Другое объяснение явления спокойно ожидало рассмотрения в дальнем углу сознания.

Все это время кровь продолжала сочиться изо рта, и красные капли падали на холмик черного порошка, но на это не стоило обращать внимание, сейчас есть более важные проблемы. Какого черта, вдруг удивился он, растирая крупицы черного вещества лохматыми пальцами, – я что, и впрямь намерен это сожрать?

Он начал с заглатывания всех кусочков угля, которые были примерно размером с таблетку. Потом, используя воду из таза в углу, он начал скатывать маленькие шарики из черного порошка и понаделал их несколько дюжин.

Смешанное с малым количеством воды, вещество очень напоминало пластилин, и через некоторое время он прекратил есть черные комочки и начал их скатывать вместе и лепить маленького человечка. Собственное умение его несколько удивило, и он принял решение достать глину для лепки при первой же возможности и начать жизнь заново – как скульптор. Ведь только несколько мгновений назад он скатывал столбики конечностей, чтобы прикрепить их к туловищу, а теперь вдруг заметил, что выпуклости бедра и бицепса и угловатость колена и локтя выполнены с безошибочным мастерством. Несколькими нажатиями ногтя он наметил лицо, и каким-то образом это лицо оказалось похоже на микеланджеловского Адама на потолке Сикстинской капеллы. Он должен сохранить эту маленькую статуэтку – когда-нибудь она будет почтительно выставлена в Лувре или еще где-нибудь, а на табличке будет надпись: «Первая работа Дойля».

Но как он мог подумать, что лицо похоже на Адама? Это было лицо старого, ужасно старого человека. И конечности были скрючены, и вообще это какая-то усохшая пародия на человека, совсем как сухие червяки, которых находят на тротуаре в солнечный день после дождя. Ужасающе! Он чуть было не разломал это, когда открыл эти глаза и приделал этому созданию широкую улыбку.

– А, Дойль! – прокаркало оно свистящим шепотом. – Нам с тобой есть много что обсудить!

Дойль закричал и стал карабкаться по полу, отползая подальше от ликующего уродца. Ползти было трудно, потому что пол опять начал выделывать фортели – подниматься и опускаться. Он услышал странные звуки, словно где-то вдалеке очень медленно бьют в барабан, и на стенах, тоже очень медленно, начали образовываться гигантские капли кислоты, и кирпичная поверхность стен растянулась и струйками потекла вниз, и он слишком поздно понял, что дом внутри – это живой организм и уже почти переварил его.

* * *

Он очнулся на полу, совершенно измотанный и подавленный, и равнодушно уставился на капли крови перед глазами. Язык ныл, как расколотый зуб, но он знал, что с этим можно и подождать. Он знал, что его отравили и он бредил, и очевидно, теперь он должен радоваться, что все это уже позади.

Лицо сильно чесалось, и он поднес руку к лицу, чтобы почесаться, – и замер. С галлюцинациями покончено, но руки почему-то все еще покрыты золотистым мехом. И тут объяснение происходящего всплыло из таинственных глубин мозга, где все время таилось, и он знал, что это правда. Это несколько усилило его депрессию, потому что означало, что надо собраться с силами и встать, и начать что-то делать. Только чтобы формально подтвердить то, что он и так уже знал, он ощупал лицо. Да, как он и подозревал, лицо его тоже было покрыто пушистым мехом. Только этого и не хватало, подумал он кисло.

Очевидно, он сейчас в последнем из тел, брошенных Джо – Песьей Мордой, а сам Джо Бог знает где в собственном теле Дойля.

А интересно, в чьем теле я сейчас? Как это в чьем, Стирфорта Беннера, конечно. Беннер упоминал, что он завтракал со стариной Джо неделю назад, и Джо, должно быть, скормил ему какую-то смесь из алхимических трав, то, что развинчивает шарниры человечьей души, и в субботу совершил переход.

Итак, подытожил Дойль, это был Джо – Песья Морда в захваченном теле Беннера – тот, кого я встретил в субботу у «Джонатана». Неудивительно, что он... был сам на себя не похож. И конечно, именно поэтому он так беспокоился, чтобы заставить меня что-нибудь съесть или выпить. А как иначе он смог бы впихнуть в меня дозу этого своего средства для перехода души? И когда я ничего не захотел, он услал меня искать несомненно вымышленного человека и таким образом получил возможность взять чашку чая, кинуть туда свои мерзкие листья и вынудить меня выпить это пойло.

Несмотря на измотанность и апатию, Дойль содрогнулся, когда до него дошло, что рыжая обезьяна, которую застрелили на его глазах в тот день, – это и был сам Беннер, бедный сукин сын, мимоходом втиснутый в покинутое тело Джо – Песьей Морды.

Поэтому теперь, думал Дойль, он взял мое тело и волен идти повидаться с Дерроу и заключить сделку, не вмешивая во все это Беннера или меня.

Дойль приподнялся, позволив себе вслух застонать. Его рот, нос и горло сильно болели, во рту ощущался вкус ржавчины от высохшей крови, и он понял с унылым изумлением, что славный старина Джо Обезьяний Человек изжевал свой собственный язык как раз перед тем, как освободить тело, чтобы быть уверенным, что новый постоялец не сможет за то короткое время, пока яд не доконает его, сказать что-либо, что весьма всех удивит.

Он встал – с легким головокружением от своего нового роста – и огляделся по сторонам. Он не удивился, обнаружив ножницы, щетку, бритву и брусок серого мыла на полке у кровати: Джо – Песья Морда, вероятно, покупал новую бритву каждую неделю. Нашел он и зеркало и с замиранием сердца посмотрелся в него.

О мой Бог, подумал, одновременно трепеща и ужасаясь, я выгляжу, как волкодлак или как тот парень во французском мультике «Красавица и Чудовище»... или нет, скорее как... да, да! – я понял, как Трусливый Лев из страны Оз.

Густая золотистая шерсть волнами спадала с подбородка и струилась по щекам, чтобы стать гротескными бачками, и змеилась вверх по носу, чтобы соединиться с ниспадающим каскадом пышной золотистой шерсти, которая начиналась от гребня бровей и переходила в буйную гриву, свисающую на его могучие плечи. Шерсть росла даже на шее и под челюстью.

Ладно, подумал он, поднимая ножницы и отхватывая прядь волос на лбу, нет смысла откладывать это дело. Чик... Ну вот, на одну прядь меньше. Надеюсь, я еще не забыл, как пользоваться опасной бритвой.

Через час он уже постриг и побрил нос, щеки и лоб, внимательно следя, как бы не сбрить ненароком брови, и решил, до того как приступить к мудреной задаче бритья собственных рук, посмотреть, как он выглядит. Он прислонил зеркало к стене под другим углом, отступил назад и с вызовом глянул на то, что получилось.

Он внезапно почувствовал пустоту в груди, и участившиеся удары сердца в этой пустоте бухали, как тяжелые удары в барабан. После первоначального потрясения он начал наконец разбираться, что же, собственно, произошло, и ему стало смешно при мысли, как мастерски все проделано. «Конечно же, я действительно приходил в кофейню “Джамайка” во вторник в одиннадцать, – изумился он, – и фактически я все-таки там написал – или по крайней мере скопировал по памяти – “Двенадцать Часов Тьмы”. И я таки останавливался в Хоспитабл-сквайрс на Пэнкрас-лейн. И это тело действительно застрелило одну из танцующих обезьян у “Джонатана” в субботу. И это вовсе не похищение и не альтернативный 1810 год».

