― Куда он пошел? ― потребовал Шелли.

Все еще не обретя дар речи, Кроуфорд просто указал на колышущиеся занавески.

Шелли бессильно привалился к стене и потер глаза. ― Она пыталась задушить ее ― задушить Мэри. Он поднял руки, все в кровоточащих царапинах. Мне пришлось отрывать ее руки от шеи Мэри.

Вильямсы и Джозефина были теперь тоже здесь, и Шелли отдернул шторы, присел возле окна, провел по полу пальцем и лизнул его, затем переместился и проделал все снова. Когда он поступил так со всеми окнами в комнате, он поднял взгляд.

― Здесь нет ни соли не чеснока, ― сказал он, глядя прямо на Эдварда Вильямса.

Вильямс вздрогнул, затем промямлил, ― Так это был чеснок? Вот что так пахло ― я просто подумал, что лучше их вымыть… Он застегнул воротник ночной рубашки, но Кроуфорд увидел пятнышко крови, просочившееся сквозь ткань.

Губы Шелли сжались в бескровную тонкую нить. ― Отправляйтесь все спать, ― сказал он, ― все, кроме тебя Айкмэн ― нам нужно поговорить.

― Джозефина может остаться, ― сказал Кроуфорд.

Шелли прищурился. Я думал, ее зовут… ? Хотя хорошо, пусть остается. А все остальные по кроватям.

Когда Вильямсы закрыли дверь в свою комнату, Шелли вкрутил штопор в новую бутылку и разлил вино по лишь недавно оставленным бокалам, которые снова держали Кроуфорд и Джозефина.

― Мы можем отправиться завтра, ― тихо сказал Шелли.

Кроуфорд был безумно рад, что женщина, сидевшая подле него, не была больше Джулией. ― О чем ты говоришь? ― прошептал он. ― Теперь нам просто необходимо убраться отсюда как можно скорей! Ты видел шею Эда? Хочешь дождаться, пока умрет твой последний ребенок? Я не…

― Позволь ему сказать, Майкл, ― вмешалась Джозефина.

― Она особенно достижима в этом месте, ― продолжил Шелли, ― призвать ее здесь легче всего, а то, что я задумал ― единственное, что мне осталось попробовать ― требует, чтобы она была достижима.

― Что ты задумал? ― спросил Кроуфорд.

― Ты должен знать, ― с наигранной веселостью ответил Шелли. ― Это ведь была твоя идея. Кроуфорд все так же беспомощно смотрел на него, и Шелли несколько раздраженно добавил, ― Чтобы я утопился.

Кроуфорд вздрогнул. ― Я ― я же говорил это несерьезно. Я просто…

― Я знаю. Был разозлен из-за смерти моего нерожденного ребенка. Но ты был прав, это единственный способ спасти Перси Флоренса и Мэри. Сказав это, он улыбнулся, ― со злостью, подумалось Кроуфорду. ― Но вам тоже придется кое-что сделать. И сдается мне, для вас это окажется труднее, чем то, что предстоит мне.



* * *



На следующий день солнце еще жарче пылало с бездонного кобальтового неба, и когда капитан Робертс вернулся из плаванья вдоль побережья за припасами ― главным образом, чтобы пополнить истощившиеся запасы вина ― он сообщил, что узкие улочки Лериче наводнены религиозными шествиями, молящими небо о дожде.

Эта ночь была Кануном Иона Крестителя[322], и после захода солнца люди Сан Теренцо[323] отправились вдоль берега, омывая стопы в пене прибоя, танцуя, размахивая факелами и распевая святые песнопения. Шелли стоял возле перил на террасе, даже после того как опустилась ночь, и песни выродились в пьяную дикую разноголосицу, и фигуры на берегу начали бросать камни в сторону Каза Магни.

В конце концов, в Шелли полетел факел ― и не попал лишь потому, что Кроуфорд оттащил его в сторону ― и Шелли ошеломленно позволил увести себя внутрь. Гвалт продолжался почти до самого рассвета, когда рыбаки, пошатываясь и горланя охрипшими голосами, направились обратно к своим суденышкам и сетям.

Эти дикие крики и гнетущая жара не позволили никому как следует отдохнуть этой ночью, и, когда Кроуфорд спустился вниз чтобы посмотреть, как рыбаки, шатаясь, шлепают по воде обратно, он увидел неясный силуэт Мэри Шелли, стоящей возле волнолома и разговаривающей с кем-то на склоне холма по ту сторону.

Он поспешил к ней, думая, что ей докучает кто-нибудь из пьяных рыбаков, но остановился, когда услышал ее тихий смешок.

― Джон, ты же знаешь, что я замужем, ― сказала она. ― Я не смогу пойти с тобой. Но спасибо тебе за твое… внимание.

Она повернулась к берегу, и Кроуфорд увидел темную розу, которую она держала у самого подбородка, так что ее лепестки казались частью синяка, что пятнами покрывал ее горло. Он глянул мимо нее в пугающую темноту холма, но ничего там не увидел ― хотя слышал скользящий шелест, удаляющийся вверх между деревьев.

Он направился вперед, шаркая ногами по песку, чтобы она услышала его приближение и не испугалась, когда он заговорит. ― Это был Полидори? ― спросил он.

― Да. Она вдохнула аромат розы, задумчиво глядя на темное море.

― Тебе не следует говорить с ним, ― устало начал Кроуфорд. Он надеялся, что надвигающийся день не окажется таким жарким, что будет невозможно заснуть. ― Он… он не…

― Да, он сказал мне об этом, ― невозмутимо ответила Мэри. ― О своем самоубийстве там, в Англии. Он думает, что они Музы, эти вампиры. Может быть он прав ― хотя ему они не слишком-то помогли. Даже после того как он призвал одного из них и позволил себя укусить, он все равно так и не смог написать ничего вразумительного… поэтому он и покончил с собой. Она покачала головой. ― Бедный мальчик ― он всегда так завидовал Перси и Байрону.

― Если ты так много знаешь о нем, ― сказал Кроуфорд, стараясь говорить спокойно, ― тогда ты должна знать, как опасны такие люди, после того как они воскресли. Это уже не Полидори ― это вампир, напяливший его тело, словно краб-отшельник, меняющий одну за другой раковины морских моллюсков. Да ты вообще меня слушаешь? Не веришь мне, спроси Перси!

― Перси…, ― как во сне отозвалась она. ― Перси перестал быть Перси, ты не заметил? Человек, которого я когда-то любила… он… отдаляется, исчезает из виду, словно фигура, нарисованная с далекой перспективой. Я все время спрашиваю себя, сколько еще я смогу общаться с ним, хотя бы вкрикивая слова ему прямо в ухо.

― Тогда спроси меня, я ведь доктор, верно? Ты еще не пригласила Полидори стать твоим… другом?

― Нет ― хотя он намекнул, что ему это было бы приятно.

― Не сомневаюсь. Не… делай этого. Он шагнул к ней ближе, взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему прямо в глаза. ― Перси Флоренс умрет, если ты это сделаешь, ― с расстановкой сказал он. Доходил ли до нее смысл сказанного? ― Повтори это, пожалуйста, ― сказал он своим самым профессиональным тоном.

― Перси Флоренс умрет, если я это сделаю, ― слабо промолвила она.

― Хорошо. Он отпустил ее. ― Теперь ступай спать.

Она поплелась обратно к дому, а Кроуфорд опустился на песок; он чувствовал, что кто-то пристально наблюдает за ним с вершины холма, но небо уже начинало синеть, устремляясь навстречу дню, и он знал, что существо, напялившее личину Полидори, не станет к нему приближаться.

Он вспомнил, как давным-давно, в 1816 в Швейцарии, Байрон язвительно цитировал стихи Полидори. Кроуфорд смеялся над нелепыми строками, как Байрон, похоже, и рассчитывал, но затем лорд нахмурился и сказал, что на самом деле в этом не было ничего смешного. ― Он ужасно серьезно относится ко всему этому, Айкмэн, ― с упреком сказал он. ― Он преуспевающий доктор, один из самых юных выпускников Эдинбургского Университета, но все к чему он стремится, это стать поэтом ― как Шелли и я. Он и в мои личные врачи напросился лишь потому, что думал, что, общаясь со мной и моими друзьями, сможет… выведать секрет. Байрон мрачно ухмыльнулся. ― Надеюсь, для его же пользы, что он этого не сделал.

«Ну, ― подумал Кроуфорд, ― он все-таки это сделал, Байрон. Но, хотя он и заплатил цену Музам, они не сдержали обещания». «Очень похоже, ― подумал он, ― на сделку, которую Шелли заключил со своей сестрой, моей бывшей женой».

