— Ещё раз дёрнешься, пристрелю на месте, — свирепо заявляет пан Войцех.
— Нет-нет, дружище, — поправляю укоризненно, переводя дыхание — Он нам ещё кое-что должен сообщить. Уж так сразу и стрелять! Может быть, потом, после разговора…
— Ну, искалечу, — соглашается Каминский, принявший во внимание мои доводы.
Между тем Гилмор кое-как поднимается на ноги, растирая челюсть. Вероятно, короткое обсуждение трудных вариантов его дальнейшей судьбы возымело действие, — больше не дёргается. Понимает, что разговора не избежать. Но сначала ему предстоит выполнить небольшую формальность.
— Садитесь, — говорю я, указывая на туалетный столик мадемуазель Аглаи. — Напишете небольшой документ. Я продиктую.
Гилмор выдерживает паузу.
— Что за документ? — спрашивает хмуро.
Арсений о своем позоре узнал, разумеется, в тот же день. Однако раньше Насти – утром. Пришла сухая эсэмэска от Петра Саркисова: «Зайди на сайт газеты «Икс-Икс-Пресс». Не предвидя ничего дурного, Челышев не спеша заглянул в Сеть, посмотрел почту, затем заглянул на сайт xxpress.ru – и… И чуть не умер от стыда.
— Обязательство сотрудничать с министерством внутренних дел Франции.
В глазах у Каминского вспыхивает безграничное изумление. Для него это неожиданность. Он не понимает, какая связь существует между эмигрантом-поляком в моём лице и французским министерством, да ещё столь серьёзным.
А просмотрел фотки, прочитал текст – и едва не взорвался от ярости и на самого себя: «Безумец! Идиот! Сладострастник! Провели тебя на мякине! Господи! Да я школьником, студентом на такую туфту не покупался: помочь с рефератом, книжку подписать! Совсем на старости лет из ума выжил!» И на девку: «Сволочь! Проститутка! Подставщица!»
Гилмор поражён не меньше.
По интерьеру он узнал квартиру девчонки в Измайлове. «Какая мерзость! Наверняка знала о камере – и позировала. Шлюха! Гадина!» Он готов был голову оторвать этой Аленке (или как там ее по-настоящему зовут?). Бросился ей звонить – однако не тут-то было, телефон, естественно, оказался заблокирован. Метнулся было одеваться, нестись в Измайлово (адрес запомнил): объясняться, наезжать, избить, убить!.. Но потом подумал: «Наверняка этой твари нет дома. А будет – не откроет. Или, что скорее всего, она уже съехала из нехорошей квартиры».
— Так вы работаете на французов? — спрашивает недоверчиво.
— А что вас удивляет? — отвечаю вопросом на вопрос.
Когда гнев, стыд и ненависть немного улеглись и к Челышеву вернулась способность соображать, он задумался: «Кто она? И почему на меня вдруг вышла? Ищущая славы журналистка? Но ведь она появилась в моей жизни еще до объявления кандидатов на «Оскар». А я тогда был, прямо скажем, никому не интересен. И потом: я ведь сам к ней подошел. И что ей надо от Николеньки? Или все произошедшее – случайность? И девушка просто, допустим, записывала всех – для собственного развлечения? Для какого-нибудь порнобизнеса? А потом возникла оказия продать меня – она и продала?»
Англичанин качает головой.
Все время, пока Арсений знакомился с новостями печати, а потом осмыслял их, трезвонили оба телефона – и мобильный, и домашний. «А ведь звонков, пожалуй, сегодня больше, чем в тот день, когда меня на «Оскар» выдвинули, – горько думал он. – Шакалы, гиены. Ловят кайф от моего падения. Злорадствуют». Трубки он не брал – откликнулся только на звонок Саркисова.
— Я был уверен, что меня посетили русские агенты, — признаётся он.
– Ну, насладился? – спросил коллега угрюмо.
— С чего такая уверенность?
– Еще как.
— Судя по вашим помощникам, вы и есть тот человек, который организовал провокацию с деньгами, — говорит Гилмор вполне логично. — А кому тот скандал может быть нужен, кроме русских? Кто ещё противодействует польской эмиграции? И при чём тут Франция?
Я качаю головой.
– Что ж ты, бл…ь, совсем не умеешь своего дружка в штанах держать? – Арсений первый раз слышал от своего всегда выдержанного, аристократичного приятеля нецензурное слово.
— Зарубите на носу: не всё в политике и разведке подчиняется формальной логике, — чеканю жёстко. — Кто, что, зачем… Не вашего ума дело. Ваше дело сесть за стол и написать обязательство сотрудничать. Будете работать со мной и получать за это деньги.
– Тебе-то что за дело! – огрызнулся он.
При слове «деньги» во взгляде Гилмора появляется оттенок интереса. Деваться ему, в сущности, некуда, так хоть шерсти клок… Однако согласиться сразу не позволяет гордость джентльмена. А джентльмены — это такие английские шляхтичи.
— Ничего писать я не буду, — заявляет он с вызовом и даже расправляет плечи.
– Да мне-то фиолетово, я не комиссия по нравственности, не партбюро и не твоя жена – ты ведь женат, да? Просто знаешь, как американцы на политкорректности свихнуты. И они эту историю, увидишь, раздуют! А шумиха на эту тему очень даже запросто может нам «Оскара» стоить!
Ожидаемо. Смотрю на него с улыбкой, и улыбка та полна сострадания. Смотрю долго, пока Гилмор не опускает глаза.
— Не хотите и не надо, — говорю наконец покладисто, прерывая молчание. — Но имейте в виду, что уговаривать вас я не буду. Нет времени, да и с какой стати? Не настолько вы важная птица, чтобы сидеть тут до утра. Поэтому даю три минуты и жду вашего решения. Либо пишете документ, и мы работаем, либо получаете пулю в лоб… А полиция пусть потом ломает голову. Мало ли кого убивают при ограблении дома?
– Перестань, Петя. И так тошно.
По-моему, я предельно доходчив. Подкрепляя сказанное, демонстративно достаю часы и щёлкаю крышкой. На лбу англичанина выступает пот, который он машинально вытирает рукавом рубашки.