Потому что Дойль узнал лицо в зеркале. Оно было Беннера, конечно, но с буйной гривой волос и бородой ветхозаветного пророка, с новыми линиями измученности на щеках и на лбу, и каким-то странным, новым выражением глаз, это было также, вне всякого сомнения, лицо Вильяма Эшблеса.

КНИГА ВТОРАЯ

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТЬМЫ

Глава 1

Он сказал мне, что, как ему показалось, в 1810 году он встретил меня на Сент-Джеймс-стрит, но тогда мы разошлись, не заговорив друг с другом. Он упомянул об этом случае – и я опроверг его как невозможный: я находился в то время в Турции. День или два спустя он показал своему брату человека, шедшего навстречу по другой стороне улицы. «Вон, – сказал он, – человек, которого я принял за Байрона». Брат же его тут же ответил: «Как? Это именно Байрон и никто другой». Но это еще не все. Некто видел, как я ставлю свою подпись в числе дознавателей по поводу здоровья короля, страдавшего тогда от безумия. Так вот: в то самое время, насколько я могу судить, я лежал в Патрах с лихорадкой... Лорд Байрон. Из письма к Джону Мерри. 6 октября 1820 года
Хотя найти и правильно подключить все миниатюрные моторчики и подвести к каждой крошечной свечке вентиляционный короб оказалось весьма непростым делом, «Village Bavarois», как месье Дидрак назвал свою неслыханно дорогую игрушку в половину человеческого роста, похоже, была готова к действию. Все, что оставалось сделать, так это только зажечь свечи и повернуть рычажок, замаскированный под крошечный пенек в углу, вправо.

Доктор Ромени уселся и мрачно уставился на кунштюк. Окаянному Ричарду хотелось бы, чтобы тот включил игрушку, – пусть деревянная обезьянка посмотрит ее в действии, до того как появятся яги, – но Ромени отказался из опасения, что столь сложный механизм может не выдержать повторного включения. Он протянул руку, осторожно коснулся головки маленького вырезанного из дерева дровосека и недовольно сморщился, когда фигурка сделала несколько шагов по нарисованной тропе, помахивая топором не больше зубочистки и издавая звуки, словно часы, прокашливающиеся перед тем, как пробить очередной час.

«Пожри меня Апоп, – раздраженно подумал он, – будем надеяться, я ничего не сломал. Откуда такое падение нравов? Ведь помню же я еще время, когда яги требовали в плату за свои услуги изысканные шахматы, секстанты и телескопы. А что теперь? Чертовы игрушки. И к тому же, – подумал он сокрушенно, – они никогда не отличались должным почтением, но теперь и вовсе охамели».

Он встал и тряхнул головой. От дыма курившихся благовоний в палатке царил полумрак; он поспешно подошел к выходу, откинул полог и зажмурился от неожиданно яркого солнца, заливавшего вересковые луга Айлингтона.

Ведь это произошло совсем недалеко отсюда, припомнил он, когда восемь лет назад бедняга Аменофис Фике отдался псоглавому богу Врат и, утратив почти весь разум и магические способности – за исключением этого проклятого дара переселения из тела в тело, – сбежал. С пистолетной пулей в животе и отметиной Анубиса – шерстью, растущей по всему телу... сбежал, чтобы начать сомнительную карьеру Джо – Песьей Морды, оборотня, которым лондонские мамаши пугают непослушных детей. Сбежал, оставив Ромени – ка, которому полагалось бы давно уже уйти на покой, – ответственным за все Объединенное Королевство.

«Ну, – не без самодовольства подумал Ромени, – Мастер хорошо постарался, ваяя этого ка. Не думаю, чтобы Фике – или даже Романелли! – смогли бы лучше вести дела Мастера в Британии. Должно быть, он отзовет меня, вернув в исходное небытие, вскоре после переворота – то есть уже на этой неделе. Ничего, я уйду без сожаления. Восемь лет жизни – большой срок для ка.

Хотелось бы мне только, – подумал он, хищно прищурив глаза, – разгадать тайну тех опасно образованных чародеев, которые использовали для своих путешествий по времени Врата, случайно открытые Фике. О черт, это! Дойль, которого я отловил тогда, вполне мог бы расколоться, будь у меня чуть больше времени поработать над ним. Откуда они все-таки взялись?»

Он нахмурился. «Но это же совсем несложно узнать, – вдруг сообразил он. – Для этого достаточно вычислить, какие еще Врата были открыты одновременно с Кенсингтонскими. Судя по всему, они из тех, что существуют парами, – большие, продолжительные здесь и довольно короткие в другом времени. Они относительно редки, к тому же меня всегда интересовали только продолжительные, и все же вычислить, из какого времени они все появились, не так сложно, и эта информация сможет пригодиться тому, кто придет за мной следом».

Отвернувшись от солнца, он снова сел за стол и начал рыться в своих записях. Он нашел датированную первым сентября и, нахмурившись, углубился в ее изучение.

Не прошло и нескольких минут, как он нетерпеливо прикусил губу, окунул перо в чернильницу и, зачеркнув старые вычисления, принялся старательно считать все заново.

– Нельзя доверять математические расчеты ка, – пробормотал он себе под нос. – Хорошо еще, что я внимательно замерил Кенсингтонские Врата...

Наконец он выписал ответ и замер в недоумении: новый результат не отличался от того, что он зачеркнул. Он не сделал ошибки – в тот вечер действительно было только одно окно. Сентябрьское окно во времени не относилось к парным.

Тогда откуда же они? Ответ пришел к нему так быстро, что он поморщился, как это он не додумался до этого раньше.

Разумеется, люди в каретах прыгнули из одного окна в другое – но с чего он взял, что эти два окна должны существовать в одно время?

Дойль и все его приятели-чародеи попали в первое сентября тысяча восемьсот десятого года из окна в другом времени.

«И если это смогли сделать они, – восторженно подумал Ромени, – то и мы сможем. Да, Фике, быть может, твоя жертва не так уж и напрасна! Ра и Озирис! Что мы... что мы сможем сделать с этим умением? Прыгнуть в прошлое и предотвратить взятие Каира англичанами? Или прыгнуть еще раньше и подорвать могущество Англии настолько, чтобы к этому столетию она не представляла собой какой-нибудь значительной силы! И подумать только, для чего компания Дойля использовала все это могущество?! Для того, чтобы послушать выступление какого-то поэта! Мы используем его более... более эффективно», – подумал он, и губы его раздвинулись в волчьей усмешке.

Но, подумал он, придвигая поближе магическую переговорную свечу, это слишком серьезное дело, чтобы справиться с ним в одиночку. Он зажег свечу от лампы на столе, и каплеобразный язычок пламени лампы затрепетал и, казалось, отпрянул, когда на кончике фитиля волшебной свечи вспыхнул круглый огонек.

* * *

Настолько, насколько этот улыбчивый молодой человек вообще мог радоваться чему-либо, он был рад тому, что воздействие на него доктора Ромени не только избавило его от неизменно сопутствующего свободе воли груза ответственности, но и сделало относительным понятие физического дискомфорта. Конечно, его слегка беспокоили голод или усталость в ногах, а где-то еще глубже, в самых далеких закоулках сознания слышался тревожный или даже ужасающийся голос, но огонь его сознания беспрестанно поливался водой, так что образующийся пар только питал невообразимый двигатель, а несколько еще тлевших углей не ощущали ничего, кроме бездумного удовлетворения от того, что эта машина работает хорошо.

Подобно кебмену, которому приказали кружить вокруг квартала до тех пор, пока заказавший кеб пассажир не соберется и не окликнет его от дверей, улыбчивый молодой человек начал с заученной фразы.

