Бегун заскулил.

- Э-э, ну-ка не плакать, - успокаивал Сержант, нежно поглаживая воздух. - Я же тебя не бросаю.

Внизу что-то пошевелилось, и вдруг Сержант совсем рядом увидел омытое лиловым светом личико маленькой девочки. В русые волосы набилась пыль. Девочка высунула голову из маленькой щели под эстрадой, куда едва можно было заползти, и теперь озадаченно разглядывала Сержанта.

- Мое почтение, - сказал Сержант. Он узнал ребенка. - Ты дочка мистера Хэммонда. Стиви.

Девочка молчала.

- Ты же меня знаешь, правда? Я Сержант Деннисон. Один раз мама приводила тебя в школу. Помнишь?

- Нет, - на всякий случай сказала Дифин, готовая в любой момент снова заползти в укрытие.

- А я дак хорошо помню. Хотя, по-моему, это было в прошлом году. Сколько тебе нынче будет?

Дифин задумалась.

- Сколько, - повторила она.

Занятный голос, подумал Сержант. Осипла она, что ли? Или шепчет. Послушать, так ей впору пить микстуру от кашля.

- Что ж ты тут делаешь? - Опять никакого ответа. - Вылезла бы поздоровкаться с Бегуном, а? Я помню, ты ему понравилась.

Дифин замялась. Существо не казалось опасным, улыбка, озарявшая грубые черты, была... как тут выражаются?.. приятной. Что это, знак мирных намерений? К тому же Дифин разбирало любопытство: она видела, как человек подошел, слышала, как он сел на плоскую поверхность у нее над головой. Один. Почему же он тогда общался с существом, к которому все время обращался \"Бегун\"?

Дифин выползла наружу. Сержант увидел, что одежда девочки пропылилась, руки и лицо в грязи, развязавшиеся шнурки кроссовок волочатся по земле.

— Ишь ты какой! — поддел он.

- Ох, и влетит тебе от мамки! - сказал он. - Ты ходячий комок грязи!

— Долгое время великие писатели не чуждались радости. Рабле только и думал как бы посмеяться. Мольер и грустен, и весел одновременно. Я думаю, что и древний Гораций, окажись он в бистро, мог бы составить им хорошую компанию. «Кандид» Вольтера и «Персидские письма» Монтескье очень забавны. И Шатобриан, несмотря на своих «Мучеников» и «святую» испанскую войну, был веселым парнем… И у Флобера в его письмах постоянно звучит смех…

- Я думать, я быть доч-ка, - сказала вновь озадаченная Дифин.

— А вот Ле Кеменек не веселится.

- Ну... ага, конечно. Я просто хотел сказать... ну да ладно. Сержант хлопнул по вымытым добела доскам рядом с собой. - Садись.

— А он разве великий писатель? К тому же, в радости всегда присутствует немного грусти, что делает радость возвышеннее и придает ей достоинство, которого ей иногда не хватает.

Дифин не вполне понимала, о чем речь, - она не видела ни стула, ни скамьи, ни табуретки, на которую можно было бы опереть крестец человеческого тела. Поэтому решила, что ее приглашают просто скопировать позу. И начала садиться.

— А о чем грусть?

- Эй! Не сядь на Бегуна!

— Вообще грусть, — ответил я ему.

- Бегу-на? - вопросительно повторила она.

Он посмотрел на меня немного сбоку, наклонив голову, — так он делал всегда, когда размышлял или хотел задать вопрос.

- Конечно! Вот же он! Бегун, подвинь попу и дай девчушке сесть. Помнишь ее, а? Стиви Хэммонд?

— Ты все еще думаешь о Марине?..

Проследив, куда смотрит Сержант, Дифин увидела: человек разговаривал с тем, что она воспринимала как пустое пространство.

Это было уже слишком. Я же его ни о чем не спрашивал. Он хотел показать, что ему известно о том, что его вовсе не касалось.

- Ну, садись, - сказал Сержант. - Бегун подвинулся.

— Смотри-ка, — сказал я ему. — Вот и она.

- Я предпо-читать... - Как же это говорится? - При-ни-мать верти-каль-ное поло-жение...