– Было б тошно – ты бы этот рвотный порошок в чужой постели не принимал. А подумал бы сначала.
— А с девушкой что? — озабоченно подаёт голос Каминский. — Если этого уберём, то и её придётся…
Пан Войцех умница. И профессиональный драматург не придумал бы репризу, более актуальную в нашей ситуации.
Не дав себе труд выслушать его оправдания, Саркисов отбился, а раздосадованный, уязвленный в самое сердце Челышев засветил трубкой своего телефона в стену. Крак! Посыпались панельки, батарейка, отлетел корпус.
— Придётся, — соглашаюсь я. — Жаль, конечно, такую красоту, но ведь свидетельница…
А когда он сорвал, наконец, злость на безвинном аппарате, стыд и ненависть отступили. Им овладели глубочайшая апатия и разочарование. От радостного подъема, который начался после оглашения оскаровских номинантов, не осталось следа.
Пока мы перебрасываемся кровожадными репликами, Гилмор принимает решение. То ли, поверив в серьёзность наших намерений, пожалел себя и женщину, то ли просто не хочет играть в героя, — это уже детали. Главное, что решение правильное.
— Диктуйте, — говорит коротко и садится за столик.
Арсений бросился навзничь на тахту. «Как я теперь на улицу-то выходить буду? Знакомым в лицо смотреть? С Настенькой объясняться? А с сыном? Умереть, – обреченно подумал он, – и то, наверное, приятней, чем такой позор».
Достаю из внутреннего кармана куртки заготовленный лист бумаги, карандаш и передаю англичанину. Под мою диктовку тот принимается писать. Документ как документ. Расписка в предательстве. Ибо как ещё назвать обязательство сообщать полицейскому министерству о деятельности английской разведки на территории Франции? К тому же за вознаграждение?
* * *
— Замечательно, — говорю я, забирая документ после того, как англичанин ставит число и подпись. — Отныне мы с вами в одной лодке.
Подошли выходные, и в пятницу Настя решила скрыться от череды напастей на даче. Спрятаться, отлежаться, отоспаться. Тем более что и чувствовать себя стала плохо. Вялость какая-то подступала, тошнота, температура тридцать семь с копейками. Непонятно: то ли переутомилась, то ли перенервничала с пожаром, а потом со скотиной Челышевым. Да и погода не радовала. Зима снова выпала суровой, морозы стояли трескучие, ночью обещали до минус тридцати. Надо бы проверить, как собственные инженерные системы за городом работают. Не замерзла ли вода в водопроводе, не потух ли котел, не разморозился дом?
Хмурое выражение лица Гилмора ясно показывает, что от такой перспективы он не в восторге. Но тут уж деваться некуда.
— А теперь, мистер Гилмор, я жду подробного рассказа о вашей работе с польской эмиграцией, — напоминаю, вновь усаживаясь на кровать и жестом приглашая англичанина последовать моему примеру. — Цели, задачи, формы взаимодействия… Предупреждаю: я человек любопытный, интересуюсь всем, вплоть до подробностей. Да! Имейте в виду, что я уже многое знаю, так что обмануть не пытайтесь.
По поводу собственной дачи Анастасия Эдуардовна часто думала: сапожник без сапог. В самом деле, она для посторонних десятки загородных коттеджей возвела-перестроила. А у самой дом позорный, времен перестройки и всеобщего дефицита, из случайных материалов кое-как сляпанный. Все руки до него не доходили, главное, конечно, денег не было, чтобы тянуть еще и стройку. И смелости не хватало ввязаться в нее.
Рассказ Гилмора, в сущности, интересен лишь деталями. Канва мне уже известна. Гилмор подтверждает, что полковника Заливского с его планом нашли англичане и свели с Лелевелем. Они же дают деньги и контролируют организацию восстания.
Дом в семье появился, когда погибли дед с бабкой. Госдачу, разумеется, после смерти номенклатурного деда тут же отобрали. Однако мать, Ирина Егоровна, привыкла лето проводить на природе, слушать птичек, дышать чистым воздухом. И она со свойственной ей энергией в конце восьмидесятых принялась решать вопрос. Прикупила участок в двадцати километрах (сейчас оказалось – понтовый район, Дмитровское направление). Начала всеми силами строить. Для возведения частной собственности время было самое неподходящее. Царил дефицит всего и вся. Ни кирпичей, ни стекла, ни вагонки, ни гвоздей. Правдами-неправдами Ирина Егоровна урывала фонды, скупала у несунов украденное на стройках народного хозяйства, находила мастеров. Самолично в лес выезжала, руководила порубкой елей и последующей распилкой их на доски – которые пошли в итоге на обшивку дома и на лестницу.
— Интересно, — замечаю я. — Но вот чего не возьму в толк: чем ваши повстанцы собираются воевать? Прокламациями пана Кремповецкого? Предположим, оружие и амуницию можно закупить во Франции и Бельгии. Но как вы намерены переправить всё это хозяйство в Царство Польское? С боем прорываться через границу?
— Никто никуда прорываться не будет, — поясняет англичанин. — Границу наши люди пересекут налегке, в разных местах, небольшими группами. Оружие будет ждать их на месте.
Пыталась она и дочку, и зятя к дачной деятельности привлечь. Однако у Насти была мощная отмазка: сначала беременность, потом Николенька маленький. А на Эжена вообще где сядешь, там и слезешь. Он хозяйственные хлопоты терпеть не мог, к тому же вечно мотался в загранкомандировки. В итоге мать почти все построила сама: нанимала и жучила строителей, экскаваторы и краны за бутылку пригоняла, стройматериалы лично на «МАЗах» доставляла. И дом получился, по меркам распадавшегося социализма, на загляденье. А по нынешним стандартам – ужас.
— Как так?
Оказывается, в рамках плана предусмотрена система опорных точек — шляхетских поместий. Несколько десятков патриотически настроенных шляхтичей, с которыми через «народных мстителей» уже установлена связь, изъявили желание примкнуть к повстанцам. Задача ясновельможных панов — аккуратно закупить в Польше как можно больше оружия и спрятать его в своих поместьях. В нужный час мятежники получат ружья, патроны, сабли и всё остальное. А сами поместья будут служить такими, что ли, базами, где можно отсидеться, запастись провиантом, залечить раны.