Солнце уже поднялось, зажигая изумрудные блики на поросших лесом пиках Портовенере по ту сторону залива, и в легком ветерке чудилась даже какая-то прохлада. Кроуфорд поднялся на ноги и побрел по песку обратно к Каза Магни, стараясь не ступать в выемки следов Мэри Шелли.



* * *



В течение следующих пяти дней Шелли все больше и больше времени проводил на Дон Жуане, доверяя Робертсу и юнге Вивьену управляться с такелажем, пока сам он изучал через секстант[324] горы и исписывал страницу за страницей в своей записной книжке ― теперь уже не поэзией, а небрежно нацарапанными, непонятными математическими выкладками. Когда на закате они возвращались, он порывался отдать свою математику Кроуфорду на проверку, но там было по большей части Ньютоново исчисление[325], что очевидно было выше понимания Кроуфорда. Шелли никогда не просил об этом Мэри, несмотря на то, что она довольно хорошо разбиралась в математике, а он, по всей видимости, начал сомневаться в собственных мыслительных процессах.

«И сомнения эти были обоснованы», ― подумал Кроуфорд. Шелли больше уже не блистал в разговорах за обеденным столом, с пространными рассуждениями о природе человека и вселенной; он, казалось, находил теперь сложным даже следить за щебетаньем Клэр о ее вылазках в Лериче за покупками ― и, хотя он все еще читал свою почту, Кроуфорд не раз замечал, как он силится разобрать смысл написанного, хмурясь и шевеля губами, и обводя кружками важные слова.

Наконец, через семь дней после неудачного покушения на Мэри, Шелли бросил свою записную книжку и кучу непрочитанных писем в огонь, а затем попросил Кроуфорда и Джозефину составить ему компанию в прогулке по побережью.

Солнце все еще сияло на утреннем небосводе, но песок под ногами обжигал даже сквозь туфли Кроуфорда, и он гадал, каким образом Шелли удается неспешно идти по нему босиком. Может он просто еще не заметил, что это причиняет ему боль. Джозефина была напряжена, но держала Кроуфорда за руку и даже пару раз ухитрилась выдавить слабую улыбку.

― Мы отправляемся завтра, ― тихо сказал им Шелли. ― Где-то через неделю вам двоим придется вернуться, но я хочу, чтобы сейчас вы отправились со мной.

Кроуфорд нахмурился. ― Зачем нам тогда возвращаться?

― Чтобы сделать то, что должно быть сделано здесь, ― раздраженно сказал Шелли, ― и должно быть сделано вами. Так что не берите лишних вещей, оставьте здесь всю… научную и медицинскую аппаратуру, какая у вас есть. Он нахмурился, очевидно, пытаясь сосредоточится. ― На самом деле, Джозефине не обязательно возвращаться сюда с тобой ― она может остаться с Байроном, Трелони и остальной компанией. Они намерены снова собраться в Пизе.

― Я поеду вместе с Майклом, ― тихо сказала Джозефина.

Кроуфорд сжал ее руку. ― К тому же ни одному из нас нельзя в Пизу, ― сказал он. ― Два месяца назад мы едва избежали там ареста. В любом случае, тебе то туда зачем?

― Я… потому что… э-э, да, чтобы помочь бедняге Ли Ханту основать дело с Байроном. Это по моему настоянию он приплыл сюда, со всем своим чертовым семейством, и хотя я… сойду со сцены, я хочу убедиться, что он не останется… не останется…

― Без помощи? ― подсказала Джозефина.

― И без гроша? ― добавил Кроуфорд.

― Да, и к тому же в чужой стране, ― кивнул Шелли. ― Вам нельзя в Пизу…? Ну что ж, мы остановимся в Ливорно по пути, чтобы их встретить, так что вы могли бы… подождать меня там. Я вернусь в Ливорно, прежде чем я…

Кроуфорд поспешно его прервал. ― Эта часть, которую мы с Джозефиной должны сделать, ― начал было он, но Шелли вскинул руку, призывая его помолчать.

Они прошли еще сотню ярдов вдоль узкого, скалистого берега, и Шелли забрел на мелководье. Давайте поговорим здесь, ― сказал он. ― Э-э… вода, поможет заглушить наши слова. Я не хочу, чтобы… vitro[326]… я имею в виду песок, слышал, что мы говорим.

Кроуфорд и Джозефина обменялись тревожными взглядами, но потянулись, чтобы снять туфли.

― А что со стеклом? ― отозвалась Джозефина, когда она снова выпрямилась.

― Стеклом? ― нахмурился Шелли. ― А, верно, я и забыл. Оставь и его тоже.

Джозефина потянулась к лицу, извлекла стеклянный глаз и положила его в одну из туфель, затем снова взяла руку Кроуфорда и направилась с ним туда, где стоял Шелли.

― Теперь будьте внимательны, ― сказал им Шелли. ― Я, возможно, не смогу изложить это внятно… позже. Еще раз.



* * *



На следующий день, после полудня Дон Жуан в последний раз вышел Залив Специи, направившись к югу в Ливорно. Мэри, Клэр, Джейн Вильямс и дети остались в Каза Магни, и Шелли без воодушевления помогал Робертсу и Чарльзу Вивьену управляться с парусами, а Эд Вильямс скрывался под палубой, подальше от солнечного света, так что нос корабля был целиком и полностью в распоряжении Кроуфорда и Джозефины.

― Шестью шесть ― тридцать шесть, ― бормотала Джозефина, ― семью семь ― сорок девять, восемью восемь ― шестьдесят четыре…

Она завела эту привычку за последнюю пару дней; это все еще досаждало Кроуфорду, но после того как она объяснила, что это помогает держать наплаву личность Джозефины, когда она чувствует, что та начинает слабеть, он всячески старался не показывать своего раздражения. Эта ее привычка заметно расстраивала Мэри. Шелли же напротив имел обыкновение сидеть поблизости от Джозефины, когда она это проделывала, словно этот речитатив был символом чего-то, что он терял… или, как временами немилосердно думал Кроуфорд, потому что потерявший рассудок поэт надеялся подслушать правильный ответ на одну из тех математических загадок, что очевидно были выше его понимания.

И вот теперь Кроуфорд просто стоял, вглядываясь в итальянский берег, что незаметно проплывал мимо корабля в миле по левому борту. Со вчерашнего полудня он не мог думать ни о чем, кроме того, что ему предстояло сделать через неделю, поэтому, когда Джозефина оборвала на полуслове таблицу умножения и задала ему вопрос, он ответил на него почти сразу, не меняя темы.

― Ты сможешь это сделать? ― спросила она.

― Не знаю, ― ответил он, все еще разглядывая береговую линию. ― Я устоял перед ней прежде ― с твоей помощью. И я… Он остановился, так как чуть не сказал, что теперь, когда у него была Джозефина, он был защищен от сексуального влечения к этой нечеловеческой женщине, но тотчас ему пришло на ум, что это может быть не вполне правдой. ― Я не знаю, ― нескладно докончил он.

Усталая улыбка яснее очертила морщины на смуглом лице Джозефины. ― Если ты не сможешь, это будет означать смерть для нас всех ― в противовес смерти лишь нескольких. Она никогда не позволит мне или этим детям вырваться из ее сетей.

― Можно подумать, ― с подчеркнутой вежливостью ответил он, отстраняясь от перил, ― ты допускаешь, что я об этом не знаю. Он направился мимо нее на корму, где Шелли безразлично работал грот-парусом.

За его спиной распевание таблицы умножения возобновилось снова.

Лодка плавно скользила вперед в череде длинных галсов[327], двигась против постоянного ветра, и спустя несколько часов после захода солнца они увидели впереди огни, отмечающие волнолом на входе в порт Ливорно. После недолгого перекрикивания с судном портового смотрителя они вошли в защищенную гавань, причалив по соседству с Боливаром Байрона; Байрон был на берегу, в своем жилище близ Монтенеро[328], а Дон Жуан был во временном карантине, но команда Байроновского корабля любезно сбросила несколько подушек на палубу меньшего судна, так что группа Шелли в эту жаркую ночь могла спать под открытым небом.

Кроуфорд и Джозефина спали прямо на носу, тогда как Шелли, Робертс и Чарльз Вивьен пристроились кто где между мачтой и румпелем. Вильямс всю ночь расхаживал по палубе, и, в конце концов, незадолго до рассвета заполз обратно вниз.

На следующее утро они получили одобрение карантинной службы, и все, за исключением юного Чарльза Вивьена, спустились на берег ― хотя Вильямс жаловался, что чувствует себя нездоровым, и натянул широкополую шляпу, чтобы защититься от солнца.