Марина приехала. Я наблюдал за ней. Она была высокой, широкоплечей, немного близорукой, с несколько отсутствующим выражением лица. Рядом с ней была дочь уже лет 16—17-ти, но сама она была все так же красива. Я пошел ей навстречу. Она бросилась в мои объятия.

- А? - Сержант нахмурился. - Это по-каковски?

— Здравствуй, дорогая, — сказал я ей.

- Веб-стер, - последовал ответ.

— О, Жан! — воскликнула она. — Как грустно!

Сержант расхохотался и громко почесал коротко стриженную голову.

И она принялась плакать горькими слезами у меня на руках. Ее сотрясали рыдания. Я старался как мог успокоить ее: вытирал ей слезы большим носовым платком, вытащенным из кармана, гладил ей волосы.

- Ох, и штучка ты, Стиви!

— Он… он был… он был чудесным!.. — пробормотала с трудом она прерывающимся голосом, уткнувшись носом мне в плечо.

Она внимательно наблюдала за движением пальцев Сержанта, потом взяла прядь собственных волос и исследовала разницу. Из чего бы ни состояли формы жизни под названием \"человеки\", общих характеристик у них, несомненно, было немного.

- Так чего ты прячешься под эстрадой? - спросил Сержант, почесывая Бегуну морду. Дифин водила глазами за совершающей волнообразные движения рукой. Сержанту ее молчание показалось угрюмым. - Вон что. Удрала из дому?

— Да, чудесным, — подтвердил я.

Никакого ответа.

— Жизнь с ним… с ним…

Он продолжал:

— Да, — сказал я.

- Ну, тут удирать из дому особо _н_е_к_у_д_а_, верно? Родители-то, небось, волнуются? Вон, эка пакость расселась!

— Была прекрасной, — еле договорила она.

Дифин наградила предмет разговора быстрым холодным взглядом, и тело, которое она занимала, сотрясла дрожь.

Я тоже так думал…

- Вы это называть так? - спросила она. Такого термина в \"Вебстере\" не было. - Э-ка па-кость?



- А то что же? - Сержант хмыкнул и покачал головой. - Сроду ничего такого не видел. И Бегун тоже. В эту штукенцию можно запросто засунуть весь город, еще и место останется, ей-Богу.

- Зачем?

…Жизнь запуталась — это было, постойте… лет двадцать назад… или больше?.. или меньше?.. — когда Ромен предложил мне отправиться с ним вдвоем в восточную часть Средиземноморья на паруснике, который он одолжил у своего итальянского приятеля-антиквара. Я уже плавал несколько раз с этим антикваром, но никогда еще на этом узком изящном суденышке с названием «Афродита». Мне страшно хотелось принять предложение Ромена и в то же время я колебался. По разным причинам, которые я мог бы назвать, дав себе немного труда, я любил Ромена меньше, чем всегда. Он говорил слишком громко, он был слишком уверен в себе; я не разделял его взглядов, он предпочитал бурбон, а я — виски; все женщины падали в его объятия, включая тех, что нравились мне больше всего…

- Зачем что?

Дифин, чувствуя, что имеет дело с формой жизни, обладающей минимальными способностями, терпеливо пояснила:

Я думаю, честно говоря, — спустимся в те самые бездны! — что этот последний мотив был главным. Я корчился, упрашивал сам себя, я придумывал себе даже проблемы с головой. Сейчас я спрашиваю себя, не был ли я тогда немного смешон…

- Зачем засунуть весь город внутрь э-ка па-кость?

— Ну же, поехали, — говорил он мне. — Мы будем только вдвоем.

- НА САМОМ ДЕЛЕ я не то хотел сказать. В смысле... ну, понимаешь - к примеру. - Сержант обвел взглядом небесную решетку. - Я видел, как самолет врезался в эту штуку. БУМ! Раз - и нету. Я на крыльце сидел и видел. Недавно толковал я с его преподобием, дак его преподобие говорит, это все равно, как ежели бы над Инферно перевернули вверх дном стеклянную миску. Говорит, нету ходу ни туда, ни сюда. Никому и ничему. Он говорит, это что-то из... - Он махнул рукой в ночь. - Оттуда, издаля. - Сержант опять потянулся к Бегуну. - Но мы с Бегуном не пропадем, не сомневайся. Мы уж давно вместе. Нипочем не пропадем.