Зато столько с ним связано! Настя там с маленьким Николенькой всегда лето проводила. Они туда порой с Сенечкой сбегали – когда тот вернулся из лагеря и они во второй раз сошлись. Именно там они свой медовый месяц провели, ни денег, ни возможностей поехать куда-либо не было. Женились двадцать пятого декабря, в последний день СССР. И просидели втроем с маленьким Ником на даче все Новогодье – самый перелом эпох, шел январь девяносто второго. Вернулись уже в другую Москву, где на прилавках начали появляться товары, хлеб стал вдруг стоить восемнадцать рублей, а от «Детского мира» до Большого театра стояла шеренга людей: продавали с рук все: от китайских пуховиков до аспирина и сухого молока из западной гуманитарной помощи.
Что ж, разумно. Однако есть обстоятельство, которое меня смущает. Излагая свой план во время встречи в кабинете Лелевеля, полковник Заливский о шляхтичах-соучастниках не сказал ни слова. А на вопрос, где повстанцы возьмут оружие, туманно ответил, что вопрос будет решаться на месте. Лелевель при этом кивнул с видом человека, знающего больше, чем сказано вслух. Что за недомолвки в узком кругу наиболее близких соратников? Не доверяет членам малого совета? Обидно… Впрочем, тогда мне сразу показалось, что полковник чего-то не договаривает.
Казалось бы, тяжелейшие времена! А вспоминаются тепло. Плохое забылось. И трудности тоже. Зато они были молодые. А Николенька маленький, и нуждался в ней, и любил ее больше всех на свете. И Арсений любил ее – так что искры от соприкосновения сыпались и они еле могли дождаться, когда сына уложат. (А теперь, вишь, Сеньку на молоденьких потянуло, бес в ребро, седой кобель!) И мама, Ирина Егоровна, тогда была молодая и крепкая духом после того, как они с Сеней ее от рака спасли. А внезапно нагрянувший капитализм манил обманками: все умелые и разворотливые, уверял, скоро разбогатеют…
С оружием теперь ясно. Однако это не всё. Продолжаю задавать Гилмору вопросы и постепенно убеждаюсь, что план Заливского намного глубже и остроумнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Нам действительно многое не сказали. Не сказали главное…
Вот по поводу этого «главного» я расспрашиваю Гилмора особенно подробно, пока он не удовлетворяет моё любопытство сполна.
Предаваясь воспоминаниям, Настя доехала до дачи. Оставила свой «Лексус» во дворе. И впрямь все здесь, на ее участке, стало до ужаса старым. Яблони давно пора обрезать. Ель (они двадцать лет назад посадили ее вдвоем с маленьким сыном, чтоб к Новому году наряжать) разрослась, ветвями в окна тычется. А в доме – все с бору по сосенке. Входные двери некогда были украдены матерью на стройке за пару боттлов. Облезлая, щелястая лестница скрипит под ногами. В окна задувают ледяные струйки морозного воздуха. «Нет, надо взяться и привести дом в порядок, – в который раз пообещала себе Настя. – А точнее, снести его вместе со всей ностальгией и построить новый, современный».
— Браво, мистер Гилмор, — говорю искренне. — Придумано хорошо. Ваша работа?
Англичанин пожимает плечами.
— Моя, конечно, — говорит кисло. — Заливский авантюрист и намерен действовать по принципу Наполеона: надо ввязаться в драку, а там будет видно. Мы так не работаем. Всё должно быть продумано и организовано до мелочей.
На даче ей стало легче. Чистый воздух омыл легкие. Груз проблем и горестей: пожар, безденежье, позорная измена Челышева – перестал давить на плечи, словно съежился. Даже тошнить вроде перестало и головокружение прошло. Однако сильнейшая слабость оставалась.
— И оплачено до пенса?
Анастасия Эдуардовна вошла в дом. Слава Богу, внутри тепло и сухо. Водопровод не промерз, и котел исправно фырчал, включаясь в нужное время.
— А без этого никакого дела вообще не будет…
В холодильнике нашлись морковка, яблоко, майонез. Преодолевая чудовищную усталость и безразличие, она сделала себе салатик на скорую руку. Подумала: может, поможет пара глотков алкоголя? Плеснула себе вискаря из давно откупоренной бутылки. Выпила – и сразу ею овладела такая сонливость, что Настя поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, машинально разделась и провалилась в легкий дачный сон без сновидений.
Ну, что ж, на сегодня хватит. Я узнал то, что мне нужно, и теперь предстоит решить, что с этими сведениями делать. Остаётся уточнить последнее обстоятельство.
* * *
— Кто в комитете Лелевеля координирует всю работу и ведёт главные направления — оружие и так далее? — спрашиваю напоследок, хотя ответ приблизительно ясен. — Сам профессор?
Пробуждение – второй раз на неделе! – оказалось ужасным. Настя проснулась от холода. И еще – от посвиста ветра.
— Второстепенные дела поручены членам малого совета, — уточняет Гилмор. — Да они многого и не знают. А всё основное взял на себя помощник Лелевеля некто Цешковский.
— Что он, на ваш взгляд, собой представляет? — интересуюсь как бы между прочим.
— Человек он незаурядный, — отвечает Гилмор, помедлив. — Очень сильный, энергичный, хорошо соображает. С делом вполне справляется. И в то же время чувствуется в нём что-то тёмное, даже опасное. С таким лучше не враждовать.
Глянула на часы: восемь утра. За окном чернота ночи нехотя превращалась в синеву. И похолодало страшно. Неужели погас-таки котел?
— Вот как?
— Он из повстанцев, и полагаю, что, прежде чем попасть в Париж, пролил в Польше немало русской крови.
Настя вылезла из-под одеяла на холод, накинула халат. Ледяным сквозняком ощутимо тянуло снизу.
Переглядываемся с паном Войцехом. Пролил! И не только русскую… В проницательности Гилмору не откажешь.