– Доброе утро, дружище, – произнес он. – Я лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего-нибудь? – Улыбчивый молодой человек вряд ли расслышал ответ – тот звучал глухо, как из-за перегородки, – но какая-то часть его мозга (или машины) опознала его и среагировала, согласно варианту номер три: – Я действительно шестой барон Байрон из Рочдейла, друг мой; я унаследовал титул в 1798 году, когда мне было десять лет. Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому, распивая с простыми тружениками, я отвечу: потому, что уверен в том, что истинная Англия – это простые труженики, а не лорды и прочая знать. Вот я и говорю...

Тут следовало плавно переключиться на ответ по варианту номер один:

– Эй, трактирщик! Пинту того, чего пожелает этот джентльмен! – Рука молодого человека с точностью хорошо отлаженной машины выудила из жилетного кармана монету и выложила ее на ближайшую горизонтальную плоскость, вслед за чем его рот продолжал ответ по варианту номер три с того места, на котором остановился. – К черту всех тех, кто правит нами только потому, что им посчастливилось уродиться из аристократической утробы! Я заявляю: король, вы или я – ни один из нас не лучше другого, так где же тут справедливость, если одни едят на серебре, не трудившись ни дня за всю свою жизнь, а другие надрываются день-деньской, а мясо едят дай Бог раз в неделю? Американцы смогли избавиться от этого неестественного общественного устройства, и французы тоже пытались, так что я считаю: мы тоже...

Тут он заметил, что человек, к которому он обращался, уже ушел. Когда ушел? Впрочем, какая разница – не пройдет и минуты, как подсядет кто-нибудь еще. Он снова сел, и на лице его появилась отсутствующая улыбка.

Спустя пару минут он заметил, что рядом сидит кто-то еще, и он начал снова:

– Доброе утро, дружище. Я лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего-нибудь?

Ему ответили одной из тех фраз, о которых его предупреждали, и он с неожиданным беспокойством ответил согласно варианту номер восемь:

– Да, друг мой, до недавнего времени я странствовал за границей. Мне пришлось вернуться на родину из-за болезни, лихорадки, что до сих пор затуманивает мой рассудок. Пожалуйста, простите меня за мою ослабшую память... мы с вами знакомы?

Последовала долгая пауза, на протяжении которой все еще продолжавший улыбаться молодой человек почему-то ощущал себя все более неуютно, но в конце концов его собеседник ответил отрицательно, так что он смог с облегчением продолжать:

– Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому, распивая с простыми...

Собеседник оборвал его вопросом, прозвучавшим не приглушенно, но пугающе отчетливо.

– Как продвигается ваша работа над «Паломничеством Чайльд-Гарольда»? – спросил незнакомец. – Простите, вы ведь работаете сейчас над «Чайльд-Гарольдом»? Как там... «Жил в Альбионе юноша. Свой век он посвящал лишь развлечениям праздным...» Что там дальше?

Эти слова почему-то подействовали на молодого человека как ледяной душ, волшебным образом прояснив его слух и зрение, – его окружение из приятно-размытого сделалось ужасающе отчетливым, и в первый раз за четыре дня он увидел лицо собеседника.

И лицо это оказалось из тех, что не могут не привлечь внимания: покоящееся на внушительно широких плечах и мускулистой шее, обрамленное пышными золотыми гривой и бородой, оно казалось изможденным, морщинистым и несколько безумным, словно хранило ужасные, сверхъестественные тайны.

Молодой человек – теперь он уже не улыбался – был проинструктирован и на случай такой ситуации. «Если беседа вдруг приобретет опасный оборот, – не раз повторял ему Ромени, – и вы утратите защитную завесу, что дает вам мое покровительство, немедленно возвращайтесь сюда, в лагерь, пока люди на улице не разорвали вас на части, как крысы – увечную собаку...» Однако слова этого бородача пробуждали в нем что-то еще, что-то более важное, чем наставления Ромени.

«Распутством не гнушаясь безобразным, душою предан низменным соблазнам...» – услышал Байрон собственный голос. Эти непонятно почему столь знакомые слова, казалось, разбудили и выпустили на свободу целый рой воспоминаний, разом нахлынувших на него. Вот он стоит с Флетчером и Хобхаузом на борту брига «Спайдер»... албанцы в Тепелене в белых юбках и расшитых золотом шапках, на поясах – украшенные дорогими самоцветами пистолеты и кинжалы... выжженные солнцем желтые холмы под синим небом Морей... что-то связанное с лихорадкой и... и врач? Мозг его с почти наяву слышным стуком захлопнулся, отгораживаясь от этих воспоминаний, но голос продолжал нараспев: «Но чужд равно и чести и стыду, он в мире возлюбил многообразном, увы! лишь кратких связей череду да собутыльников веселую среду...»

Ему показалось – чья-то рука перехватила ему горло, и он знал, что это доктор Ромени. В голове его прозвучал приказ лысого доктора: «Немедленно возвращайтесь в лагерь!»

Он встал, в замешательстве оглядывая остальных посетителей низенькой, задымленной залы, и, на ходу бормоча извинения, устремился к двери.

* * *

Дойль тоже вскочил, но голова его закружилась от непривычного роста, и ему пришлось схватиться за стол, чтобы устоять на ногах. Боже мой, подумал он, бросаясь в погоню за молодым человеком, это ведь в самом деле Байрон – он знает «Чайльд-Гарольда», которого никто в Британии не узнает еще целых два года! Но что с ним? И почему так ошибается его биография? Как он мог оказаться здесь?

Шатаясь, подбежал он к двери и остановился, привалившись к косяку. Где-то справа в толпе виднелась курчавая голова Байрона, и он неуверенно двинулся в ту сторону, отчаянно желая научиться носить это весьма и весьма неплохое тело с тем же изяществом, что в свое время Беннер.

Люди поспешно расступались, пропуская шатающегося великана с безумным взглядом и львиной гривой, и он нагнал Байрона уже у следующего кабака. Схватив его за локоть, он бесцеремонно втолкнул его внутрь.

– Пива мне и моему другу! – по возможности внятно произнес он тетке за стойкой, удивленно вытаращившей глаза. Черт бы подрал этот искусанный язык, подумал он. Он отвел вяло сопротивлявшегося молодого человека к ближайшему столу и усадил, потом склонился над ним, положив руку на спинку стула так, чтобы тот не имел возможности сбежать. – Теперь выкладывайте, – загремел его голос, – что с вами? Вам не интересно, откуда я знаю эти строки?

– Я... я болен, – беспокойно произнес Байрон; улыбка его казалась безумной, особенно когда он так явно нервничал. – У меня мозговая лихорадка... прошу вас, мне надо идти... я болен... – Фразы вылетали из него по одной, словно были нанизаны на бечевку, которую Дойль тянул у него изо рта.

Неожиданно Дойль вспомнил, где ему приходилось видеть такую же бессмысленную улыбку: на лицах религиозных сектантов, побирающихся в аэропортах или у входов в недорогие рестораны. Черт возьми, подумал он, да он ведет себя так, будто его запрограммировали!

– Как вам сегодняшняя погода? – спросил Дойль.

– Прошу вас, мне надо идти. Я болен...

– Какое сегодня число?

– ...у меня мозговая лихорадка, что до сих пор время от времени затуманивает мой рассудок...

– Как вас зовут?

Молодой человек зажмурился.

– Лорд Байрон, шестой барон Рочдейл. Не угостить ли вас пинтой чего-нибудь?

Дойль опустился на стул напротив.

– Да, спасибо, – ответил он. – Вот как раз нам несут.

Байрон выудил из кармана золотой и расплатился за пиво, хотя к своему не прикоснулся.

– Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает...

– «Ведь он прошел весь лабиринт Греха, – перебил его Дойль, – содеянного зла не искупая...» Кто это написал?

Улыбка Байрона снова исчезла куда-то, и он отодвинул стул, но Дойль встал и загородил ему выход.

– Так кто это написал? – повторил он.

– Э-э... – По бледному лицу Байрона струился пот, и когда он наконец ответил, это прозвучало не громче шепота: – Я... я написал.

– Когда?

– Год назад. В Тепелене.

– Как давно вы вернулись в Англию?

– Я не... четыре дня? Кажется, я был болен...

– Как вы попали сюда?

– Как я...

Дойль наклонил свою львиную гриву:

– Вот именно. Как вы сюда попали. На корабле? Каком? Или сушей?

– О! О, конечно. Я вернулся... – Байрон нахмурился. – Я... я не помню.

– Не помните? Вам это не кажется странным? И откуда, как вам кажется, я знаю эти ваши стихи? – Черт, подумал он, жаль, нету здесь Тэда Патрика.

– Вы читали мои стихи? – спросил Байрон с той же таинственной улыбкой. – Вы оказали мне большую честь. Впрочем, теперь все это представляется мне ребячеством. Теперь я предпочитаю поэзию действия. Меч разит вернее слова. Моя цель – нанести удар, что разрубит...

– Постойте, – сказал Дойль.

– ...разрубит цепи, сковывающие нас...

– Да постойте же! Послушайте, у меня не так много времени, и голова действует неважно, но ваше присутствие здесь... мне необходимо знать, что вы здесь делаете... ох, черт, да мне необходимо узнать кучу вещей... – Дойль поднес ко рту пивную кружку, и голос его превратился в едва различимый шепот. – Например, настоящий ли это 1810 год или поддельный...

Несколько секунд Байрон смотрел на него, потом неуверенно потянулся за своей кружкой.

– Он сказал, чтобы я не пил, – произнес он.

– Ну его к черту, – пробормотал Дойль, смахивая с пышных усов клочья пены. – Вы что, будете докладывать ему о каждой выпивке?

– Ну... ну его к... к черту, – согласился Байрон, хотя произношение давалось ему с трудом. Он сделал большой глоток, и когда он опустил кружку, его взгляд сделался более осмысленным. – Ну его к черту.

– Кто это «он»? – спросил Дойль.

– Кто?

– Черт, ну, этот – тот, что запрограммировал... простите, тот, что запряг, оседлал вас и надел шоры? – Байрон удивленно нахмурился, и только что появившаяся в его глазах ясность снова начала угасать, так что Дойль поспешно сказал: – Доброе утро, дружище! Я – лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего-нибудь? Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому... – кто это все говорил?

– Я говорил.

– Но кто сказал это вам, кто заставил вас вызубрить это? Это ведь не ваши слова, верно? Попытайтесь вспомнить, кто сказал все это вам.

– Я не...

– Закройте глаза. А теперь услышьте эти слова, только произнесенные другим голосом. Что это за голос?

Байрон послушно закрыл глаза, помолчал и только потом ответил:

– Более низкий. Говорит старик.

– Что он еще говорил?

– Милорд, – голос Байрона и впрямь зазвучал на октаву ниже, – эти заявления и реплики должны помочь вам пережить эти два дня. Но если беседа приобретет опасный оборот, и вы утратите защитную завесу, что дает вам мое покровительство, немедленно возвращайтесь сюда, в лагерь, пока люди на улице не разорвали вас на части, как крысы – увечную собаку. А теперь Ричард отвезет вас в город в карете, и он же подберет вас сегодня вечером на углу Фиш-стрит и Бред-стрит. А вот и Ричард. Заходи. Все готово к выезду? Аво, руа. Руа, этот игрушка, что заграничный чели принести, – заведи ее, пусть мой обезьянка посмотреть. С твоего позволения, Ричард, мы поговорим об этом позже. А пока отвези милорда в город. – Байрон удивленно открыл глаза. – А потом, – добавил он уже собственным голосом, – я оказался в карете.

Дойль очень старался не показать, как он взволнован, и сидел с невозмутимым видом, но мысли его бешено заметались. Боже сохрани, это снова Ромени, сообразил он. Какую, черт возьми, роль играет он в этом деле? На что он надеялся, промывая мозги Байрону и заставляя его вести, можно сказать, подстрекательские речи? Ведь он не стремился к скрытности – для того чтобы найти его сегодня, мне достаточно было прислушаться к слухам о сумасшедшем лорде, что за свой счет поит любого. Не Ромени ли стоит за присутствием Байрона в Англии сегодня? Так или иначе, придется мне прижать этого несчастного.

– Послушайте, – сказал он. – У вас есть еще немало высокооктановых воспоминаний, и нам не удастся поговорить об этом здесь. У меня есть комната в паре кварталов отсюда – я ее, так сказать, унаследовал, – и мои соседи не отличаются излишним любопытством. Давайте-ка пройдемся туда.

Байрон поднялся на ноги все с тем же оглушенным видом.

– Очень хорошо, мистер...

Дойль открыл рот, чтобы ответить, потом вздохнул:

– Ох, черт. Пожалуй, вы можете звать меня Вильямом Эшблесом. Пока. Но будь я проклят, если останусь Вильямом Эшблесом до конца поездки. Идет?

Байрон неуверенно пожал плечами:

– Пожалуй, я не против.

Дойлю пришлось напомнить ему, чтобы он заплатил за пиво, и всю дорогу к дому Дойля Байрон вертел головой, разглядывая дома и толпы прохожих.

– Черт, я и правда в Англии, – пробормотал он. Его темные брови нахмурились и оставались в таком положении до конца пути.

Они довольно быстро добрались до обветшалого здания, поднялись по лестнице – подгоняемые нецензурной бранью некоторых жильцов, видимо, считавших оную площадь своей собственной комнатой, судя по тому, какими выражениями они встречали Дойля и его спутника, поспешно пряча куски своей убогой пищи, – и вошли в комнату, некогда принадлежавшую Джо – Песьей Морде. Когда же они наполнили две чашки из кофейника, оставленного на углях в камине и все еще теплого, Байрон впервые посмотрел на Дойля осмысленным взглядом.

– Скажите, мистер Эшблес, какое число сегодня?

– Дайте вспомнить... двадцать шестое. – Выражение лица Байрона не изменилось, поэтому Дойль, отхлебнув кофе, добавил: – Двадцать шестое сентября.

– Но это невозможно! – заявил Байрон. – Я был в Греции... я точно помню, что был в Греции в субботу... в субботу, двадцать второго. – Он поерзал в кресле, наклонился и начал расшнуровывать башмаки. – Черт, как жмут эти башмаки, – вздохнул он, потом снял один из них и удивленно уставился на него. – Откуда, черт возьми, у меня такие? Они не только малы, они еще и сто лет как вышли из моды. Красные каблуки... и посмотрите только, какие пряжки! И откуда, скажите на милость, на мне этот плащ? – Он уронил башмак и заговорил таким напряженным голосом, что Дойль понял, как ему страшно: – Бога ради, скажите мне, мистер Эшблес, какое сегодня число на самом деле и что вам известно обо мне с тех пор, как я покинул Грецию? Насколько я могу понять, я болел. Но почему я тогда не у друзей или матери?

– Сегодня двадцать шестое сентября, – осторожно ответил Дойль, – и все, что мне известно о ваших действиях, – это то, что за последние пару дней вы угостили за свой счет половину населения Лондона. Но мне известно, кто мог бы рассказать вам, что же произошло на самом деле.