Шелли напротив был сегодня какой-то неестественно, почти истерически веселый, и с нехарактерной для него расточительностью нанял экипаж, чтобы доставить их туда, где в шести милях в Монтенеро их дожидались Байрон и семейство Ли Ханта.

Лето, казалось, становилось все жарче, и когда после пыльной часовой езды они, наконец, прибыли к дому Байрона, вилле Дюпюи [329], Кроуфорд с унынием отметил, что она была окрашена в чересчур теплый коричнево-розовый цвет.

Джозефина молчала всю дорогу, но Кроуфорд заметил, что пальцы ее опущенных книзу рук методично двигались, и догадался, что она перебирала таблицу умножения в уме. И это также не улучшило его настроения.

Байрон встретил их у входа, и, хотя Кроуфорд был поражен, увидев, что тот снова прибавил в весе, Шелли, казалось, был рад этой перемене. В этот миг его, казалось, радовало все на свете. Он заметил, как замечательно видеть, что Байрон все еще живет с Терезой Гвиччиоли, и что она по-прежнему любит выходить наружу в солнечные дни; и с воодушевлением представил Кроуфорда и Джозефину высокому, явно смущенному мужчине, который оказался Ли Хантом, невезучим англичанином, который вместе со своей женой и шестью детьми сел на корабль в Италию, чтобы совместно Байроном и Шелли издавать журнал, о котором они грезили весь прошлый год.

Байрон, очевидно, надеялся засидеться допоздна, разговаривая с Шелли, как они часто делали, прежде чем покинули Пизу, но Шелли сославшись на то, что поездка его утомила, рано отправился спать.

Хант пребывал в дурном настроении из-за нескольких несдержанных замечаний, которые Байрон сделал по поводу скверного воспитания его детей, и тоже удалился к себе, так что в просторном зале вместе с Байроном остались Вильямс, Кроуфорд и Джозефина. Они сидели, потягивая вино, и слушали, как лорд жалуется на слуг и погоду. Байрон, впрочем, казалось, был рад этой компании, хотя Вильямс говорил редко и большую часть времени вглядывался через пару застекленных дверей в темный внутренний двор, а Джозефина несколько раз отвечала на вопросы радостными заявлениями, что одно число, умноженное на другое, дает третье; но Байрон слышал от нее в прошлом так много non sequiturs[330], что только ухмылялся и кивал каждый раз, когда она произносила еще одно, и дважды потребовал, чтобы все они выпили в честь только что произнесенного меткого замечания.

Он как раз добрался до середины повествования о том, как недавно несколько его слуг устроили поножовщину на дороге перед домом, когда всеобщее внимание вдруг обратилось к Вильямсу.

Тот внезапно как-то напрягся, столь сильно, что казалось, закрутилось все его тело. Он стоял на цыпочках, и лоб его почти касался оконного стекла.

Байрон сначала взглянул на него с досадой, но затем с тревогой в голосе сказал: ― Какого дьявола, Эд? Что-то не так? Он грохнул стаканом о стол и начал было вставать, но Вильямс столь повелительно выбросил навстречу руку, что Байрон упал обратно в кресло. Спустя мгновенье Байрон зарделся от смущения и сердито повторил свой вопрос.

― Нет, ничего, ― поспешно ответил Вильямс. ― Я просто… Я не поеду с Шелли в Пизу. Передайте ему, что я остаюсь здесь в Ливорно, чтобы… прикупить кое-какие припасы и отвезти их в Лериче. Я… я возвращаюсь.

Все еще тугой от напряжения он поспешно направился к входной двери и спустя мгновение растворился в ночи. Он оставил дверь открытой, и теплый бриз, благоухающий цветущим в ночи жасмином, взъерошил седеющие волосы Байрона.

Раздражение Байрона исчезло. С выражением утраты на усталом лице он смотрел в распахнутый дверной проем. Наконец он повернулся к дивану, на котором расположились Кроуфорд и Джозефина, и пристально на них посмотрел.

― С вами двоими кажется все в порядке, ― сказал он несколько мгновений спустя. Он поднял бокал, не обращая внимания на лужу, которая образовалась на столешнице, залпом допил оставшуюся жидкость, а затем наполнил его снова из графина стоявшего на полу. ― Что я за друг, если не заметил в нем этого сразу? Он покачал головой и поставил графин обратно. ― Как давно это с ним приключилось?

― Где-то месяц назад, ― ответил Кроуфорд. ― Его жена Джейн, кажется… все еще не тронута. Не укушена.

― Их нужно прежде пригласить, чтоб вас они могли кусить[331], ― заметил Байрон с горькой усмешкой. ― Чертов Шелли. Со вздохом он поднялся и захромал по крытому плиткой полу к возвышающемуся в углу шкафу, а затем что-то нащупал в просторном рукаве своего богато украшенного желто-коричневого жакета. ― Вам, наверное, любопытно… как я защищаю себя и Терезу. Он выудил ключ, отворил шкаф и достал из него пистолет и полотняный мешочек. К краске этого дома примешано порошкообразное железо, а дерево глубоко протравлено морилкой, щедро сдобренной чесноком, к тому же вокруг окон боярышник и крушина, да и просто наесться чеснока здесь несложно, а вокруг дома у меня есть несколько пушек, заряженных подходящей картечью. Он перебросил Кроуфорду полотняный мешок, а затем вернулся на свое место, держа пистолет направленным в пол.

Кроуфорд высыпал на ладонь несколько тяжелых пуль. Они были серебряные, с маленьким деревянным шипом, вставленным через центр и отшлифованным заподлицо.

― Дважды я стрелял в этих демонов на заднем дворе, ― заметил Байрон, ― оба раза безрезультатно.

Кроуфорд сохранил невозмутимое выражение лица, но припомнил исключительную меткость Байрона и решил, что презрение, которое Байрон выказывал к своей поэзии во время их последнего разговора, по-видимому, все-таки было позой ― похоже, он хочет держать свою вампирскую музу в повиновении, но отнюдь не желает на самом деле от нее избавиться.

Кроуфорд поднял одну из серебряно-деревянных пуль. ― А что, эта пуля может убить… одного из них?

― Может быть. Если существо сильно ослаблено, или совсем молодое, тогда, пожалуй. Но даже зрелую сильную особь это выбьет из колеи.

― А что Тереза думает обо всем этом? ― спросил Кроуфорд.

Байрон пожал плечами. Это традиционные защитные меры Карбонариев. Эти пули, к слову говоря, я купил ― мне не пришлось изготавливать их на заказ.

Подспудно в Кроуфорде начинало нарастать раздражение, но он еще не успел понять почему, а Джозефина уже начала излагать его мысли.

― Что, ― спросила она тихо, ― если Тереза забеременеет? Ты останешься с ней и ребенком, в этих обстоятельствах, зная, в каких опасных морях плавает твой… твой, пускай и крепко сбитый, корабль?

Байрон, казалось, был удивлен и не особо обрадован услышать от нее эти связанные суждения, но прежде, чем он успел ответить, снаружи из темноты внутреннего двора донесся душераздирающий, будто кошачий, вопль, проскрежетавший по нервам, словно смычок по скрипичным струнам. Вопль длился несколько секунд, прежде чем сойти на нет в нескольких последних звуках, прозвучавших как «Папа».

Пистолет в руке Байрона дрожал, но он поднялся на ноги и направился к стеклянным дверям.

― Papa, Papa, mi permetti entrare, fa freddo qui fuori, ed e buio! ― донесся потусторонний, будто принадлежащий ребенку, голос. Кроуфорд мысленно перевел это: Папа, папа, позволь мне войти, здесь снаружи так темно и холодно!

Кроуфорд однажды уже видел эту маленькую девочку, парящую теперь в воздухе возле стеклянной двери, но теперь она была более полной. Ее глаза были яркими, а белая кожа вокруг рта и ладони, прижатые к стеклу, были запятнаны свежей алой кровью. Она смотрела в лицо Байрона и неожиданно страшно улыбнулась.

Кожа на лице Кроуфорда натянулась, обрисовав скулы, и лишь усилием воли он заставил себя стоять рядом с Джозефиной и не сбежать.

Байрон побелел, а его руки тряслись, но он тихо кивнул. ― Si, tesora, ti piglio dal freddo[332].

Не отрывая глаз от тела, бывшего когда-то его ребенком, он, повысив голос, сказал: ― Айкмэн ― Джозефина ― отправляйтесь наверх в ваши комнаты. Пожалуйста. Это касается только нас двоих.