Она спустилась по лестнице. Боже ж ты мой! Окно у входной двери разбито. На полу – осколки и снег. И нигде нет ее сумочки. А она хорошо помнила, как бросила ее на банкетке прямо в коридоре, так устала, что даже не захватила ее, по обыкновению, с собой в спальню. Может быть, она на кухне? Нет. И недопитая бутылка виски исчезла. Сознание отказывалось принимать неизбежное, а взгляд уже упал за окно. «Лексуса» на площадке не было. Въездные ворота открыты, чуть поскрипывают от ветра.
Поднимаюсь и делаю знак Каминскому. Выйдя из спальни, тот возвращается с мадемуазель Аглаей и Жаком. Женщина бросается любовнику на шею с отчаянным возгласом, словно не видела его год, причём всё это время тот провёл на передовой под вражескими пулями.
— На сегодня всё, мистер Гилмор, — говорю англичанину. — О месте и времени следующей встречи извещу вас отдельно… Да! Не забудьте объяснить мадемуазель Аглае, что в ваших интересах о нашем визите не распространяться.
Черт. Сколько можно. Если сейчас дать волю эмоциям, то они захлестнут, парализуют: она, блин, сама подарила грабителям и ключи, и документы на машину! Исчезла сумочка – а там паспорт, кредитные карты – в том числе корпоративная. Она осталась без всего: без машины, документов, ключей от квартиры, телефона!.. Настя сделала усилие, чтобы мозг заработал холодно и рассудочно. Значит, ночью, воспользовавшись тем, что она крепчайшим образом спала в комнате наверху, грабитель (или грабители) разбили окно в доме и тут же наткнулись на нечаянный подарок – ее сумку. Достали оттуда ключи от машины и преспокойненько на ней уехали. Мерзавцы. Уроды.
Вот теперь, кажется, всё и можно удалиться. Но англичанин поднимает руку.
— Мы говорили о деньгах, — напоминает он твёрдо.
Стараясь не поддаваться гневу и унынию, Капитонова прикинула план действий. Пошагово. Прежде всего, звонить в банк, блокировать карты. Потом – в местное отделение милиции. (Черт! Как не хочется! Второй раз на неделе объясняться с ментами! Не слишком ли часто?!) Потом искать стекольщика, срочно менять стекло в прихожей (а не то и впрямь дом заморозится). Договориться заплатить потом. А затем – мчаться домой в Москву, покупать и ставить новый замок в квартире.
— Ах да, — спохватываюсь я и лезу в карман. — Вот ваш бумажник, мистер Гилмор. Визитки, документы, деньги — всё на месте. Здесь пятьсот франков.
Англичанин хмуро вертит в руках бумажник.
Потом она сказала себе: стоп. Разорваться я не могу. На даче придется провести как минимум полдня, со всеми показаниями и стекольщиками. К тому же ключей от московской квартиры теперь у нее нет. Значит, нужна срочная помощь. В конце концов, возле меня есть мужчины.
— Вы считаете, что расплатиться со мной моими же деньгами — это корректно?
Минуту она прикидывала: Николенька или Арсений? Ключи от жилья на «Тульской» есть у обоих. Сын, конечно, все сделает, если мама попросит. Но ему, только вступающему в жизнь, слишком многое будет невдомек: где и какой замок выбрать, где и почем ангажировать слесаря. Потом подумала: Сенька все-таки ей как-никак законный супруг. Вот пусть и занимается настоящими мужскими проблемами, а не тешит свою увядающую мужественность в объятиях продажной и бесстыдной молодухи.
С удивлением смотрю на Гилмора. Это у него такой английский юмор? Или банальная человеческая жажда денег, перед которой дуло пистолета — пустяк?
Слава Богу, на даче имелся стационарный подмосковный телефон: прощальный подарок бывшей номенклатурщице Ирине Егоровне Капитоновой от уходящего в вечность социализма. Настя набрала домашний номер Арсения.
Надо бы Гилмору вести себя скромнее. Его стараниями Польша рискует умыться кровью. За это англичанина можно и нужно пристрелить, но я оставляю ему жизнь. А он, похоже, мою доброту не ценит. Больше того, пытается торговаться… Жадность! И чем в этом смысле джентльмен лучше нищебродов, лихорадочно собирающих в дорожной грязи разбросанные Каминским и Жаком банкноты?
Впрочем, если я всё это скажу англичанину, тот, пожалуй, обидится. А обижать завербованного агента нельзя. Предатель — существо ранимое.
— Кроме того, мы не оговорили суммы, которые мне будут причитаться за предоставление интересующих сведений, — не унимается Гилмор.
– Слушаю. – Голос мужа звучал тихо, устало, грустно. В первый момент Насте даже жалко его стало.
Ну, это уже чересчур! Ему ещё и таксу подавай…
– Не спишь?
— Ещё успеем оговорить, мистер Гилмор, — говорю добродушно, поправляя маску. Надеюсь, она скрывает презрение, которое сейчас я испытываю к англичанину. — А для первого раза достаточно.
— Но я бы хотел…
— Впрочем, извольте, добавлю.
– Какой уж тут сон.
С этими словами, бросив на постель бесценное и злополучное (кому как) письмо мадемуазель Аглаи, наконец покидаю надоевшую спальню.
Настя отогнала жалость: еще не хватало сочувствовать мужу, что его проститутка подставила! Она сразу заговорила по-деловому. Сначала обрисовала бедственную ситуацию, потом изложила просьбу. Голос ее звучал спокойно и сухо: ни дать ни взять начальница диктует ординарцу список хозяйственных проблем.
На площади Бово, прямо напротив Елисейского дворца, расположился массивный трёхэтажный особняк, знакомый всему Парижу. Его занимало министерство внутренних дел Французского королевства. Солидные серые камни здания исподволь внушали мысль о силе и строгости учреждения-хозяина.
– Конечно, Настя, сейчас же поеду и все сделаю, – откликнулся супруг. – Еще какая-то помощь нужна?
Самое грозное из всех ведомств имело весьма широкие полномочия. Национальная полиция и жандармерия были его подразделениями. Выдачей разнообразных документов занималось именно оно. Руководители региональных департаментов напрямую подчинялись министру. Вопросы государственной безопасности решались тут же, на площади Бово.