Честное слово, говорил я себе, он меня уговаривает, как девицу. И, как девица, я сдался. Еще и поблагодарил его. В тот момент я был далеко от Парижа: в Америке или в Индии, точно не помню.

— Согласен, — телеграфировал я ему. — Приеду. Спасибо.

\"За-блуж-дение, - подумала Дифин. Настойчивая вера в нечто ложное (противоположность истинному), типичная для некоторых психических (или относящихся к сознанию) нарушений\". И спросила:

- Что есть Бе-гун?

Это были две недели восторга между Грецией и Турцией. Мы не сходили на сушу, мы не бегали за девушками, мы не ходили выбирать ковры, браслеты, тростниковые корзины, пляжные шлепанцы; мы не посещали руины, мы провели все время в открытом море. Заходили в порты только чтобы запастись горючим и водой, купить рыбы и фруктов — их нельзя было раздобыть на рыбачьих шхунах. Мы мало разговаривали вообще, и никогда — о своей любви. И читали мало. Мы ничего не делали: слушали музыку, ловили рыбу, плавали. Спали на палубе. Встречали заход солнца и восход луны. Марина права: в Ромене жила благодать. Он умел делать жизнь чудесной…

Сержант посмотрел на нее так, будто вопрос поразил его до глубины души. Раскрыл рот. Несколько секунд казалось, что лицо его осунулось, а глаза остекленели. Дифин ждала ответа. Наконец Сержант сказал:

— Здравствуй, Изабель, — я поцеловал дочь Марины. Я видел, как родился этот ребенок. Я был близок к тому, чтобы считать ее своей дочерью…

- Мой друг. Мой лучший друг.

— Здравствуй, дядя Жан, — сказала она мне. — Мама сильно расстроена.

Раздалось урчание - такого звука Дифин еще не слышала. Урчание становилось все громче, и она испытала неприятное ощущение: звуки перекатывались и кувыркались у нее в самой середке.

— Мне кажется, она его очень любила.

- Да ты, никак, голодная, - глаза Сержанта прояснились. Он опять улыбался. - Вишь, животик разговорился!

— Я тоже, — ответил я. — Мы все его очень любили.

- Жи-во-тик? - Новое, изумительное откровение. - Что он хотеть сообщать?

— Она плачет уже два дня.

- Поесть надо, вот что! Но говоришь ты и впрямь занятно. А, Бегун? Он поднялся. - Иди-ка лучше домой. Твои небось обыскались.

— Он терпеть не мог слезы. Плакать вредно. И едва ли прилично. Как твои дела?

- Домой, - повторила Дифин. Это понятие не вызывало затруднений. Мой дом... - Она обшарила глазами небо. Решетка и клубы дыма заслоняли ориентиры, и разглядеть звездный коридор Дифин не удалось. - Там, далеко. - Она скопировала жест Сержанта - он показался ей подходящим для того, чтобы обозначить большое расстояние.

— Неплохо, — ответила она.

- Да ну, небось шуткуешь! - укорил ее Сержант. - Твой дом в конце улицы. Пошли, сведу тебя к мамке.

Ее светлые глаза блестели.

— Ты выходишь замуж? Ты уже невеста?

Он намерен отвести меня к коробке, в которой обитают Стиви, Джесси, Том и Рэй, поняла Дифин. Причин прятаться больше не было. Эту планету нельзя было покинуть. Следующий ход был не за ней. Поднявшись на стеблях, которые все еще казались корявыми и шаткими, она двинулась вслед за аборигеном по фантастической местности. Даже самые таинственные, труднопостижимые грезы не подготовили ее к тому, что она увидела на этой планете: по обе стороны плоской, варварски твердой поверхности громоздились ряды коробок, выстроенных вопреки здравому смыслу и рассудку, и высились безобразного цвета наросты, усаженные устрашающими остриями. По этим твердым поверхностям двигались тряские, отвратительно утяжеленные гравитацией коробки поменьше - транспортные средства человеков. Они грохотали так, будто рушились миры. Дифин знала термины \"дома\", \"кактусы\", \"автомобили\"; она почерпнула их из чудовищного сборника под названием \"Британская энциклопедия\". Но реальность смущала куда сильнее, чем описания и плоские изображения. Сражаясь на ходу с силой тяжести, Дифин услышала, как существо \"Сержант Деннисон\" говорит: \"Да угомонись ты, Бегун! Нечего носиться, грязь собирать! Нет, бросать палочку я тебе не буду!\" Она задумалась: нет ли здесь измерения, о котором она не подозревает - другого мира, спрятанного за видимым. О, здесь было чему поучиться, над чем поразмышлять, вот только время не позволяло.