Кроуфорд открыл было рот, чтобы возразить, но Джозефина схватила его руку. ― Так надо, ― прошептала она. ― Пойдем.

Они пересекли просторную комнату, направляясь к темному коридору, но прежде чем они завернули за угол, Кроуфорд оглянулся назад. Байрона душили рыдания, но пистолет в его руке больше не дрожал.

Они услышали выстрел, когда поднимались по лестнице, а через несколько минут, из окна комнаты Кроуфорда, увидели хромающую фигуру Байрона, ступающего по посеребренной лунным светом траве и несущего маленькое тело. Кроуфорд вспомнил, что видел в том направлении церковь, и с удивлением подумал, где же Байрон собирается найти там лопату.

― Он сказал, молодую особь можно убить этой пулей, ― торжественно промолвила Джозефина, расстегивая блузку. ― А она, определенно, была молодой. Она сложила блузку, стянула юбку, а затем забралась в кровать. Помнишь, что всегда говорила Клэр? Лунный свет высветил ее измученную улыбку. ― Что ж, больше она не вправе так говорить. В конце концов он кое-что сделал для Аллегры.

Спустя несколько прошедших в молчании минут все их существо пронизало отдаленное нечеловеческое пение, что, словно эхом, отражалось от небес и земли, охватывая их необъятной дрожью; неземной хор блистал, словно гобелен, сотканный из нескончаемо длящихся нот, и, хотя звуки были величественно печальными, они вызывали в Кроуфорде лишь благоговейный страх и смирение, так как, очевидно, не были рассчитаны на людские чувства.

На рассвете его разбудило мягкое покачивание. Несколько сонных мгновений он думал, что он на борту корабля. Затем он заметил цветы, подпрыгивающие в вазе на прикроватном столике, и вспомнил, что они были в доме Байрона, и сообразил, что это должно быть слабое землетрясение. Покачивание быстро затихло, и он снова провалился в сон.

 

ГЛАВА 16



Были же во дни оны на земле исполины…

— Бытие 6:4



Позже утром Кроуфорд и Джозефина были разбужены пронзительным голосом Шелли, доносящимся со двора ― когда Кроуфорд поднялся, отдернул занавески и выглянул наружу, он увидел, что Шелли руководил погрузкой багажа Хантов на крышу нанятого им экипажа, и, казалось, горел желанием как можно скорее отправиться в путь.

Байрон, тем временем, разгуливал взад вперед по длинным застывшим теням оливковых деревьев, что окружали пыльный двор виллы, и то, что он был на ногах в этот ранний час и даже не порывался посмотреть, как слуги крепили его багаж на специальной полке позади его наполеоновской кареты, заставило Кроуфорда сделать вывод, что поэт не ложился вовсе.

Густые, протянувшиеся по земле полосы создавали впечатление, что двор и не двор вовсе, а широкая лестница, как тот лестничный пролет, что он видел два года назад в Риме, из окна второго этажа в квартире Китса, и в голове мелькнула нездоровая мысль, «кто из собравшейся здесь компании держит путь наверх, а кто направляется вниз»? Байрон, пожалуй, вполне подходил на роль одного из тех бродяг, что просто стояли на одном месте посреди ступеней, дожидаясь, пока какой-нибудь турист заплатит им, чтобы они позировали для портрета ― какого же персонажа он мог бы олицетворять? Уж конечно не одного из святых.

Кроуфорд отворил окно и толкнул створки наружу, и ворвавшийся внутрь уже разогретый воздух донес запахи кофе и готовящейся где-то поблизости выпечки ― на которые не обращали никакого внимания все эти занятые внизу люди.

Кроуфорд и Джозефина оделись и спустились вниз, и так как они оставались в Ливорно и не спешили в Пизу, у них было вдоволь времени, чтобы воздать должное обильному импровизированному завтраку, который приготовили слуги Байрона.

Чуть позже Шелли отвел Кроуфорда в сторону и дал ему сотню фунтов. Кроуфорд взял деньги, но недоверчиво покосился на Шелли.

― Ты уверен, что хочешь отдать мне все это? ― спросил он.

Шелли моргнул, заметил банкноты в руке Кроуфорда, а затем покачал головой и потянулся за ними. ― Нет, я… я должен отдать это бедняге Ли Ханту ― или отослать обратно в Специю Мэри… я…

Кроуфорд оставил две десятифунтовые купюры и протянул оставшиеся назад. ― Спасибо Перси.

Шелли уставился на деньги, которые вернул ему Кроуфорд, кивнул и неуверенно улыбнулся, затем запихал их в карман и побрел прочь.

К восьми часам последние из детей Хантов были отловлены и погружены на борт нанятого экипажа ― в свой Байрон их не пустил ― а взрослые забрались кто в одну карету, кто в другую и заперли двери, а затем подвижной состав тронулся в путь, сопровождаемый едущими верхом слугами.

Уезжали, впрочем, не все слуги Байрона, и он распорядился, чтобы Кроуфорду и Джозефине разрешили взять на время запасную карету и пару лошадей для путешествия обратно в Ливорно. Однако, к тому времени как они наконец решились отправиться в путь, солнце начало столь основательно припекать пыльную дорогу, что они решили дождаться вечерней прохлады.

Кроуфорд вышел на затененный двор с парой книг Байрона и попробовал читать, но его постоянно отвлекала мысль о девочке, которую он видел здесь минувшей ночью. Он был уверен, что кровь на ее губах принадлежала Эдварду Вильямсу, и раздумывал, кому Эд будет жертвовать свою кровь теперь.

Джозефина провела большую часть дня лежа внизу ― сперва он подумал, что она задремала, но около полудня он заглянул ее проведать и заметил, что ее глаза были открыты, неутомимо смотря в потолок. Он вернулся обратно во двор и снова попробовал читать.

К западу от Монтенеро земля две или три мили наклонно сбегала вниз, стремясь к побережью Лигурийского моря, и, когда солнце опустилось к земле, темным силуэтом обрисовав остров Эльба, место ссылки Наполеона, Кроуфорд различил ритмичные песнопения, доносящиеся с дороги позади дома.

Он сунул за ремень один из пистолетов Байрона, и, прихрамывая, спустился по грязной дороге, чтобы узнать причину этих звуков, но обнаружил лишь дюжину крестьян и пару священников, стоящих вокруг повозки, в которую был запряжен изнуренного вида осел.

Священники нараспев произносили молитвы и окропляли сухую дорожную пыль святой водой, и Кроуфорд поначалу подумал, что это был какой-то местный ритуал, который не имел к нему никакого отношения; но затем из редкой толпы, сутулясь, выбрался древний старик с тростью и широко ему улыбнулся… и Кроуфорд понял, что пистолет ему здесь ничем не поможет.

― Они хорошо осведомлены, ― сказал де Лож на своем диком французском, ― об особенности того места, из которого вы недавно прибыли. Он махнул рукой на крестьян и священников. ― Портовенере, я имею в виду. Ты был бы изумлен, узнав, сколь долго оно носит это имя, и на сколь многих языках. Поэт четырнадцатого столетия Петрарка удостоил это место нескольких произведений, когда не воздыхал о недосягаемости своей возлюбленной Лауры.

Он рассмеялся и оглянулся на своих пасторальных[333] сопровождающих, затем снова покосился на Кроуфорда. ― Думаю, если произнести сейчас нужное слово, эти люди атакуют дом в тот же миг ― заметь, что некоторые из них при ножах, а тот джентльмен позади захватил с собой вилы. Английский лорд, который здесь гостил, Байрон, член общества Карбонариев, верно? Эти люди одобряют это, но теперь Байрон уехал, а в вас они чуют ― Силиконариев[334]. Он махнул тростью назад, вверх по дороге. ― Что скажешь, можем мы с тобой поговорить?

Кроуфорд подумал о Джозефине, оставшейся без присмотра в доме. ― Хорошо, ― сказал он с внезапно навалившейся усталостью. ― Скажи им, тем не менее, что я… скажи им, что я всадил гвоздь в mazze, ладно? Мы обойдемся без их… помощи. «Силиконарии, ― подумал он ― по-видимому, игра слов для silex, французского и латинского слова для кремния. Silex, silicis, silici[335]».

Де Лож снова засмеялся и обратился к священникам с быстрой фразой на итальянском. Те, казалось, немного расслабились, хотя и не перестали разбрызгивать святую воду.

Они направились вверх по крутой пыльной дороге, ведущей на немощеный внутренний двор. И пока они не слишком грациозно хромали к дому, де Лож время от времени поглядывал на Кроуфорда. Тени деревьев тянулись теперь к востоку, но исполосованный двор снова напомнил Кроуфорду гигантскую лестницу. Знать бы только, куда он направляется по ней сам.