– Обойдусь.
Особняк был обнесён кованой изгородью, на которой висел ведомственный почтовый ящик для обращений. Каждый француз имел право опустить в него своё письмо любого содержания, подписанное или не подписанное. И надо сказать, что ящик никогда не пустовал. Чего только не было в обращениях, адресованных, как правило, напрямую министру! Жалобы на нерадивых полицейских, кляузы на хулиганящих соседей, требования найти управу на уголовников, доносы на чиновников-взяточников… Разбирая почту, секретарь министра намётанным глазом с ходу определял подходящее место для письма — мусорную корзину или папку для доклада. Первых было намного больше.
Сеня приободрился: понял, что жена не станет его стыдить, воспитывать или упрекать. И еще ему было приятно, что он хоть кому-то сейчас нужен. Может услужить жене, перед которой столь сильно провинился.
Письмо в узком конверте цвета беж, написанное твёрдым мужским почерком, секретарь, поколебавшись, сразу положил на стол министру.
Тьер, поглощённый чтением доклада из префектуры департамента Гар, с некоторым недоумением взглянул на секретаря поверх очков.
– Меня в квартире не дожидайся, я буду поздно, – скомандовала напоследок Настя. – Новые ключи для меня и для Николеньки оставишь у консьержки. – Секунду подумала и добавила: – Один можешь взять, как и раньше, себе. Вдруг когда-нибудь опять понадобится.
— Что это, Фонтанель?
– Хорошо, Настенька.
— Письмо из сегодняшней почты, мсье министр, — бесстрастно доложил секретарь.
Голос мужа звучал виновато, и она подумала, что, когда мужик испытывает чувство вины, им гораздо легче управлять. Не потому ли множество русских женщин терпят пьянство супругов? Если б мужья покончили с выпивкой, они стали бы гораздо менее управляемыми.
— Разве нельзя было доложить его позже? — поинтересовался Тьер слегка раздражённо.
* * *
— Прошу извинить, если ошибаюсь, но мне показалось, что оно заслуживает особого внимания.
Ночевала Настя в московской квартире. Грустно иронизировала над собой: да-а, съездила на дачу, называется. Развеялась.
Министры менялись довольно часто, но не один из них не пренебрегал мнением секретаря, служившего ещё со времён Людовика Восемнадцатого. Знали, что на опыт и добросовестность этого пожилого, сгорбленного человека, всегда одетого в тёмное, положиться можно всецело. Поэтому Тьер отложил доклад префекта и взял письмо. Развернул. Быстро прочитал короткий текст. Прищурившись и перечитав ещё раз, ненадолго задумался.
Арсений все исполнил в точности: сменил замок, оставил ключи консьержке и безмолвно отвалил, даже пару слов в записке не черкнул.
— А ведь вы, пожалуй, правы, Фонтанель, — сказал со вздохом. (Секретарь наклонил голову.) — Письмо прелюбопытное… Знаете, что? Вызовите Шаброля. Пусть придёт сейчас же.
Помощник министра Шаброль явился незамедлительно. В полицейских делах он был правой рукой Тьера и пользовался его полным доверием.
Капитонова позвонила сыну, пожалилась на свою судьбину – и тот («хорошо мы все-таки его воспитали») сорвался после работы, приехал с тортом. Излучал уверенность и оптимизм. Всячески развлекал маму. Тему отца-гуляки языки у обоих обсудить не повернулись – хотя, признаться, чесались.
— Вот, ознакомьтесь-ка, — произнёс Тьер без предисловий и протянул письмо.
Ночевать Николенька отбыл к себе на Липецкую – хоть Настя его и оставляла, соблазняя блинчиками поутру. Она осталась одна и все отодвигала от себя мысли: что происходит? Почему ей в последнее время столь фатально не везет? Муж прилюдно изменил. Сожгли объект. Украли машину. Сколько можно?! Или черная полоса будет продолжаться? И ей надо ждать новой беды?
— Неожиданно… — минуту спустя протянул Шаброль, озадаченно возвращая бумагу министру.
Для такой реплики текст письма давал все основания…
На следующее утро, в воскресенье, вдруг позвонил Эжен. Нет, утешать не стал – да и не знал, наверное, ничего о ее злоключениях. Не пытался также злорадствовать по поводу столь очевидного афронта ее формального супруга. Голос Сологуба звучал устало и отчужденно.
«Уважаемый мсье Тьер! — писал неизвестный автор. — Вы, разумеется, знаете о недавнем происшествии на улице Капуцинок, о котором писали все парижские газеты. Нападение на английского дипломата Гилмора; изъятие у него крупной суммы денег, тут же разбросанных по мостовой; неожиданное появление на месте происшествия одного из лидеров польской политической эмиграции Лелевеля…
– Надо увидеться. Срочно.
К вам обращается тот, кто организовал это происшествие. Возможно, Вам интересны мотивы моих странных на первый взгляд действий. Я готов пояснить их Вашему доверенному представителю при личной встрече. Поясню также, чем опасен для интересов Французского королевства союз английской тайной службы и польской эмиграции. А такой союз реально существует, и я могу это доказать. И, наконец, хотел бы сделать предложение, интересное как для Вас, так и для сообщества, которое я представляю.
Если моё предложение о встрече принимается, я буду ждать Вашего представителя двадцатого декабря, в шесть часов вечера, у входа в кафе “Лихой гусар”, что на улице Монмартр. Он должен быть один. Пусть держит в левой руке книгу — любой роман Виктора Гюго. Мой помощник встретит его и препроводит к месту нашей встречи.
– Я не могу, Эж…
Прощайте, мсье. Надеюсь, что встреча состоится. Она обещает стать взаимовыгодной».
– Тихо, без имен, – перебил ее первый муж.
Письмо, разумеется, было не подписано.
— Что вы думаете по этому поводу, Шаброль? — спросил Тьер, откидываясь на спинку стула.
– У меня другие планы, – терпеливо сказала она. Физически ей стало немного легче по сравнению с пятницей. Однако чувствовала себя Настя по-прежнему не в своей тарелке.