Она засмеялась.

Она оглянулась. Боль в неподатливых структурах не позволила повернуть голову на сто восемьдесят градусов. Дифин знала, что эти структуры называются \"кости\". Кости конечностей занятого ею тела все еще ныли после той невероятной позы, какую Дифин недавно придала ему. Поняв, что кости каркас аборигенов, она признала их чудом инженерии, предназначенным для противостояния силе тяжести и гашения страшных ударов, сопутствующих \"ходьбе\". Эти создания, размышляла она, должны быть запанибрата с болью, ведь она присутствует постоянно. Разумеется, человеки были выносливым видом, раз сносили такие пытки, как \"автомобиль\", \"улица\" и \"кроссовки\".

— Не так скоро! Вы очень торопитесь, дядя Жан. Не так скоро. Дайте мне еще немного пожить…

Дифин на секунду задержала взгляд на \"экапакости\" и фиолетовой решетке. Если бы Сержант Деннисон увидел, под каким углом выгнулась шея девочки, он совершенно справедливо подумал бы, что она вот-вот сломается. Ловушка расставлена, подумала Дифин на своем звенящем языке. Вред уже причинен. Скоро ловушка начнет действовать, и жизнеспора под названием Ин-фер-но вымрет. Вымрет до основания.

И на этом кладбище, полном слез, куда должны были привезти упокоившегося Ромена — сам он больше никуда не придет, — смех Изабель прозвучал как ожидание счастья…

Грудь Дифин стеснило чувство куда более болезненное, чем даже сила тяжести. Примитивные, невинные человеки не знали, что их ждет впереди.



Дифин споткнулась. Из-за меня, подумала она. Из-за того, что я явилась сюда, на эту планетку у обочины звездного коридора, в юную цивилизацию, еще бесконечно далекую от технологии, которая позволит ей выйти в глубокий космос, где взывают к свободе миллионы миров и культур.

…За три года мать и дочь Тенье объездили весь мир. В Бомбее, в Гонконге, в Панаме уже знали парусник этих дам. В те времена не требовалось столько бумаг, как сегодня. Порты были почти пусты. Платили не долларами, а фунтами стерлингов или золотом. Они попадали в штормы. У них случались приступы отчаяния. Но Элен была молода, и жизнь в приключениях ее радовала. А ее мать так настрадалась в чуждом, навязанном ей парижском существовании, что теперь вдыхала полной грудью этот воздух свободы, пусть и немного суровый… Они побывали в Сан-Франциско, на Таити, в Южной Африке, в Маскате, где им очень понравилось и где они прожили некоторое время, гостеприимно принятые султаном. Они бывали везде только вдвоем, сопровождаемые на почтительном расстоянии лишь двумя моряками, которые должны были защищать их в случае какой-нибудь неприятности.

В конце концов они заключили договор с одним капитаном — типичным мальтийцем с белой бородой пророка. Он набрал команду моряков из трех-четырех постоянных членов. Остальной экипаж был сменным и часто обновлялся. Случались всякие сюрпризы: хорошие и плохие. Попадались даже воры, маньяки, убийцы, просто неспособные. Но до беды дело никогда не доходило. В Гонконге нашли китайского повара, который всего лишь с плавниками акулы и рисом поднимался до подлинных кулинарных высот. В Сан-Франциско взяли на борт голландку-авантюристку, успевшую познать много несчастий, она худо-бедно служила нашим дамам камеристкой.

Она надеялась усвоить местный язык, задержаться настолько, чтобы успеть рассказать о себе и о том, почему бешено мчалась по звездному коридору, и покинуть их планету задолго до _с_о_б_ы_т_и_й_. Ей совершенно не приходило в голову, что у человеков еще нет межзвездных средств сообщения - ведь почти все известные Дифин цивилизации их имели. \"Ловушка готова захлопнуться, - подумала она, - но не следует очертя голову бросаться в нее. Пока не следует. Ведь еще есть шанс\". Она пообещала, что д_о_ч_ь_ не пострадает. А свое слово Дифин держала.