― Ты развелся! ― воскликнул де Лож, когда они, наконец, достигли входной двери. ― Но та Венецианская попытка, которую четыре года назад предпринял один из твоих друзей, закончилась провалом ― так что ты, должно быть, забрался чертовски высоко в Альпы, я прав?

― Да, ответил Кроуфорд. ― С Байроном, в 1816. Он снова погряз в этом, в отличие от меня, так что мне не понятно, с чего бы твоим священникам восторгаться им и бояться меня.

― На самом деле, они и к Байрону не испытывают особо теплых чувств, но он богатый и влиятельный, а ты нет, и к тому же он многое делает для Карбонариев.

Де Лож покачал головой, и Кроуфорду почудилось, что в глазах древнего старика на миг вспыхнуло восхищение. ― Я никогда даже всерьез не рассматривал возможность отправиться в Альпы самому ― для меня это было бы слишком суровое испытание. К тому же оно, почти наверняка, повлекло бы мою гибель; или, что еще хуже, могло бы оставить меня искалеченным и неспособным попробовать что-нибудь еще. Он пожал плечами. ― Так что, почему бы просто не позволить подходящему человеку утопить меня в родных краях.

Кроуфорд постучал в дверь и смущенно направил разговор в сторону от того, как он не смог утопить старика шесть лет назад. ― Оно и впрямь чуть не стало смертельным. То путешествие в Альпы. Там были… удивительные создания в этих горах.

Де Лож согласно кивнул, принимая смену темы. ― И вы поднялись туда в 1816? Как раз в эти годы там переправлялся старик Вернер ― именно его прибытие в Венецию помешало плану, который твои друзья… и я… пытались осуществить там в 1818. Его присутствие в Швейцарии должно было переполошить местных жителей ― там наверняка наблюдалась определенная активность Карбонариев ― и проезжающее настолько близко ― здесь он использовал слово, которое Кроуфорд мог перевести только как оживляющее средоточие ― должно было привести этих древних созданий в чрезвычайное возбуждение тоже. Ты, случаем, не видел там Вернера? Думаю, он держался в стороне от самых высоких перевалов, так как определенно не жаждет развода, но ты мог мельком увидеть сопровождающий его отряд.

Кроуфорд собирался уже помотать головой, когда де Лож добавил: ― Он путешествовал запакованный в лед, под охраной Австрийских солдат.

И Кроуфорду пришло на ум, что он припоминает нечто подобное ― фургон, застрявший в грязи в вечерних сумерках, и Байрона, эксцентрично вскарабкавшегося на его станину, чтобы направлять усилия толкающих фургон людей.

― Может и видел, ― сказал он. ― Кто этот Вернер?

Де Лож не ответил, так как один из слуг Байрона, наконец, отворил дверь. Слуга с неприязнью уставился на де Ложа, но отступил в сторону, когда Кроуфорд сказал ему, что старик был его гостем ― хотя после этого откровения Кроуфорд и сам удостоился холодного повторно оценивающего взгляда.

― Я расскажу тебе о нем, ― сказал де Лож. ― Где мы можем поговорить?

Презрение во взгляде слуги только усилилось, когда он услышал бедственный французский де Ложа. ― Э..э, наверху, в нашей комнате, ― ответил Кроуфорд. ― Подожди здесь, пока я предупрежу мою… жену, мою теперешнюю жену, что мы поднимаемся.

Когда Кроуфорд вместе с де Ложем вернулся в спальню, Джозефина сидела на полу, и он не мог с уверенностью сказать, что мелькнуло в ее взгляде, когда она взглянула на невероятно древнего старика, очарование или отвращение, или и то и другое сразу; он видел, как работали ее сложенные на коленях руки, и знал, что она снова мысленно продирается сквозь дебри таблиц умножения.

Де Лож опустился в кресло возле окна и положил ноги на кровать. ― Ты спросил о Вернере, ― сказал он. ― Вернер ― это… можно сказать, главный монарх Габсбургов ― тайный, но вместе с тем абсолютный властитель австрийской империи. И он пребывает в этой должности уже очень давно ― он старше даже меня, на добрых четыре века. Он родился примерно в 1000 году нашей эры, в старинном замке Габсбург[336] на реке Аре[337], в швейцарском кантоне Аргау.

Кроуфорд стоял возле окна, смотря вниз на дорогу, где они оставили священников и крестьян, но резко обернулся, когда услышал имя кантона, и де Лож вопросительно поднял брови.

― Э-э, не бери в голову, ― сказал Кроуфорд. Он отвернулся обратно к окну, так как ему показалось, что он уловил какое-то движение на тенистой дороге. ― Слушай, я не особо любопытствую по поводу этого парня. Что ты…

― А должен бы, ― прервал его де Лож. ― Это человек ответственный за все наши злоключения. Он жаждал бессмертия, и он жил в Швейцарии, так что слышал немало историй о том, что Альпы являются цитаделью древних богов, сами, по сути, являясь этими древними богами, обращенными в камень изменившимся солнечным светом, но все еще живыми. Как-то ночью он вскарабкался в горы, тот молодой Фауст, которым он был, и умудрился пробудить горы настолько, чтобы поговорить с ними, и узнал о их народе, нефелимах, до-Адамовых вампирах, чьи окаменевшие тела все еще находят то там то здесь, дремлющие, словно семена в пустыне, дожидающиеся, когда пойдет животворящий дождь.

Де Лож вытянул свои иссохшие руки, разведя ладони примерно на фут. ― Они выглядят как маленькие статуи, ― сказал он. ― Маленькие окаменелые ребра какого-нибудь до-Адамового Адама, ожидающие, когда дыхание жизни снова их всколыхнет. Вернер нашел одну из них и хирургическим путем, используя также магию, поместил в свое тело, для того чтобы она могла пробудиться за его счет, так сказать, воспользовавшись его психическим кредитом. Он стал, таким образом, мостом, искусственным совмещением, своего рода представителем обеих рас одновременно, и теперь он ― вне сомнений ― все еще отчасти человек и оживленный нефелим сразу.

― Христос из старых богов, ― тихо сказала Джозефина по-французски. ― Своего рода искусственный спаситель-наоборот.[338] Ее руки безвольно лежали на коленях, словно даже таблицы умножения обманули ее ожидания.

Отстраненно Кроуфорд поразился, что она поняла речь старика, но его вниманием уже завладело нечто другое, и он отвернулся от окна, снова обратив лицо к де Ложу. ― Хирургическим путем, ― спросил он. ― Где он все это проделал? В Швейцарии, верно?

― Да, ― ответил старик. ― Ты что-то об этом знаешь?

Кроуфорд припомнил рукопись, про которую рассказывал Бойду шесть лет назад, то описание в Сборнике Менотти процедуры помещения статуи в человеческую брюшную полость. Как он тогда сказал Бойду, эта рукопись выжила лишь потому, что ее ошибочно занесли в каталог, как процедуру Кесарева сечения. ― Думаю, я читал хирургические записи об этом. Де Лож хотел было что-то сказать, но Кроуфорд призвал его к молчанию. ― Этот Вернер ― из Аргау! ― как он выглядит? Выглядит ли он… молодым? Здоровым?

Де Лож в изумлении посмотрел на него. ― Ты его видел, верно? Нет, он не молодой и не здоровый, хотя состояние его здоровья теперь, когда он в Венеции возле колонн Грай, весьма устойчиво. Он не может передвигаться, но он может проецировать себя в осязаемые образы, которых достаточно, чтобы поднять бокал вина или перелистывать страницы книги или отбрасывать плотные тени, если освещение не слишком яркое, и эти образы могут выглядеть настолько молодыми как он того пожелает. Хотя, он не может проецировать их очень далеко, не больше чем на несколько сотен ярдов от того места где находится его неимоверно древнее тело. А с 1818 этим местом является Дворец Дожей[339] на Пьяцца Сан Марко[340] в Венеции. Я думаю, единственная причина, по которой Австрийцы захватили Италию, чтобы он мог владеть колоннами Грай и жить в их консервирующей время ауре.

― Я встретил того, кто, по-видимому, был им ― одной из его проекций ― в кафе возле Большого Канала[341], ― задумчиво сказал Кроуфорд. ― Он не особо скрытничал ― сказал, что его зовут Вернер фон Аргау.

― Полагаю ему и не нужно скрываться, ― вставила Джозефина. ― Единственной вещью, которую он от тебя утаил, было ― дай ка подумать, то обстоятельство, что ты сам того не зная содействовал делу нефелимов, лучше чем любой Австриец.