— Пока я думаю только об одном, господин министр. До назначенной встречи осталось три дня, и за это время предстоит решить, надо ли на неё соглашаться.
– Это ОЧЕНЬ важно, – подчеркнул Эжен. – Давай прямо сейчас встретимся на Ленгорах. Обещаю, не задержу.
— Резонно. А чем мы рискуем?
Это был излюбленный вопрос Тьера. Человек осторожный, он никогда не принимался за дело, не выяснив, есть ли в нём хотя бы крошка риска.
– У меня машину украли.
— Да, пожалуй, ничем, — ответил Шаброль, подумав. — Сама по себе встреча ни к чему не обязывает. Обязывают поступки, из неё вытекающие, но это всё потом. Сначала надо встретиться, надо выяснить намерения контрагента. — Помолчав, добавил: — Если нам это интересно…
– Фу-ты черт! – ругнулся он. И не потому расстроился, что у Насти неприятности, – а оттого, что кража «Лексуса» нарушала сконструированный им красивый план.
Было ли это интересно Тьеру? Более чем. Интриги английской разведки, избравшей Париж для шашней с польской эмиграцией, не просто раздражали — были опасны. Во время недавней встречи король высказался о том совершенно определённо, и он тысячу раз прав. Не хватало только вызвать ярость России, обнаружившей, что враждебная ей игра затеяна здесь, на французском поле…
Перед напором первого мужа Капитонова не устояла. Он заехал к ней на «Тульскую» на своем «мерсе», злой, усталый. В машине разговаривать не захотел. Привез-таки на Ленинские горы. Припарковался в отдалении и от университета, и от смотровой площадки – там, где народу ни души.
Очевидно, что умный и ловкий человек, организовавший нападение на Гилмора, хочет сорвать планы англичан. Франции это вполне на руку. Де Бройль, кстати, во время той же встречи припомнил поговорку «Враг моего врага — мой друг». Он же высказал мысль, что, возможно, этот человек мог бы пригодиться…
– Давай пройдемся, – молвил Сологуб.
Вот и отлично. Человек сам вышел на связь. Грех было бы не воспользоваться, — с должной осторожностью, разумеется.
– Холодина какая! – запротестовала она. – Не май месяц. Минус десять.
— Встреча состоится, — решительно сказал Тьер. — А вы, Шаброль, за эти дни подберите агента, который пойдёт в кафе. Человек нужен толковый, сообразительный. Впрочем, его главная задача — слушать, запоминать и передать всё до последнего слова. И тем не менее…
– Ты стала очень своенравной, – бросил Эжен. – Я сказал, пройдемся, – значит, пройдемся.
Шаброль поднялся и посмотрел на министра сверху вниз.
Настя не стала спорить, только плечами пожала.
– Шпиономания какая-то, – сердито заметила она, когда они зашагали по направлению к университету. – Ты все-таки на родине.
— Не надо никого подбирать, — произнёс твёрдо. — Если не возражаете, на встречу пойду я. — И добавил с улыбкой: — Кстати, роман Гюго у меня найдётся.
– Это и пугает, – усмехнулся Эжен.
Теперь уж поднялся и Тьер. Положив руку на плечо помощнику, взглянул благодарно.
— Это лучший вариант, — сказал негромко. — У меня ощущение, что встреча будет важной. Очень важной.
Он не спросил ее: что с машиной случилось? Не пострадала ли сама Настя? И как вообще себя чувствует? Его волновал только он сам. В сущности, точно так строились их отношения в молодости: единственный сын в советской номенклатурной семейке, Эжен вырос исключительным эгоистом. Такой же себялюбицей могла бы стать и Настя, единственная внучка члена ЦК КПСС, когда б природа не наградила ее истинно женским сострадающим сердцем.
Руки были заняты покупками, и панна Беата постучала в дверь носком ботинка. Она открылась тотчас, как будто горничная Бася поджидала хозяйку на пороге.
Настя не стала рассказывать про свои злоключения. Все равно: единственное, чего она может добиться, – формального сочувствия, и все. Говорил в основном Эжен. В холодной и четкой манере поведал ей о своих злоключениях.
— Добрый вечер, барышня! — пропищала девушка, принимая сумки. — Устали небось, набегались по магазинам да лавкам?
— Что набегалась, то набегалась, — рассеянно сказала Беата, снимая шубу и шапку. — А что, пан профессор дома?
— Дома, дома. Вас ждёт. Уже три раза спрашивал, не вернулись ли.
Итак, в министерство иностранных дел России (копия – в министерство дел внутренних) по самой обычной электронной почте пришло письмо следующего содержания («излагаю близко к тексту», – заметил Эжен): «Будучи добропорядочным гражданином, считаю своим долгом заявить следующее. Насколько я знаю, в тысяча девятьсот девяностом году в автомобильной катастрофе в тогдашней ЧССР погиб советский дипломат Евгений Сологуб. Он сгорел вместе с машиной – так что достоверно опознать его тело оказалось затруднительно. Но так как катастрофа произошла в служебной машине тов. Сологуба, на родине решили, что погиб именно он. Тело кремировали, впоследствии прах был перевезен и захоронен в городе Москве».
Лелевель снимал большую удобную квартиру в доме № 5 на респектабельной улице Пирамид. Жили в ней сам профессор и панна Беата. Днём готовить и убирать приходила Бася — дочь одного из эмигрантов, который был знаком с Лелевелем.
«Однако мне, – продолжал цитировать Эжен, – стало достоверно известно, что на самом деле Евгений Сологуб не умер. Его смерть являлась не чем иным, как ловкой инсценировкой. Под видом советского дипломата было кремировано тело никому не известного бродяги, похищенного из морга в Чехословакии. Сам же господин Сологуб скрылся. Ему удалось похитить и присвоить более пяти миллионов долларов из секретных фондов коммунистической партии Чехословакии. Насколько я знаю, в настоящее время бывший товарищ Сологуб проживает в городе таком-то, в стране такой-то, под именем такого-то».
Поправив волосы, примятые шапкой, Беата прошла в кабинет к дяде.
