредимой, к противнику, которого я взяла на мушку. Но чувствовала я себя так, будто шла по перепаханной нейтральной полосе, заминированной и уставленной капканами-костедробилками.

Чёрным пеплом солнышко прольется,

Черт бы побрал этих мальчишек-ирландцев, подумал он. Если бы они не шатались по Хоул все утро, я бы давно уже достал мешок и забрал его – с любым из местной шпаны я справлюсь. А вот эти рыжие отобрали бы его у меня, это точно, а такая удача выпадает, может, только раз в жизни: мешок, забытый одним из мастеровых, что обшивали здесь на той неделе большой корабль... так вот, мешок, доверху наполненный медными гвоздями!

Мать-Отчизна вскинется, жутка:

“Грудь мою сосал ты, кровью жгучей

Я тебя поила, сукин кот, —

От одной мысли о деньгах, что он может получить за это сокровище в скобяной лавке – не меньше восьми пенсов, а то и шиллинг с мелочью, – рот мальчишки наполнился слюной, и он твердо решил, что, если не нащупает мешок на дне босыми ногами, пойдет на риск быть смытым течением и будет искать его руками, ползая по дну на карачках. Игра стоила свеч – ведь на шиллинг он сможет несколько дней роскошно жить, ничего не делая, а когда деньги подойдут к концу, он сможет провернуть обычный зимний трюк: попасться на краже угля с одной из барж в Уоппинге, чтобы его отправили в исправительный дом, где ему дадут пальто и башмаки, и носки, и будут кормить несколько месяцев, и ему не придется копаться полураздетым в ледяной тине холодными зимними рассветами.

Ты падешь от кары неминучей,

Будто вор, голодный и ползучий,

Он застыл, и уголки его рта поползли вверх в довольной улыбке, – пальцы его левой ноги нащупали под слоем ила мешковину. Он повернулся и попробовал поставить вторую ногу рядом, не потеряв равновесия.

Ты, предавший долю и народ!»

– Эй... – прохрипел чей-то голос совсем рядом на воде, – эй... помогите... кто-нибудь!



Я посвятил книгу прозы им, “Биллы и дебилы”, им, разбазарившим СССР и продолжающим разбазаривать Россию. Воюй с ними, Сергей Алабжин. С нами Россия! С нами Бог! А впереди — Куликово Поле!..

Мальчишка вздрогнул от неожиданности, с трудом устояв на ногах, и только тут заметил, что, пока он целиком ушел в свое занятие – поиск мешка, к речным звукам добавился слабый плеск плывущего человека.



* * *

Послышался шорох – человек встряхнул головой, отбрасывая с лица налипшие волосы.



– Эй... мальчик! Ты мальчик? Помоги мне!

Сергей Алабжин собирает вокруг патриотической газеты “Танкоград” молодых поэтов и прозаиков, критиков и публицистов, опытных и еще только вступающих в политику общественных деятелей Южного Урала, края моего отчего, земли моей материнской, нежной и суровой, хвойно-зеленой и бело-березовой стороны, сторонушки ласковой и грозной, откуда, гремя бронею, танковые полки, дивизии и армии вкатились 9 мая 1945 года в Берлин, перед которым пала Европа, залитая огнем и слезами.

– Я не умею плавать, – признался Феннери.

Вот и помогает вчерашним защитникам СССР Сергей Алабжин, а фронтовой поэт Анатолий Головин у него на индивидуальном почете. Анатолий Головин и мой друг, старший поэт и старший наш товарищ по литературному объединению “Металлург”. Геннадий Комаров и я всегда уважительно прислушивались к мнению ветерана войны и, можно так сказать, ветерана жизни.

– Ты стоишь на дне, да? Значит, берег так близко?

– Ага, прямо за мной.

Алабжин, Белозерцев, Комаров, я, поздравляя Анатолия Дмитриевича Головина с 80-летием со дня рождения, теперь ежегодно поздравляем его с текущим девятым десятком судьбы, с хорошим здоровьем и талантливыми книгами стихов — для взрослых и для детей. А я в подарок ему ажно легкую эпиграмму сочинил: в подарок нам:

– Тогда я и сам... выберусь. Где я?



Сталинградец

– Я скажу, если вы поможете мне вытащить мешок гвоздей.



Пловец направился к мальчишке и вскоре смог уже стоять на покатом илистом дне. Несколько минут он не мог сдвинуться с места; тело его сотрясалось от приступов кашля и рвоты. Феннери порадовался, что стоит выше по течению.

 Анатолию Головину

– Боже, – выдохнул наконец человек. Он прополоскал рот и сплюнул. – Я, похоже, проглотил если не всю воду в Темзе, то половину. Ты не слышал взрыва?



Белозерцев с Геной Комаровым

– Нет, сэр, – ответил Феннери. – А что взорвалось?

В честь 100-летия Головина,

₄

Каждый очень будучи здоровым,

– Мне кажется, целый квартал на Бонд-стрит. Только что я... – Он поперхнулся, икнул и исторг из себя еще кружку речной воды. – Тьфу. Боже сохрани... Я фехтовал у Анджело, а мгновением позже оказался на дне Темзы без воздуха в груди. Кажется, мне потребовалось пять минут, чтобы всплыть на поверхность, – вряд ли кто другой, кроме тренированного спортсмена, смог бы сделать это... и даже стиснув зубы и собрав волю, я все время пытался вдохнуть воду. Я даже не помню, как всплыл на поверхность. Наверное, потерял сознание, и холод привел меня в чувство.

По ведерке выпили вина.

У каждого копа есть свой трюк для допроса. Один парень из отдела прекрасно играет в Исповедника, упирает на чувство вины и манит отпущением грехов как собачьим лакомством. Другой вжился в роль грозного Завуча, глядит из-под очков и задает вопросы строгим голосом. Мой излюбленный образ – Воительница, готовая ринуться в схватку, блистая доспехами, и отомстить миру за все зло, причиненное вам, только скажите, где оно затаилось. Обратной стороной этого образа является Злобная Сука-Мужененавистница. Она появляется, когда надо навести ужас на насильника или на кого-то, кому кажется, что он тут самый дикий. Иногда же я становлюсь Клевой Девчонкой, своей в доску, которая и пиво на круг выставит, и анекдот расскажет, с которой можно поболтать о том, о чем неудобно говорить с парнями. Стив у нас Свой Парень, с вариациями. Бреслин – Безупречный Джентльмен, с женщинами: пальто подает и галантно склоняет голову, только бы услышать каждое слово. С мужчинами он Шериф Джо, ваш лучший друг, но будить в нем зверя не стоит – ваша голова полетит первой. Мы примериваемся к цели и выбираем ту роль, в которой у нас наибольшие шансы на успех.

А когда застукал их Алабжин,

Мальчишка кивнул.

Рори не нужна Воительница – по крайней мере, в данный момент, – а уж от Злобной Суки он мигом в штаны напустит. Пожалуй, Клевая Девчонка немножко снимет с него напряжение. Похоже, что и со Своим Парнем он прекрасно поладит, но его пока тут нет. Я только надеюсь, что Рори не слишком напугает Шериф Джо, а меня этот тип не доведет до такого бешенства, что я пущу все поезда под откос.

Белозерцев с Геною бежать.