– Так пойдемте же к нему тотчас же! Я не вынесу...

– Этот человек здесь. Это вы. Нет, поверьте мне – всего несколько минут назад вы вспоминали фрагменты чужих разговоров. Попробуйте еще. Попробуйте – и прислушайтесь к себе. Давайте... Итак: «Аво, руа». Попробуйте услышать эти слова, произнесенные другим голосом.

– Аво, руа, – произнес Байрон, и взгляд его снова стал бессмысленным. – Аво, руа. Он здорово кушто с этим. Он уметь обращаться с пистолеты, точно. Это хорошо, Уилбур. Впрочем, особого мастерства от него и не требуется – в момент выстрела он будет находиться всего в нескольких шагах от него. А вот сможет ли он выхватить его достаточно быстро? Я предпочел бы, чтобы он находился у него в кармане, однако боюсь, даже лорда обыскивают перед августейшей аудиенцией. О, аво, руа, маленький кобура под мышкой в самый раз. Посмотреть сами: в его рука он быстро, как змея! И он стреляет без колебания? Аво, от кукла остаться кусочки, так быстро он стрелять...

Байрон вскочил как ужаленный.

– Боже праведный! – вскричал он своим собственным голосом. – Я должен был убить короля Георга! Что за мерзость! Я же был просто марионеткой, сомнамбулой, я следовал этим диавольским инструкциям, как... как прислуга послушно накрывает на стол! Бог мой, да я, ни минуты не медля, должен вызвать его на дуэль... это... это жестокое оскорбление! Мэттьюз... или Дэвис передадут мой вызов этому... этому... – Он с размаху ударил кулаком правой руки по ладони левой. – Ну, вы понимаете, кому.

Дойль кивнул:

– Кажется, понимаю. Но на вашем месте я бы не стал так горячиться. В любом случае, прежде чем бросаться в это очертя голову, вспомните, что вам еще известно. Попробуйте, скажем, «да, Хорребин» – тем же голосом, что задавал вопросы в этом последнем диалоге. Вы ничего не вспоминаете при этих словах?

Все еще хмурясь, Байрон сел обратно.

– Да, Хорребин. – Лицо его снова утратило выражение. – Да, Хорребин, этого тоже придется убить. Это должно работать, как часы, и вполне возможно, он знает достаточно для того, чтобы в определенный момент испортить все. Лучше уж перестраховаться. Кстати, Братство Антея еще существует? Я имею в виду, продолжают ли они еще собираться и все такое? Если продолжают, их тоже надо уничтожить. В свое время они порядком досаждали. Сотню лет назад – возможно, ваша милость, но сегодня это всего-навсего сборище дряхлых старцев. Я тоже слышал старые предания, и если верить им – они действительно представляли собой угрозу; но теперь это лишь жалкие остатки того, что было, так что ликвидация может только привлечь к их истории совершенно ненужное внимание. Что ж, логично... и все же расставь своих людей там, где собирается это старье... на Бедфорт-стрит, ваша милость, комнаты над кондитерской... и пусть они докладывают, если заметят что-то подозрительное... ладно, не бери в голову. Я начинаю бояться несуществующих угроз. Лучше возьми его лордство и повторите с ним его роль. – Взгляд Байрона снова сделался осмысленным, и он с досадой прикусил язык. – Это какая-то бредятина, Эшблес. Я не помню ничего, кроме бессмысленных диалогов, и до сих пор не имею ни малейшего представления о том, каким образом попал сюда из Греции. Правда, я помню, как мне добираться до лагеря в случае чего – и я вернусь-таки, но только с парой дуэльных пистолетов! – Он порывисто встал и подошел к окну – Дойль испугался, что он снова вернется в сомнамбулическое состояние, но тот просто стоял у окна, скрестив руки и мстительно глядя на лондонские крыши.

Дойль раздраженно тряхнул головой:

– Милорд, боюсь, этот человек – не джентльмен. Я вполне могу представить, что он примет ваш вызов и потом прикажет одному из своих людей вышибить вам мозги выстрелом в затылок.

Байрон резко повернулся и бросил на него яростный взгляд:

– Кто он? Я не могу вспомнить, как его зовут. На кого он похож?

Дойль поднял свои пышные брови:

– Почему бы вам самому не попробовать вспомнить это? Тот голос: «Да, Хорребин, этого тоже придется убить». Попытайтесь не только услышать, но и увидеть.

Байрон прикрыл глаза и почти сразу же удивленно произнес:

– Я в шатре, полном каких-то египетских древностей; самый уродливый клоун в мире сидит на чем-то, похожем на птичью клетку. Он говорит с каким-то лысым стариком... О Господи! Это же мой греческий доктор Романелли!

– Ромени, – поправил Дойль. – Он грек?

– Нет, Романелли. Ну, мне кажется, он итальянец, но он лечил меня, когда я болел в Патрах. Как могло случиться, что я до сих пор не узнал его? Наверное, мы с ним вернулись в Англию вместе... но зачем Романелли смерть короля? И зачем для этого тащить меня из Греции? – Он сел и посмотрел на Дойля в упор, довольно воинственно. – Я не шучу, приятель, – мне надо точно знать, какое сегодня число.

– Это одна из немногих вещей, в которых я уверен, – спокойно ответил Дойль. – Сегодня среда, двадцать шестое сентября 1810 года. И вы говорили, что всего четыре дня назад находились в Греции?

– Черт побери! – прошептал Байрон. – Похоже, вы не шутите! Поверите ли, я помню, как лежал в лихорадке в Патрах, и это было не больше недели назад. Да, в прошлую субботу я точно находился в Патрах, и этот негодяй Романелли со мной. – Он улыбнулся. – Знаете ли, Эшблес, все это как-то смахивает на колдовство! Даже... даже если бы через весь континент протянулась цепочка пушек, из которых бы меня выстреливали каждый раз в нужную сторону, я и то не успел бы попасть сюда в срок, чтобы вчера поить лондонцев за свой счет. Юлий Секвенций описывал такие случаи в своей книге о чудесах. Не иначе как Романелли подвластна воздушная стихия!

Эдак мы далеко зайдем, подумал Дойль.

– Возможно, – осторожно кивнул он. – Но если Романелли лечил вас там, то он... он наверняка остался там. Ибо этот доктор Ромени – очевидно, это его близнец – был здесь и раньше.

– Близнец, говорите? Ну, этот лондонский близнец очень скоро выложит мне все как на духу, если потребуется – под дулом пистолета! – Он решительно встал, потом брезгливо осмотрел свой наряд и ноги в чулках. – Проклятие! Я не могу себе позволить вызов на дуэль, когда на мне эта гадость! Надо сначала зайти к галантерейщику.

– Вы намерены пугать чародея пистолетом? – саркастически поинтересовался Дойль. – Да его... э-э... воздушные стихии уронят вам на голову ведро, чтобы вы не смогли прицелиться. Полагаю, сначала нам стоит нанести визит этому Братству Антея: если когда-то они представляли реальную угрозу для Ромени и его людей, они, может быть, помнят, как противостоять их чарам.

Байрон нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Полагаю, вы правы. Вы сказали «мы»? У вас что, тоже с ним счеты?

– Мне необходимо узнать от него кое-что, – ответил Дойль вставая. – Кое-что, что он... вряд ли расскажет мне... добровольно.

– Отлично. Так пошли же к этим... как их? Братству Антея? Тем более у нас есть время, пока не будет готова моя новая одежда и обувь. Антея, говорите? Это не те ли, что имеют обыкновение расхаживать босиком по грязному полу?