― А также то, что лекарство, которое он мне для тебя дал, должно было тебя убить, ― сказал Кроуфорд.

― Конечно, должно было, ― сказал де Лож, столь энергично кивая, что Кроуфорд подумал, его источенная водой коряга-шея надломится. ― Австрийцы черпают свою власть из альянса, которым Вернер сковал себя с оживленным нефелимом, так что они делают все что могут, чтобы этот нефелим оставался счастливым ― а… бывшая жена этого молодого джентльмена, ― сказал он, указывая на Кроуфорда, ― была бы очень счастлива узнать о твоей смерти. Эти создания искренне нас любят, но они ужасно ревнивы.

В этот миг внизу на дороге показался свет факела, пробивающийся из-за деревьев, и Кроуфорд подумал было предупредить Джозефину; но затем решил, что слуги Байрона без сомнения управятся с любыми непрошеными гостями. Пистолет Байрона был все еще заткнут за его ремень, и он нервно его нащупал.

― Кто вы такой? ― спросила Джозефина. ― Откуда вы все это знаете?

Немыслимо древний старик усмехнулся, и его лицо отразило столько вызывающего отвращение знания, что Кроуфорду пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляд. ― Мое истинное имя Франсуа де Лож, ― хотя запомнили меня под другим. Я родился в тот год, когда Жанну д’Арк сожгли на костре, и был студентом Парижского Университета, когда меня угораздило влюбиться.

Он тихо засмеялся. ― Недалеко от Университета, ― продолжал он, ― перед домом некой Мадемуазель де Брюйер, стоял большой камень ― вы видели его, сэр, когда злоупотребили моим гостеприимством. Студенты университета, должно быть, чувствовали его… странность, так как среди них он был известен как Le Pet-au-Diable, Бздех Дьявола. Я же никогда не называл его так ― как-то ночью я увидел женщину, в которую он превратился, и я ее боготворил. Вы знаете, о чем я говорю.

Он улыбнулся этому воспоминанию. ― Кода мне было тридцать два, я оставил Париж и суетную толпу и много, много лет странствовал вместе с ней, был ее счастливым любимцем. Я был в кругу моей новой семьи, и я встретил других подобных мне ― в том числе и самого Вернера, человека, который снова представил друг другу наши два рода. Четверки и Двойки под пристальным взглядом вечных троек.

Кроуфорд сдвинул брови и оторвался от окна. ― Это ведь загадка, да? Та самая, которую нам загадал сфинкс на вершине горы Венгерн. Что она означает?

― Ты не знаешь? Де Лож удивленно покачал головой. ― И что же ты сделал, просто угадал правильный ответ? Ответ, который по легенде дал Эдип, здесь не годится ― легенда здесь довольно точна, но все же недостаточно.

Кроуфорд попытался припомнить, как дословно звучала та загадка. Кто ходил на четырех конечностях, когда солнечный свет еще не изменился, а теперь имеет две, но когда солнечный свет изменится вновь и свет уйдет, будет снабжен тремя? Я подумал, что эта загадка своеобразное… ритуальное требование вежливого признания. Так что вместо «человек» я сформулировал ответ более широкий, чтобы он включал также и нефелимов ― я сказал: «Разумная жизнь на земле».

Старик хмуро кивнул. ― Это была счастливая догадка. Тебе также повезло пройти мимо призрака, который охраняет преддверие, того самого, о котором Гёте упоминает в Фаусте. «В ней каждый видит первую любовь[342]», ― говорит Мефистофель Фаусту. На самом деле, этот фантом для каждого вторгшегося выглядит как человек, которого он любил, а затем самым безобразным образом предал.

Джозефина покраснела, но все же нашла в себе силы еле-еле улыбнуться. ― Так на что она ссылается? ― спросила она. ― Я имею в виду, загадка.

― На скелеты, ― ответил ей де Лож. ― Ваш друг Шелли знает об этом. Почитайте его Освобожденного Прометея; «Сфера, что словно многие тысячи сфер[343]»… Английский де Ложа был еще хуже, чем его французский, к которому он тотчас же милосердно вернулся. ― Материя, каждый клочок того, что составляет этот мир и нас самих, состоит из того, что древние Греки называли атомы ― это крошечные сферы, приводимые в движение той же самой силой, что заставляет молнию обрушиваться с небес на землю, а огни святого Эльма плясать на реях[344] кораблей.

«Тетушка Ворон, ― подумал Кроуфорд, ― превращающая в корабли-призраки остовы древних кораблей».

― Каждая из этих сфер это «многие тысячи сфер», ― продолжил де Лож, ― так как центральное ядро окружено крошечными частичками электричества, которые образуют явно разделенные сферы ― и число этих частичек электричества на внешней сфере атома определяет, с какими другими атомами этот атом может объединяться. Эти частички электричества, словно конечности, с помощью которых атом может ухватиться за другие атомы, и три вида атомов являются основой для трех видов скелетов. Даже дошедшие до нас легенды об Эдипе описывают это четыре-и-два-и-три как способы опоры.

Кроуфорд неуверенно кивнул. ― Так что это за виды скелетов?

― Ну, ― сказал де Лож, ― нефелимы, так сказать Силиконарии, были первой разумной расой, которую носила земля, детьми Лилит, исполинами, что жили на земле во дни оны, и их скелеты были сделаны из того же материала, что и их плоть ― вещества, лежащего в основе стекла, кварца и гранита. Атомы этого вещества имели во внешней сфере четыре частички электричества. Затем солнечный свет изменился и нефелимы обратились в камень и в своем роде исчезли из поля зрения грядущего.

― Человечество стало следующей формой разумной жизни, и наши скелеты сделаны из того же самого вещества, что и морские раковины, мел и известь. А базовый элемент всего этого имеет две частички электричества во внешней сфере.

― А ответ на эту загадку подразумевает, что после того как солнечный свет изменится снова и солнце погаснет, единственными оставшимися разумными существами будут те самые горы, древние боги, и ты уже видел вещество, из которого будут состоять их скелеты ― тот легкий металл из которого была сделана моя кухонная утварь, помнишь? Там, в моем маленьком домике-лодке в Карнак? Это самый распространенный метал на земле, как правило всегда присутствующий в глине и квасцах[345], и, конечно же, его атомы имеют во внешней сфере тройку электрических частиц.

Кроуфорд вспомнил, как увидел серебристый металл, обнаженный лавиной на склоне горы Венгерн ― проводник назвал его argent de l\'argile, глиняное серебро.

Затем его внимание снова переметнулось к огням на дороге. К ним приближалось множество факелов ― гораздо больше, чем могла нести группа, которую он видел чуть раньше, слуги Байрона не смогут сдержать такую толпу.

― Нужно убираться отсюда, ― поспешно сказал он Джозефине. ― На лестницу к черному ходу, нет времени собирать вещи. В этот миг он был особо признателен Шелли за его двадцать фунтов.

Глаза Джозефины широко распахнулись, когда он взглянула в окно, и она тотчас же двинулась к двери с Кроуфордом следующим за ней по пятам.

На лестнице Кроуфорд заметил, что де Лож следовал за ними. ― Может, отвлечешь эту шайку? ― сердито шепнул он старику. ― Они же вроде твои друзья.

― О нет, не друзья, уверяю тебя ― пропыхтел де Лож. ― Они меня убьют, но не тем способом, который мне нужен. Я иду с тобой.

Не было никакого шанса ускользнуть незамечеными через парадную дверь, поэтому Кроуфорд вывел их через черный ход и повел темнеющим полем, по которому прошлой ночью ступал Байрон с телом своей мертвой дочери на руках. Он был рад, что слуги Байрона не видели их бегства, так как их преданность вызывала у него теперь серьезные подозрения.

Их трио медленно двигалось сквозь сухую траву, стараясь не производить шум, способный навести на их след, и, в конечном счете, они обнаружили себя на ощупь пробирающимися через церковное кладбище, куда должно быть и направлялся Байрон. Небо было глубокого цвета индиго и неуклонно погружалось в темноту, но Кроуфорд различил маленький свеженасыпанный земляной холмик под оливковым деревом возле ограды кладбища. Он провел их еще несколько ярдов, а затем опустился на землю.

― Думаю, здесь нам ничего не грозит, ― тихо сказал он. ― В любом случае, это место ничем не хуже других. Не стоит вслепую шарить в темноте, когда преследователи знают тут все тропинки, к тому же они, скорее всего, не будут искать нас на освященной земле.