Эжен не назвал Насте подлинного своего местожительства и фамилии, ограничился «таким-то», однако заметил:
Лелевель сидел за столом, опершись подбородком на сложенные кисти рук, и пристально смотрел на пляшущий в камине огонь. Вид у него при этом был то ли задумчивый, то ли расстроенный. Поднявшись навстречу племяннице, поцеловал в щёку, румяную с холода.
– Мои имя и адрес в письме указываются, они совершенно правильны. – А потом продолжил: – А далее в нем говорится, что проживаю я за границей совместно с бывшей советской гражданкой Ириной Егоровной Капитоновой, которая, в свою очередь, скрывается под именем такой-то (и опять-таки в точку). «В настоящее время оба они, – заканчивается письмо, – под своими фальшивыми именами находятся на территории Российской Федерации, о чем я и счел своим долгом заявить в компетентные органы». Конец цитаты, кавычки закрываются, точка.
— Хорошо выглядишь, — заметил рассеянно. — Как сходила?
— Да вот, набрала всяких мелочей. Будем дарить гостям на Рождество.
Эжен выжидающе замолчал.
— Подарки — дело хорошее… Садись, — профессор указал на кресло возле камина.
– И что? – спросила Настя. – При чем здесь я? Чего ты хочешь от меня?
Сам сел в другое. Помолчал.
– Слишком много подробностей моей личной жизни описал аноним, – заметил первый муж. – Кто о них мог знать?
— Плохие новости, Беата, — сказал наконец негромко.
– Ты меня подозреваешь?
— Что случилось, дядя? — быстро спросила Беата, подавшись к Лелевелю.
– Давай по порядку, – проигнорировал ее вопрос собеседник. – Кто знал о трупе в машине? О том, что я посадил в сгоревшую машину вместо себя чешского бродягу? Что я экспроприировал у чехословацких коммунистов пять миллионов долларов?
— Час назад приходили полицейские приставы.
— Зачем?
– Откуда ж я знаю, – усмехнулась Настя, – кому ты рассказывал?
— Вручили предписание о моей высылке из Парижа.
– Я рассказывал тебе.
— Ну, и что? Вам уже такое вручали три месяца назад.
— Тогда мне дали неофициально понять, что документ о высылке, в общем, формальный, и я могу оставаться… пока.
– Да-да, помню-помню. Тогда, в Венеции, когда ты меня кинул. И что?
— А теперь?
– А кому ты говорила об этом?
— На этот раз всё по-настоящему. Третьего января, после рождественских праздников, за мной приедут и выпроводят из Парижа. — Профессор помолчал. — Такое же предписание получил Ходзько. Нас высылают обоих.
Кровь бросилась Насте в лицо. Она и впрямь тогда, двадцать лет назад, поведала о своем визите в Венецию и встрече там с воскресшим Эженом под большим секретом одному-единственному человеку. Тому, кому она некогда доверяла больше, чем самой себе: Арсению. Неужели он?.. Неужели таким омерзительным образом – с помощью анонимки! – муж мстит своему сопернику?! Не может быть!
Глядя на подавленного Лелевеля, Беата с болью и жалостью заметила вдруг, что за последние месяцы профессор сильно сдал. И волосы окончательно поседели, и морщины обозначились резче, и мешки под глазами набрякли… Хотя чему удивляться? Девушка была ближайшей и наиболее доверенной помощницей дяди. Уж она-то знала, сколько физических и душевных сил отнимает у него политическая борьба. А теперь и эта высылка… Нетрудно сообразить, что она фактически парализует работу Комитета. И это в разгар подготовки к восстанию!
Завидев ее гнев и замешательство, Сологуб сделал вывод:
— И ничего нельзя сделать? — спросила негромко.
— Боюсь, что нет. Ты прекрасно знаешь, что французские власти нас только терпят. А после скандала с Гилмором больше терпеть не намерены.
— Власти — да, но французское общество…
– Ты рассказала все Арсению.
— Оставь. Если бы меня изгнали из Франции, — тогда да, вышел бы целый скандал. Но высылают лишь из столицы. Езжай в провинцию, живи… Однако и это сильнейший удар по нашим планам. Наверняка ещё и установят полицейский надзор за перепиской. В общем, куда ни кинь…
Закрыв лицо руками, он сильно потёр высокий лоб.
– Да! – выкрикнула Настя. – Но это случилось сто лет назад! И он молчал о тебе, всегда молчал! Я уверена в нем. Он… Он не такой! Он не станет заниматься доносами – даже для того, чтоб закопать соперника!
— Не убивайтесь, дядя, — сказала Беата решительно. — Время до отъезда есть, и мы обязательно придумаем, как организовать дело в наше отсутствие.
– Ну, ты всегда была склонна идеализировать своего Сенечку, – усмехнулся экс-супруг. – Ты, наверное, и предположить не могла, что его поймают в постели с проституткой.
— Я уже всё продумал, — откликнулся профессор, отнимая руки от лица. — Работа продолжится во что бы то ни стало. Со мной или без меня, но восстание должно состояться. — Задумчиво, как-то взвешивающе, посмотрел на племянницу. — И тут, моя девочка, многое зависит от тебя.
– Не твое дело! – огрызнулась Настя. Гнев не затуманил ей сознание, и мысль о том, что обеляет и ее, и Арсения в глазах Эжена, вдруг пришла ей в голову. – Да ведь о том, где ты сейчас проживаешь, и твоего нынешнего имени, и как нынче зовут мою мать, никто из нас не знает. Ни я, ни Арсений тем более.
— Вы можете на меня всецело положиться, — не задумываясь произнесла Беата и даже привстала в кресле. — Что я могу? Что я должна сделать?
– Не знаете, – согласился Эжен. – Но, наверное, могли узнать. Если б захотели.
Хрупкая с виду девушка на самом деле была натурой твёрдой. Восстание, эмиграция и политическая работа под руководством дяди закалили характер, главной чертой которого был непреклонный патриотизм, впитанный с молоком матери. Любила родину самозабвенно, рвалась в Варшаву из опостылевшего Парижа, мечтала об успехе восстания.
– Откуда, боже ты мой?!