За это время баронесса сильно изменилась. Она превратилась в крепкую женщину с загорелым лицом, более резкую в движениях. Чаепития в старинных особняках Маре или в модных домах сен-жерменского предместья, балы в Тюильри, прогулки под кружевными зонтиками в экипажах, влекомых несколькими лошадьми, с лакеями в ливреях на запятках — все это осталось в другом мире, и она спрашивала себя, существовал ли он вообще. Тот мир казался ей теперь менее реальным, чем огромные пляжи черного песка или храмы Индии с их каменными колесами и эротическими изваяниями.

Элен, тоже бронзовая от ветра, солнца и моря (так она наивно описывала себя в своем интимном дневнике, который мне довелось держать в руках), с тонкой талией, светлыми глазами, ямочкой на щеке, волосами, заплетенными в две косы, была предметом восхищения и тревоги своей матери. Девушка была счастлива той жизнью, которую она вела, а мать упрекала себя, что втянула ее в безысходную авантюру: в море жениха не найдешь. По вечерам у них бывали долгие беседы о будущем.

— Моя жизнь окончена, — говорила баронесса, — а твоя только начинается. Ты не можешь всю жизнь мотаться по океанам.

Элен только смеялась в ответ, а мать переживала, вспоминая о придворных балах…

Она отвернулась от небесной решетки и черной пирамиды, но они стояли перед глазами, страшные и безобразные, точно открытые раны.

…Я посмотрел на Марину — она по-прежнему прижималась к моей руке.

Они подошли к дому Хэммондов. Сержант постучал в дверь, подождал и, не получив ответа, постучал снова.

— Твоя мать здесь, — сказал я ей. — Она разговаривает с Беширом.

- Никого, - констатировал он. - Как думаешь, тебя ищут?

- Я здесь, - ответила она, не вполне понимая. Существо \"Сержант\" было разрушителем языка.

— Не покидай меня, — попросила она, — я не хочу, чтобы ты меня оставил…

- Я-то знаю, что ты здесь, и _Б_е_г_у_н_ тоже, но... и мастерица же вы, барышня, крученые мячи давать!

- Крученые мячи?

Она держала меня за руку и прижималась ко мне. И я вспомнил, как тогда — очень давно — мы с ней выходили из самолета и поднимались на корабль. Мы стояли на корме, и был сильный ветер. Мы держались за руки и улыбались навстречу солнцу…

- Ага. Крученый мяч, фастболл, спитболл - бейсбол.

- А. - На губах Дифин мелькнула улыбка узнавания. Она вспомнила живые картинки тээ-вээ. - Осторожность!



- Точно. - Сержант нажал на ручку двери, и дверь открылась. Глянь-ка! Видно, уходили впопыхах. - Он просунул голову в дверь. - Эй, это Сержант Деннисон! Есть кто дома? - Разумеется, никто не отозвался. Сержант закрыл дверь и оглядел улицу. Кое-где в окнах дрожали огоньки свечей. Учитывая неразбериху последнего часа, понять, где Хэммонды, было совершенно невозможно. - Хочешь пойти поискать своих? - спросил он у Дифин. - Может, мы сумеем их отыскать...

Голос Сержанта потонул в шуме винтов вертолета, который пронесся в шестидесяти или семидесяти футах над землей, держа курс на запад. Дифин не удержалась на ногах, ее толкнуло вперед. Она обеими руками вцепилась в Сержанта и прижалась к нему, дрожа всем телом.

…В один прекрасный день баронесса с дочерью прибыли в Алжир. Им понравился этот порт, белый город, дружеский прием нескольких французов, которых они помнили еще по Парижу. Они решили немного передохнуть и познакомиться со страной.

Напугалась до смерти, подумал Сержант. И кожа холодная, и... Ох ты, сама от горшка два вершка, а хватка-то какая! В пальцах у Сержанта ощутимо покалывало, будто рука попала в силки из низковольтного кабеля. Ощущение не было неприятным - только странным. Он увидел, что Бегун, тоже напуганный вертолетом, носится вокруг них.

- Не бойся. Это просто машина, - сказал он. - А твои очень скоро должны вернуться.