Это напомнило Дойлю о чем-то, но он не успел понять, о чем именно, так как Байрон поспешно влез в свои ненавистные башмаки и устремился к двери.

– Вы идете?

– Да, конечно, – откликнулся Дойль, надевая плащ Беннера. «Запомни это – насчет босых ног и грязи, – сказал он себе. – Это связано с чем-то очень важным».

* * *

Капельки пота сползали по лбу доктора Ромени, как крошечные хрустальные улитки. Усталость мешала ему сосредоточиться, но он упорно пытался связаться с Мастером в Каире. Вот в чем дело, догадался доктор Ромени, эфир слишком восприимчив, потому что, не пройдя и десяти миль, его послание начинает рассеиваться конусом, теряя энергию, вместо того, чтобы узким лучом устремляться к свече, постоянно горящей в чертоге Мастера, оно останавливается и возвращается к его собственной свече, отзываясь громким, искаженным эхом, которое так бесит его самого и до смерти пугает цыган.

Он еще раз поднес горящую лампу к почерневшему фитилю магической свечи. Это была уже двенадцатая попытка, и как только появился маленький шар пламени, он физически ощутил, как силы покидают его.

– Мастер! – хрипло произнес он. – Вы меня слышите? Это я, ка Романелли, из Англии. Мне необходимо поговорить с вами! У меня такие новости, может быть, придется остановить всю операцию. Я...

– Фименна злижедди? – Его собственный голос, искаженный и замедленный, вернулся к нему так громко, что он отшатнулся от свечи. – Эддьяка, Раббибелли задингли. Бнене оббготимма... – Идиотское эхо резко оборвалось, оставив только слабый шум – словно далекий ветер хлопает занавеской. Это не назовешь успешным контактом, и все же это хоть чем-то отличается от предыдущих попыток.

– Мастер? – с надеждой в голосе спросил он. Так и не превратившись в человеческий голос, далекий шелест начал складываться в слова.

– Кес ку сехер сер сат... – шептала пустота, – тук кемху а пет...

Огненный шарик погас, когда свеча, сбитая кулаком Ромени, ударилась о полог. Он поднялся в холодном поту, дрожа и пошатываясь, выбрался из шатра.

– Ричард! – рявкнул он злобно. – Куда ты провалился, окаянный? А ну...

– Акай, руа! – откликнулся старый цыган, спеша на его голос.

Доктор Ромени оглянулся. Солнце уже клонилось к закату, прочерчивая на вересковой пустоши длинные тени; оно явно было слишком занято неизбежным погружением в Дуат и последующим плаванием на ладье сквозь двенадцать ночных часов, чтобы оглядываться на то, что происходит на этом лугу. На траве возвышалась высокая поленница, похожая на двадцатифутовый пролет моста, и резкий запах бренди в вечернем воздухе не оставлял сомнений в том, что его угрозы подействовали и цыгане все-таки вылили на дрова весь бочонок, не оставив себе ни капли.

– Когда вы вылили бренди? – спросил он.

– Минута назад, руа, – отвечал Ричард. – Мы бросать жребий, кто помогать тебе.

– Отлично. – Романелли протер глаза и глубоко вздохнул, пытаясь выбросить из головы шепот, который слышал только что. – Принеси мне жаровню с углями и ланцет, – произнес он наконец. – И мы попробуем вызвать эти духи огня.

– Аво. – Ричард поспешил прочь, бормоча охранительные заклинания, и Ромени снова обернулся к солнцу, которое уже коснулось тьмы. И пока его страж погружался во тьму, слова, что он слышал, все громче звучали в его голове: «Кес ку сехер сер сат, тук кемху а пет...»

...Кости твои падут на землю, и не увидеть тебе небес...

Он услышал шаркающие шаги Ричарда за спиной, пожал плечами и, приняв решение, начал нащупывать пальцами вену на левой руке.

Будем надеяться, что они удовольствуются кровью ка, подумал он.

* * *

Старик в побитом молью халате по-обезьяньи нахмурил седые брови, когда Дойль отважился наполнить свой маленький стакан дешевым шерри из графина.

– Наливайте, наливайте, милорд, – с кислой улыбкой сказал старик, когда Байрон потянулся за графином во второй раз.

– Да... гм... так о чем это мы? – дребезжащим голосом продолжал он. – Ах, да! Так вот, помимо... э-э... тихих радостей приятного общения, основной целью нашего Братства является, как бы это сказать, искоренение ростков скверны в старой доброй Британии. – Трясущейся рукой он высыпал на тыльную сторону ладони изрядную порцию табака, втянул ее ноздрей, и Дойлю показалось, что старик вот-вот рассыплется от сокрушительного чиха.

Байрон неодобрительно скривился и поболтал остатками шерри в стакане.

– Спасибо! Прошу – апчхи! – прошу прощения, милорд. – Старик вытер слезы носовым платком. Дойль нетерпеливо подался вперед.

– И как именно вы искореняете эту, как вы выразились, скверну, мистер Мосс? – Он огляделся по сторонам: пыльные шторы, гобелены, картины и книги надежно ограждали комнаты Братства Антея от свежего осеннего ветра на улице. Его начинало мутить от запахов свечного воска, шотландской нюхательной смеси и истлевших кожаных переплетов.

– А? О, ну, мы... мы пишем письма. В газеты. Мы протестуем... э-э... против смягчения иммиграционных законов, мы выдвигаем предложения касательно... запрета цыганам, неграм и... э-э... ирландцам появляться в крупных городах. И мы печатаем и распространяем... э-э... памфлеты, что, – он бросил неприязненный взгляд на Байрона, – приводит, как вы, должно быть, понимаете, к значительным расходам средств из нашего банка... то есть фонда. И мы спонсируем пьесы морального содержания...

– Но почему Братство носит имя Антея? – перебил Дойль в страхе, что слабая надежда, затеплившаяся в нем при упоминании о Братстве, окажется беспочвенной.

– ...которые... что? О! Ах да, мы считаем, что сила Англии, подобно Антею из... э-э... античной мифологии, основана на неразрывной связи с землей... с почвой... так сказать, с истинно британской... э-э...

– С почвой, – яростно кивнул Байрон, отодвигая стул и вставая. – Замечательно. Благодарю вас, мистер Мосс, это весьма вдохновляет. Вы, Эшблес, можете остаться – вдруг услышите чего-нибудь еще не менее ценное на случай, если нам придется отбиваться от диких негров или ирландцев. Я лучше подожду у галантерейщика. Поскучаю немного, ничего страшного. – Он повернулся на пятках, сдержавшись, чтобы не поморщиться от боли, и вышел. Звук его шагов, приглушенный коврами, становился все тише, потом хлопнула входная дверь.

– Простите нас, – сказал Дойль окаменевшему от подобного неуважения Моссу. – Лорд Байрон – человек порывистый.

– Я... ну, конечно, молодость... – пробормотал Мосс.

– Но послушайте, – продолжал Дойль, подавшись вперед, что вызвало у Мосса нескрываемую тревогу, – вы никогда не были более... более воинственными? Я хочу сказать, лет сто назад, когда обстановка... ну, не знаю... была серьезнее, что ли... тогда вы тоже ограничивались письмами в «Таймс»?

– Ну, тогда действительно имели место... э-э... силовые меры, – осторожно отвечал Мосс. – Тогда Братство размещалось на Лондонском мосту, у его южной оконечности. В наших архивах сохранились упоминания...