За время их долгой скрытной прогулки он кое-что вспомнил ― например, как Байрон опознал песню, которую Кроуфорд пел в Альпах, ту самую, которую он выучил у де Ложа, ― и был теперь уверен, что знает другое имя де Ложа, то самое, под которым, как он сказал, его запомнили.

― Итак, месье Вийон, ― прошептал Кроуфорд, когда они все уселись на все еще теплую, укрытую травой землю, ― значит, вы, намерены путешествовать вместе с нами?

Из темноты донесся тихий смех старика. ― А ты смышленый парень. Да, после того как ты очевидно поборол свое нежелание принимать участие в утоплениях, я хочу завербоваться в этот… последний круиз поэтов.

Кроуфорд понимал, о чем его просит старик, понимал он так же и то, что теперь, зная все то, что он знал, не сможет ему отказать. ― Ну, ― тихо сказал он, ― Шелли в любом случае не позволит тому английскому Юнге Чарльзу Вивьену отправиться вместе с ним ― ему такое крещение определенно ни к чему. Так что да ― не вижу причин, почему бы для вас не нашлось места на борту.



 

ГЛАВА 17



. . . Подводит тление итог его словам.

Вокруг разбитого гигантского остова

Пески бескрайние как прах струились там.

— Перси Биши Шелли[346]



Процессии священников и верующих в течение нескольких дней

шествовали мимо, вознося молитвы о дожде; но либо боги прогневались на них,

либо силы природы превосходят их власть.

— Дневник Эдвард Вильямса, последняя запись, 4 Июля 1822



Когда рассвет развеял темноту неба, видневшегося между деревьями и выстроенными в романском стиле строениями старой церкви, Кроуфорд, Джозефина и де Лож незаметно выбрались на дорогу и направились на север. Утренний воздух уже утратил мягкую ночную прохладу и был снова готов к дневной жаре.

С первыми лучами путешествующую троицу подобрал едущий на север фермерский фургон, и еще до того, как солнце осветило склоны возвышающейся над окружающим пейзажем горы Кверчолайа[347], они сошли на узкой улочке в юго-западном прибрежном районе Ливорно. Доки и проливы на порядочное расстояние протянулись от берега и были соединены сетью каналов, и Кроуфорд никак не мог отделаться от ощущения, что снова вернулся в Венецию.

Он знал, что Шелли будет ожидать встретить их в отеле Глоуб[348], но там же сейчас должен был находиться Эдвард Вильямс, и перспектива увидеть его снова, приводила его в трепет; так что он решил остановиться в альберго[349], прилепившемся к берегу одного из каналов. Хозяин гостиницы перекрестился, когда они вошли внутрь, но купюра в десять английских фунтов за неделю вперед поборола его дурные предчувствия, в чем бы они ни заключались.

Кроуфорду и Джозефине достались комнаты на первом этаже, с видом на канал, но де Лож настоял, чтобы его комната находилась прямо под самой крышей, несмотря на неудобство в виде ведущей туда узкой лестницы. ― Пусть даже через неделю мне суждено умереть, ― сказал он Кроуфорду, ― я буду верен привычке, оставлять между мной и землей как можно больше камня.

Кроуфорд всячески подчеркивал свое расположение к этому месту, восхваляя местные рестораны и знакомясь с соседями, но самому себе он признался, что просто надеется разминуться с Шелли и увильнуть от выполнения обещания, которое он дал ему… и несколькими годами ранее де Ложу.

Так что он пришел в смятение, когда ранним утром в понедельник восьмого Июля, на четвертый день их пребывания в Ливорно, де Лож, хромая, приблизился к столу уличной траттории, где они с Джозефиной поглощали минестроне[350] с фасолью, и сказал им: ― Я чувствую близнеца, симбионта[351], приближающегося по морю, и это, определенно, не старик Вернер. Время пришло ― пора.

Дон Жуан стоял в порту, а Шелли нашелся в отеле Глоуб, в залитом солнцем фойе. Он был загорелый и подтянутый, в двубортной матроской куртке, безукоризненно сидящих нанковых[352] брюках и черных ботинках, но его лицо под беспорядочно спутанными седеющими белокурыми волосами было безжизненным. У его ног стоял железный кейс с ручкой для переноски. Вильямс и Трелони были тут же ― Вильямс был бледным и измученным, а Трелони выглядел озабоченным.

Кроуфорд хромая направился к ним.

― Мы с юнгой Вивьеном, ― тихо доказывал Шелли, ― сами можем управиться с Дон Жуаном. И мы это сделаем. По складам, словно повторял это уже в тысячный раз, он добавил: ― Я просто хочу совершить это путешествие в одиночестве.

― Мне это не нравится, ― сказал Трелони. ― Я поплыву за тобой на Боливаре, и ты не сможешь мне помешать. Если вы попадете в беду, я, по крайней мере, смогу выудить вас двоих из воды.

Лицо Шелли на миг оживилось, когда он увидел Кроуфорда. ― А вот и ты, ― сказал Шелли, подхватывая железный кейс и направляясь к нему, чтобы пожать его руку. ― Я должен с тобой поговорить. Он отвел Кроуфорда по мощеному плиткой полу в дальний угол. Кроуфорд попытался начать первым, но Шелли его перебил.

― Слушай, ― сказал Шелли, пихая железный кейс в руки Кроуфорду, ― ты должен отправиться сейчас же. Я хочу отплыть сегодня после полудня, но ты к этому времени должен уже быть в Специи и все приготовить. К тому же погода здорово испортится ― я ждал этого ― и я не хочу, чтобы ты угодил в неприятности. Его улыбка была одновременно испуганной и горькой. ― Этот шторм уготован лишь мне.

― И юнге Вивьену, по-видимому, тоже, ― сердито сказал Кроуфорд, ставя кейс на пол. ― Или он не в счет? Я не позволю тебе…

― Ох, заткнись ради бога, конечно же, он не поедет. Я уже рассчитался с ним и сказал ему уехать из Ливорно. Нет, я отправляюсь один ― я и в одиночку смогу управиться с Дон Жуаном, по крайней мере, моих умений достанет, чтобы себя убить ― проблема лишь в том, что Трелони тоже об этом знает, и я боюсь, что он постарается мне помешать. К тому же он настаивает на том, чтобы меня сопровождать, так что я спрятал его портовые документы, и ему придется провести эту ночь здесь, нравится это ему или нет.

Затем Шелли полез под куртку и вытащил маленький пузырек с ярко красной кровью. ― Я собрал ее всего лишь час назад, ― сказал он, ― и добавил немного уксуса; я видел, повара так делают, чтобы она не свертывалась. Она будет моим доверенным представителем. А теперь запомни, кроме того чтобы служить моим представителем, она нужна также, чтобы дать мне знать, когда ты будешь готов ― так что помни, не выливай ее всю для приманки.

Подавляя рвотный позыв, Кроуфорд положил пузырек в карман пиджака; почему-то из всего того, что ему предстояло сделать сегодня, употребление крови Шелли страшило его больше всего. Он снова поднял кейс.

― Я привел тебе попутчика, ― срывающимся голосом сказал он. ― Человека, который хочет сопровождать тебя в твоем… круизе. Он махнул рукой де Ложу, который стоял возле входной двери и теперь хромающей походкой направился им навстречу, на его древнем лице застыла вызывающая отвращение ухмылка.

Шелли изумленно взглянул на старика, а затем в бешенстве повернулся к Кроуфорду. ― Ты что ничего не понял? Я не могу брать с собой пассажиров! Что этот отщепенец себе возом…

Кроуфорд перебил его: ― Перси Шелли, позволь представить тебе Франсуа Вийона.

Голос Шелли умолк, и несколько секунд Кроуфорд воочию видел, каких усилий ему стоило обдумать услышанное ― наконец Шелли улыбнулся, и в его улыбке скользнуло что-то от его былой живости. ― Не может быть? Поэт Вийон, тот самый? И он в нашей семье? И хочет… отправиться… со мной?

Кроуфорд кивнул. ― То самый, ― уныло промолвил он, ― и да, он хочет.

Де Лож к этому времени дохромал до них, и Шелли с почтением пожал его руку. ― Для меня будет честью, ― с расстановкой произнес он на современном французском, ― пригласить вас на борт.

Де Лож слегка склонил голову. ― Почту за честь, ― тихо сказал он на своем первобытном наречии, ― отправиться вместе с Персеем.

Шелли с удивлением присмотрелся к старику, затем взволнованно указал на него. ― Это ведь вы… вы были там в Венеции, верно? Когда мы были там с Байроном в восемнадцатом. Вы еще тогда также назвали меня Персеем.