Заветным идеалом Беаты всегда была Жанна д\'Арк
[21]. В мечтах своих племянница Лелевеля не раз представляла себя Польской девой, увлекающей на битву за свободу и независимость войско таких же, как она, патриотов. И, если надо, готова была пожертвовать ради родины жизнью…
– Неисповедимы пути Господни. Но я догадываюсь.
Однако она и представить не могла, чего хочет от неё дядя…
– О чем же, интересно?
– Ну, от моей супруги, например, – от твоей матери. Ей ведь теперь уже, – усмехнулся Сологуб, – все равно.
– Да нет же! – выкрикнула Настя. – Мы даже не виделись с ней!
Глава девятая
– А Арсений?
— Назовите ваше имя и фамилию, пожалуйста.
– Арсений!.. Да последний человек на всем белом свете, с кем захочет встретиться моя мать, – это Сенька.
– Скажи, у кого есть ключи от твоей квартиры?
— Длугош. Радислав Длугош.
– А почему ты спрашиваешь?
— Сколько вам лет?
– Не надо отвечать вопросом на вопрос. Просто – скажи. Пожалуйста.
— Сорок шесть.
– Ну, у меня, конечно. У Николеньки. У Арсения, опять же. А при чем здесь это?
— Где родились, пан Длугош?
– У Арсения… Опять у Арсения… – задумчиво протянул Эжен.
— В городе Тарнув. Это в Малопольском воеводстве.
— Шляхтич, разумеется?
– Да что ты к нему-то привязался?! И при чем здесь моя квартира?
— Разумеется!
– Простая вещь: электронное письмо было отправлено с ай-пи-адреса, установленного у тебя дома.
— Довелось ли принимать участие в Восстании?
– О господи, – только и выдохнула Настя. – Вот оно что… Теперь я понимаю…
Длугош даже приподнимается со стула и топорщит густые усы, изрядно побитые сединой. Кажется, вся его коротконогая плотная фигура и даже обширная плешь излучают благородное шляхетское негодование.
– Что?
– Ты знаешь, ведь у меня вчера украли сумку. У нас на даче. А в ней – документы, паспорт, все! И ключи от моей квартиры в том числе.
— А как же! Защищал Варшаву в составе армии генерала Дембинского. Имею звание поручика.
– Вот как! Интересно! Когда, ты говоришь, ключи твои утащили?
Как интересно… Вот уже четвёртый день от имени Комитета вербую волонтёров для будущей армии полковника Заливского, опросил несколько десятков человек, и все, как один, заявляют, что принимали активное участие в восстании. При этом что ни вояка, то поручик. А то и целый капитан. Хоть бы прапорщиком кто-нибудь назвался для разнообразия…
– В ночь с пятницы на субботу.
— Чем занимаетесь в Париже, пан Длугош?
– А точнее?
— Э-э… Разнорабочий.
– Часов в одиннадцать вечера я уснула, и все еще было в порядке, а обнаружила пропажу около восьми утра.
– Та-ак… Замки в квартире ты поменяла?
Вижу, что не банкир. Потрёпанное пальто, старая кепка, ботинки со стёртыми каблуками — вполне типичный наряд польского эмигранта, живущего на чужбине случайными заработками. Сколько я таких за эти дни насмотрелся… У меня нет оснований сомневаться в их патриотизме. Но совершенно уверен, что, если бы не лютая нужда, не сидел бы сейчас Длугош передо мной. Участие в военной экспедиции дело хоть и опасное, однако неплохо оплачиваемое.
– Да, сразу же. Прямо вчера утром, когда кража обнаружилась. Я позвонила Арсению, и он… – Она осеклась.
Объявлений о наборе волонтёров мы в газетах, естественно, не печатали. Метод поиска людей самый простой — изустный. Из нашего особняка по всему Парижу несётся молва, что Комитет пана Лелевеля формирует отряды для новых боёв за независимость Польши. Приглашаются, естественно, те, кто уже повоевал, а значит умеет держать в руках ружьё и саблю. И люди к нам потянулись.
Сологуб удовлетворенно хмыкнул.
Тех, у кого за плечами военный опыт и счёты с Россией, оказалось немало. За четыре дня я принял человек пятьдесят. Почти со всеми заключил от лица Комитета контракт на участие в экспедиции на таких-то условиях, каждому выписал небольшой аванс и предупредил, что с пятнадцатого февраля следующего года имярек поступает в полное распоряжение (и на полное довольствие тоже) командира. Имя полковника Заливского пока не называется, но не суть…
Такими темпами к середине февраля (а эту дату обозначил Лелевель) я навербую человек пятьсот. Это, конечно, сила. Но даже если предположить, что все они через Галицию просочатся в Царство Польское, получат в опорных шляхетских усадьбах оружие и начнут сражаться, то… что? Пять сотен наёмников разгромят российские гарнизоны и свергнут на территории Царства власть императора Николая? Пуще того, — эту власть удержат? Даже если волонтёров подкрепят местные крестьяне, силы выглядят слишком неравными.
– Н-да, опять на передний план выступает Арсений.
Именно поэтому Гилмор, — при всей жадности человек умный и хитрый, — внёс в план полковника Заливского свою поправку. Всего одну, зато фундаментальную. Эта поправка превращает авантюрное предприятие в дело хотя и рискованное, однако реальное. Во время ночной беседы с англичанином я в полной мере оценил изобретательность и размах Интеллидженс сервис. Впору аплодировать… однако не хочу даже думать, в какую кровь может вылиться эта изобретательность. Если, конечно, не вмешаться. А в английские планы я намерен вмешаться самым решительным образом.
– Перестань! – воскликнула она. И перешла в контрнаступление: – А когда, кстати, письмо-то о тебе отправили? Ведь всегда известно точное время!
Между тем наш кассир пан Водзинский аккуратно выплачивает завербованным волонтёрам авансы. Гилмор передал Лелевелю и Зыху новый саквояж — уже с моего ведома. Так что деньги у Комитета есть. Пусть пока всё идёт, как идёт. Особенно если учесть, что главные дела делаются отнюдь не в нашем особняке. И требуют они совсем других денег.
– Я не знаю. Я сам письма не читал. О нем мне рассказали. Через третьи руки. Я не могу требовать, чтобы мне еще дали точную дату.