– Архивах? Скажите, а я мог бы ознакомиться с ними? Прошу вас. Гм, лорд Байрон особо подчеркивал, что хотел бы лучше знать историю Братства, прежде чем решиться вступить в него, – поспешно добавил он, заметив, что Мосс снова начинает хмуриться. – В конце концов, должен же он хорошо представлять себе организацию, в которую готов вложить немалое состояние?

– Что? Ну да, конечно, – проскрипел Мосс, с усилием отрываясь от стула. – Правда, вы не член Братства, но, полагаю, мы можем сделать исключение из... э-э... правил. – Опираясь на трость, он наконец выпрямился, насколько это ему удалось, и заковылял к двери в дальней стене. – Если вы захватите лампу и... э-э... последуете за мной, – пригласил он, и упоминание о немалом состоянии заставило его нехотя добавить, обращаясь к Дойлю, «сэр».

Дверь отворилась со скрипом, не оставляющим сомнений в том, что в последний раз ее открывали довольно давно, и когда Дойль переступил порог следом за Моссом, он понял почему.

От пола до потолка комната была заполнена штабелями тетрадей в кожаных переплетах, частично уже обрушившихся, рассыпав по полу обрывки пожелтелой от времени бумаги. Дойль протянул руку к ближайшему бумажному сталагмиту, доходившему ему только до груди, но оказалось, что протекшая крыша превратила всю стопку в прессованную массу трухи. Вторжение Дойля вспугнуло колонию пауков, так что он на всякий случай отошел в сторону и решил удовольствоваться осмотром полки с несколькими парами старинных башмаков. На одном башмаке что-то блеснуло, и, приглядевшись, он увидел золотую цепь около трех дюймов длиной, прикрепленную к рассохшейся коже каблука. Оказалось, что такие же цепи есть на всех башмаках, хотя в основном не золотые, а медные, давно позеленевшие от времени.

– А цепи зачем?

– А? О, это просто... э-э... старая традиция, прикреплять к правому каблуку цепь. Право, не знаю, откуда она взялась. Скорее всего это просто причуда вроде... э-э... пуговок на манжетах, лишенная...

– Что вам известно о происхождении этой традиции? – рявкнул Дойль; это, как и слова Байрона насчет босых ног и грязных полов, снова напомнило ему о чем-то важном. – Подумайте!

– Но послушайте, сэр... зачем так... не надо кричать... дайте подумать. Кажется, члены Братства времен Карла Второго постоянно носили цепи... ну да, конечно, только они не просто цепляли их к каблуку, как... э-э... теперь, но пропускали их через отверстие в башмаке... и в чулке... и обматывали верхнюю часть ее вокруг... э-э... лодыжки. Бог знает зачем. Разумеется, с годами все... э-э... упростилось... и ногу не натирает...

Дойлю удалось-таки найти более или менее сохранившуюся стопку тетрадей и перелистать несколько верхних. Он обнаружил, что они лежат строго в хронологическом порядке и что содержание их, датированное восемнадцатым веком, ограничивается записками сугубо светского характера: обед, на котором ожидался, но так и не появился Сэмюэль Джонсон, недовольство плохим качеством портвейна, протест против введения золотых и серебряных галунов... Впрочем, ближе к семнадцатому веку записи стали более редкими, но зато более загадочными; по большей части они велись не на страницах, а на вклеенных явно позже отдельных листках. Дойль никак не мог уловить смысл этих записей, то зашифрованных, то похожих на планы с неразборчиво сокращенными названиями улиц, но в конце концов нашел тетрадь, целиком посвященную событиям одной ночи, четвертого февраля 1684 года. Вложенные в нее листки были нацарапаны наспех на относительно внятном английском: похоже, что у писавших не было времени зашифровать записи.

Хотя писавшие, видимо, рассчитывали на то, что читатель в курсе событий и интересуется только подробностями:

«...и мы последовали за ним и за его диавольской свитой по льду, там, где Порк-Чопп-лейн переходит в Саутварк-сайд, – читал Дойль на одном из обрывков бумаги. – Наш отряд поспешал на лодке, несущейся на колесах по льду аки посуху, направляемой Б. и нашим безымянным Информатором, и хотя мы всеми силами избегали стычки на реке, стремясь единственно вытеснить их на земную твердь... ибо нет смысла в Связи над замерзшей водой... и все же им удалось завязать схватку». Другой фрагмент гласил: «...уничтожены все до последнего, и предводитель их пал, сраженный пулей в лицо...» Дойль перевернул листки и прочитал первую страницу: «Но стоило нам собраться за столом, дабы вкусить сосисок и отменной говяжьей вырезки, как – увы! – ворвались они внутрь, ставши причиною того, что нам пришлось покинуть сей гостеприимный кров и то, что заслуженно могло бы стать прекраснейшей трапезой».

Так что же, черт возьми, там произошло, думал Дойль. «Диавольская свита» звучало зловеще... и как, скажите на милость, понять упоминание о некоей «Связи»? Да еще с большой буквы? Он беспомощно перерыл страницы до самого конца тетради, и взгляд его привлекла короткая надпись на внутренней стороне обложки.

Дойль вчитался в нее, и в первый раз с начала всех его приключений и невзгод он действительно усомнился в здравости своего рассудка.

Запись гласила: «Ихей, энданбрей, анкей уйяй игит-дай?» – и была написана его собственным почерком, хотя чернила выцвели, как и на всех других записях в этой тетради.

Голова его вдруг закружилась, и он без сил плюхнулся на соседнюю стопку тетрадей, которая под его весом рассыпалась в прах, и он с размаху врезался в следующую стопку, обрушившуюся на него лавиной отсыревшей бумажной и кожаной трухи вперемешку с пауками и мокрицами.

Потрясенный Мосс в ужасе бежал, когда из груды трухи подобно Пятому Всаднику Апокалипсиса, олицетворяющему Тлен, восстал рыжебородый, безумно кричащий великан, украшенный в довершение всего клочками бумаги и паутиной.

Человек, в данный момент уже не знавший, кто он – Дойль, Эшблес или давно уже почивший член Братства Антея, – вскочил на ноги и, не прекращая кричать и на ходу выбирая из бороды пауков, выскочил из архива, пронесся через гостиную и оказался в прихожей. На стене висели часы с кукушкой, и, повинуясь неожиданному импульсу, он подскочил к ним, ухватился за цепь, сорвал с нее гирю в форме еловой шишки и рывком вытащил из часового механизма, потом скатился по лестнице, оставив часы навеки неподвижными.

* * *

Жар от горящего помоста все усиливался, и когда доктор Ромени отвернулся и отошел от костра на несколько шагов, ночной воздух обжег холодом его вспотевшее лицо. Он сжал кулак и снова разжал его, поморщившись от скользкой крови, продолжавшей струиться из вскрытой вены. Он глубоко вздохнул и подавил желание сесть на траву. В эту минуту ему казалось, что свобода сесть на траву – самая ценная из всех вещей, от которых он отказался ради магии.

Так и не поворачиваясь к огню, глядя в круг темноты, соединявшийся с ним его длинной тенью, он достал из кармана испачканный кровью ланцет и липкую чашу, чтобы попытаться еще раз.

Прежде чем он успел еще раз вскрыть истерзанную вену, голос, похожий на пение скрипки, пропел у него за спиной:

– Я вижу башмаки! – Нечеловеческий голос казался веселым, но диким.

– Я тоже, – отозвался другой такой же. Ромени вздохнул, благодаря давно уже мертвых богов, собрался с духом – вид ягов всегда действовал на него удручающе – и обернулся.

Столбы огня приобрели некоторую схожесть с человеческими фигурами, так что на первый взгляд их можно было принять за огненных великанов, размахивающих руками.