― Потому что ты прибыл туда, чтобы вести дела с Грайями, ― сказал де Лож. ― А сегодня, храня верность данному тебе имени, собираешься сразить Медузу[353]! Он взглянул в окно на раскаленное небо. ― Похоже, день сегодня вполне подходящий, чтобы два обреченных человека могли немного поплавать.

Кроуфорд вскинул руку, призывая к молчанию, так как Эдвард Вильямс оставил Трелони и направился к ним.

Вильямс остановился возле Шелли. Ему, очевидно, стоило немалых усилий, находиться здесь на свету, но он ухитрился выдавить вымученную улыбку, пожимая руку Шелли.

― Я ― я поплыву с-с тобой, Перси, ― заикаясь, произнес он. ― Не пытайся отговорить меня. Она м-мертва, мертва совсем, Аллегра она… и я… думаю я смогу… продержаться… пока не наступит ночь, и не искать другую любовницу. Если я буду все это время думать о Джейн, и наших детях, то думаю я смогу. Его улыбка была отчаянной, но вместе с тем странным образом живой, и на краткий миг он напомнил Кроуфорду Китса, каким он встретил его в 1816-м в Лондоне.

― Эд, ― сказал Шелли, ― я не могу тебя взять. Отправляйся с Трелони на Боливаре, и…

Вильямс холодно улыбнулся. ― Это ведь… мне не поможет, так ведь? ― тихо сказал он. ― Боливар ведь не пойдет ко дну.

Несколько секунд Шелли всматривался в исхудавшее лицо своего друга, затем нежно и грустно улыбнулся в ответ. ― Ну, ― сказал он, ― еще раз все взвесив, думаю, что лучшего кормчего для этого путешествия мне не найти. Он обернулся к Кроуфорду и протянул руку. ― Ступай, ― сказал он. ― Сейчас, пока ты все еще можешь сделать это для нас всех.

Пожимая руку Шелли, Кроуфорд думал о том, как впервые увидел его шесть долгих лет назад лежащим без сознания на улице Женевы. Мысль о всех утратах, которые Шелли пережил с тех пор, о собственных седых волосах, хромоте и шрамах, и потерянном глазе и изувеченной руке Джозефины ― обо всех смертях и страданиях ― сдавила Кроуфорду горло, так что он никак не мог подобрать подходящих прощальных слов.

― Жаль, ― только и сумел сказать он, поднимая железный кейс, ― что мы так и не успели узнать друг друга получше.

Шелли улыбнулся, и когда Кроуфорд отпустил его руку, он еще больше привел свои волосы в беспорядок. ― Теперь уже едва ли остался кто-то, кого можно узнать ― так что отправляйся. Он потянулся и похлопал выступ на пиджаке Кроуфорда, где лежала склянка с кровью. ― Передай Мэри, что я… ее люблю.

Кроуфорд использовал часть оставшихся денег Шелли, чтобы нанять самое на его взгляд быстроходное судно, какое нашлось в порту, и когда они с Джозефиной поднялись на борт, и одномачтовый шлюп устремился на север, скользя по прозрачной голубой воде, он дохромал сквозь ветер, несущий мелкие брызги, на нос корабля и стоял, всматриваясь вперед, навстречу тому, что так или иначе должно было стать кульминацией последних шести лет его жизни.

Ему по прежнему было далеко до уверенности, что он сможет сделать то, что пообещал: выполнить процедуру, которая защитит Джозефину и заодно спасет Мэри и ее маленького сына ― но также лишит его всякой надежды на долгожительство, которым вот уже несколько столетий наслаждались де Лож и Вернер фон Аргау. Возможно, когда-нибудь он сможет снова стать заурядной жертвой, если сумеет найти хищника-нефелима, чтобы окунуться в его разрушительную страсть, но ему, безусловно, больше никогда не представится шанс снова вступить в семью.

Им-то легко было ждать от него такой жертвы. Де Лож уже прожил несколько веков безмятежной жизни; Шелли видел, как умерли почти все его дети, но все еще мог спасти оставшегося; а Джозефине никогда даже и не предлагали стать членом семьи.

Он достал пузырек с кровью Шелли из кармана и подумал, как легко было бы просто уронить его за борт, в океан.

Он бросил взгляд на Джозефину, которая, с закрытыми глазами, сидела позади, возле мачты, что-то проговаривая ― очевидно старую добрую таблицу умножения. Ее лоб блестел от пота. Он попытался увидеть в ней обузу, ненавистную ответственность, которую он случайно взвалил на себя, и что-то в бездонном небе, казалось, помогало ему в этих мыслях ― внезапно Джозефина стала казаться слишком материальной, слишком горячей и живой, слишком скоропортящейся, словно какая-нибудь снедь, выставленная на продажу на рынке на открытом воздухе, где приходится отгонять жужжащие полчища мух, чтобы увидеть, что перед тобой за товар, овощ или мясо.

Но, несмотря на то, что какая-то сила помогала ему видеть в ней недолговечный ядовитый плод ― словно гриб-дождевик, вырастающий поутру на лужайке, а на закате лопающийся, выпуская облако дыма ― что-то внутри него, что-то исполненное большей силы, заставляло видеть Джозефину в других обстоятельствах: он видел ее беспомощной в море, пока он, ничего не делая, глядел на нее сверху; пойманной в ловушку в горящем доме, пока он напивался поблизости; изуродованной в кровати, в которой он заснул и продолжал спать.

А затем он вспомнил, как она вытащила его и Байрона из пропасти на вершине Венгерн; и как она целовала его ртом, полным стекла и чеснока, на Римской улице; и вытащила его из моря и разминала его ногу своими измученными руками; а также вспомнил пляж, на котором они впервые предавались любви, в тот день, когда у Мэри случился выкидыш.

И несчастно положил пузырек обратно в карман.

Немногим позже, когда солнце перевалило за полдень, судно легло в дрейф и спустило паруса, и Кроуфорд и Джозефина, перебравшись через планшир, вброд направились к берегу, в нескольких сотнях ярдов к югу от Каза Магни; весь путь занял не больше пяти часов.

Солнце, словно застывшая на месте шаровая молния, ослепительно сияло в выжженном пурпурном небе.

― Она будет слабой, ― хрипло сказал Кроуфорд Джозефине, волоча палку по раскаленному белому песку, на котором он рисовал пентаграмму, ― так как сейчас день. Но она все равно придет, потому что будет думать, что Шелли и я в опасности, а она… Его горло судорожно сжалось, и он вынужден был остановиться, прежде чем продолжил… ― она любит нас. Он стянул пиджак, но по лицу все равно градом катился пот, насквозь пропитывая рубаху.

Джозефина ничего не ответила. Она стояла на вершине пляжного склона, у самой кромки деревьев, и Кроуфорду пришло на ум, что где-то поблизости было место, где они впервые познали друг друга. Впрочем, его мысли были сейчас от этого далеки.

Шагнув из пентаграммы, он поставил на песок взятый у Шелли железный кейс, и присел, чтобы его открыть. На мгновение вонь чеснока вытеснила соленые запахи моря, но даже после того, как налетевший ветерок унес прочь первый дурманящий выдох, зловоние раскачивалось в раскаленном воздухе словно пряди морских водорослей в водах прилива.

Он открыл маленькую банку, повернулся к пентаграмме и вытряхнул смесь древесных стружек, серебряных опилок и измельченного чеснока в четыре из пяти неглубоких желобка, оставив пустой линию, обращенную к морю. Затем поставил все еще открытую банку на песок рядом с ней. Наконец, он выпрямился и пристально вгляделся в западном направлении туда, где отделенные искрящейся голубой гладью залива высились горные пики Портовенере.

Он понимал, что готовится навсегда изменить свой мир, лишить его всего волшебства и предвкушения чего-то необычного, и того, что Шелли однажды в своей поэме назвал «неудержимое очарованье ужаса[354]».

― Прощай, ― подумал он.

― Приди, ― бесшумно позвал он.

Он беспощадно укусил палец и вытянул его над пентаграммой, так что быстрые капли крови упали на песок внутри; затем он достал из кармана пузырек, вытащил пробку и вылил половину его содержимого поверх своей крови. В стеклянном сосуде все еще оставалось на дюйм или около красной жидкости, и он обреченно глядел на нее в течение нескольких секунд, пытаясь набраться мужества, чтобы сделать то, что надлежало теперь сделать.

― Но смелости клинок об этот камень преткновенья заточи[355], ― прошептал он самому себе, а затем выпил кровь и зашвырнул опустевший пузырек в плещущееся неподалеку море.