– Башмаки повернулись к нам, – зазвенел третий голос, заглушая треск пламени. – Мне кажется, они принадлежат нашему невидимому чародею.

Ромени облизнул пересохшие губы; его всегда раздражало то, что духи не могут его видеть.

– Эти башмаки и впрямь принадлежат вашему чародею, – холодно сказал он.

– Я слышу собачий лай, – заявил один из огненных великанов.

– Ах, так, значит, собака? – рассердился Ромени. – Ну что ж, отлично. Собака не сможет показать вам ту замечательную игрушку, что скрыта за моей спиной, верно?

– У тебя есть игрушка? А что она делает?

– Какой смысл спрашивать собаку? – огрызнулся Ромени.

Несколько секунд огненные фигуры молча размахивали руками, потом одна из них произнесла:

– Мы просим прощения, господин чародей. Покажи нам игрушку.

– Я покажу ее вам, – сказал Ромени, поворачиваясь на своих пружинах к прикрытой покрывалом игрушке, – но не включу ее до тех пор, пока вы не пообещаете выполнить мою просьбу. – Он сдернул покрывало и перевел дух при виде свечей, горевших, как и положено, за окнами миниатюрных домов. – Как видите, – продолжал он, надеясь, что механизм сработает, а яги выполнят данное ими слово, – перед вами баварская деревня. Когда игрушка работает, все эти человечки ходят, а эти сани едут, запряженные этими лошадьми, – обратите внимание: их ноги действительно сгибаются! А эти девушки танцуют под... гм... бодрящие звуки аккордеона.

Огненные столбы склонились над ним, словно от порыва ветра, и их силуэты утратили схожесть с людскими – верный признак того, что они возбуждены.

– В-включи-и-и ее! – заикаюсь, взмолился один из них.

Доктор Ромени осторожно дотронулся до выключателя.

– Я дам вам посмотреть всего одну секунду, – объявил он. – Потом мы обсудим то, что мне нужно от вас. – Он повернул рычажок.

Машина как бы вздохнула, потом заиграла веселая музыка, и крошечные фигурки задвигались – зашагали, закружились в танце. Он выключил ее и беспокойно оглянулся на ягов. Теперь это были просто столбы бешеного огня, языки которого то и дело вырывались во все стороны.

– Иааах! – ревели они. – Иааах! Иаааааах!

– Она выключена! – крикнул Ромени. – Видите, она выключена, она остановилась! Хотите, чтобы я включил ее снова?

Огненные языки несколько угомонились и снова обрели человеческие очертания.

– Включи ее снова! – попросил один.

– Включу, – ответил доктор Ромени, вытирая лоб рукавом, – но не раньше, чем вы выполните то, о чем я вас попрошу.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы вы появились завтра ночью в Лондоне – костры с бренди и кровью будут вам маяками, – и тогда я хочу, чтобы вы вспомнили эту игрушку и представили себе, каково это будет, когда вы сможете любоваться на нее столько, сколько пожелаете.

– Лондон? Ты уже просил нас об этом.

– Тогда, в 1666-м? Да, – кивнул Ромени. – Но это не я тогда просил вас об этой услуге. Это был Аменофис Фике...

– Это была пара башмаков. Какая нам разница?

– Я думаю, это не так важно, – пробормотал доктор Ромени, чувствуя смертельную усталость. – Но это должно произойти завтра ночью, ясно? Если вы спутаете время или место, вы не получите этой игрушки, вы даже не увидите ее больше никогда.

Огни беспокойно заколыхались – как правило, яги не отличались особой пунктуальностью.

– Н-никогда б-больше? – переспросил один голосом наполовину просительным, наполовину угрожающим.

– Никогда, – заверил Ромени.

– Мы хотим, чтобы игрушку включили.

– Отлично. Тогда следите за сигнальными кострами, ступайте и оживите их. Я хочу, чтобы вы постарались.

– Мы уж постараемся на славу, – самодовольно откликнулся яг. Ромени повел плечами, снимая напряжение, – самое тяжелое позади. Теперь оставалось ждать только, пока яги уйдут и огонь превратится в обычный костер. Кругом все тихо – и только треск огня, редкие хлопки взрывающихся головешек, да изредка, когда ветер задувал с севера, – далекое бормотание древесных лягушек.

И вдруг откуда-то из темноты крик:

– Где ты прячешься, Ромени, или как тебя там? Выходи, сукин сын, если только твое чародейство не превратило тебя в трусливого евнуха!

– Иа-а-ах! – взвыл один из ягов, мгновенно вспыхнув и утратив человеческий облик. – Башмаки – трусливый евнух! – Из столба вырвался с ревом, похожим на хохот, длинный язык пламени.

– Хо-хо! – завопил другой. – Молодой и кудрявый хочет укокошить нашего господина! Слышите, как он зол?

– Может, он включит нам игрушку? – предположил третий и от возбуждения превратился в бесформенный клубок.

Доктор Ромени в панике пытался срочно что-то придумать, иначе из-за этого буяна яги вот-вот выйдут из-под контроля – окончательно и бесповоротно.

– Ричард! – крикнул он. – Уилбур! Черт бы вас побрал, поймайте этого, кто там орет на южном конце лагеря – и заткните ему пасть!

– Аво, руа, – вяло отозвался из темноты старый цыган.

– Если вы все сейчас успокоитесь, – заорал Ромени ягам, протягивавшим во все стороны огненные псевдоподии, – я включу игрушку еще раз! – Ромени был здорово напуган, но еще больше зол – зол не столько на само наглое вторжение, сколько на то, что яги почему-то видели смутьяна и даже отчасти читали его мысли.

– Подождите-ка, – крикнул один огненный столб другим. – Башмаки хочет снова включить игрушку! – Огненные сгустки медленно и неохотно восстановили человеческие очертания.

С края лагеря больше не доносились крики, и Ромени чуть перевел дух; голова его – как всегда, когда опасность уже позади, – казалась легкой-легкой. Поворачиваясь к «Village Bavarois», он уже почти полностью овладел собой.

Ричард подоспел в тот самый момент, когда Ромени собирался поворачивать выключатель. Старый цыган в страхе скалил зубы на пляшущих ягов, но подошел к доктору Ромени и зашептал ему на ухо:

– Этот ч-человек, что кричать, руа, – это есть твой джорджо лорд, он рано вернуться домой.

Ромени вздрогнул, и его уверенность исчезла, как непросохшие чернила с листа под струей воды.

– Байрон? – прошептал он, не в силах поверить в поражение.

– Аво, Байрон, – торопливо прошептал Ричард. – Теперь на нем другой одежда, и чемоданчик с два пистолеты. Он хотеть стреляться с тобой, руа, но мы его связать. – Цыган поклонился и поспешно ретировался в темноту.

«Вот и все, – подумал Ромени, машинально схватившись за рычажок выключателя. – Должно быть, он встретил кого-то, хорошо знакомого с подлинным Байроном, и – кто бы это ни был – это пробудило его, вывело из-под моего контроля».

Он повернул рычажок, подержал его несколько секунд, пока куклы двигались, а музыка играла, разносясь над ночными полями, а яги колыхались и ревели, потом выключил.

– Я передумал! – крикнул он. – Я решил, что вы получите игрушку сегодня, – забудьте про Лондон. – Мастер, вспомнил он с досадой, говорил, что поджог Лондона, взятый отдельно – без крушения британской денежной системы и скандального убийства монарха, – все равно ничего не даст, это только пустая трата сил и средств, глупая провокация. – Вам только придется немного подождать, пока мои люди погрузят ее на телегу и отвезут на опушку, где вы сможете без помех любоваться ею сколько влезет.