Дифин крепко держала его за руку. Электрическое покалывание поднималось по предплечью. Сержант снова услышал, что у девочки урчит в животе, и спросил:

Для них составляли компанию из четверых. Завтраки, обеды, прогулки, экскурсии, встречи с городскими и духовными властями, импровизированные пикники среди дивных пейзажей и услужливые молодые люди. За время их отсутствия во Франции произошли страшные события, о которых они почти ничего не знали. Была война с пруссаками, потом поражение, потом Парижская Коммуна. Империя пала. Тьером и Мак-Магоном была провозглашена Республика. Мать с дочерью часами слушали рассказы об этих потрясающих событиях, свершившихся без них. Они узнали, что барон Тенье сначала отправился было в Лондон, но теперь прозябал в Брюсселе.

- Ты вообще-то обедала?

Она все еще была слишком напугана, чтобы говорить.

Везде радостно привечали двух дам, обошедших столько морей. Они принимали все приглашения: генерала, командовавшего алжирским гарнизоном, и даже — к удивлению и возмущению многих колонистов — во дворцы к арабам. В их честь организовывались трогательные балы, чем-то напоминавшие Элен тот танец с принцем: с лунным светом, апашами в отдалении, смятением молодых девушек, как в старых американских вестернах. Один из самых удачных балов был дан в большом доме недалеко от Алжира, где недавно устроились колонисты, прибывшие из Эльзаса. Этими колонистами были Швейцеры. Их сын, высокий здоровый парень, работавший на земле, с первого же взгляда безумно влюбился в прекрасную Элен Тенье, еще когда она только сходила с парусника. Со времен Адама и Евы, Шивы и Парвати, Кадмоса и Гармонии и до наших дней история строится на союзах мужчины и женщины, порой самых неожиданных. Робеющий перед этими дамами, которые казались такими благопристойными и в то же время такими отважными, папаша Швейцер надел белые перчатки и попросил у баронессы руки ее дочери для своего сына Поля. Поль был крестьянином с Рейна, волей судьбы оказавшимся среди арабов. Элен же была салонным цветком, превратившимся в искательницу приключений. Элен была католичкой, Поль — протестантом. Эти проблемы как-то уладили. Баронесса была более чем довольна поворотом судьбы своей дочери, чье будущее ее сильно беспокоило. Архиепископ Алжира, монсеньер Лавижери, который тогда еще не был кардиналом, согласился благословить новобрачных почти тайком скромным обрядом в тиши собора. Все были очень довольны. Потом появились дети — вехи, отмечающие движение жизни. Дети выходят из своих родителей и затем стирают их. Первым появился здоровый мальчуган. Это был дедушка Андре Швейцера…

- А то до моего дома, можно сказать, рукой подать. Это в двух шагах отсюда, на Брасос-стрит. Там... это... есть свинина с бобами и хрустяшшая картошка. - Покалывание добралось до локтя. Девочка не отпускала его руку. - Как насчет тарелочки свинины с бобами? А потом я опять сведу тебя сюда, и мы погодим твоих папку с мамкой. - Сержант не разобрался, одобрила девчушка план или нет, однако, когда он сделал первый шаг, Дифин последовала за ним. Он спросил: - Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя странная походка?

Сейчас этот Андре здоровается с Марго Ван Гулип…

Они пошли в сторону Брасос. Рука Дифин словно приросла к руке Сержанта. Энергия, которую она выделяла, мерно пульсируя, текла по нервным окончаниям Сержанта в плечо, шею и дальше, в кору головного мозга. Сержант почувствовал легкую головную боль. Опять железяка за свое, подумал он.

— Дорогой, — говорила мне Марина и тогда, — только не покидай меня. И прижималась ко мне.

Бегун трусил рядом. Сержант сказал собаке:

- Ох и любишь ты попрыгать...

Я всегда любил прибытие в незнакомые города. Мы с ней стояли на корме и держались за руки. Небольшое суденышко из тика и лакированной акации проходило между сваями, забитыми в грунт по три и огороженными железной полосой, чтобы отграничить непроходимые места в мелких водах лагуны. Их называют «отскоки», или «альбы». На каждой свае сидело по чайке.

Короткий укол боли в голове. Словно проскочила искра в свече зажигания.

Ветер развевал волосы Марины, солнце светило ей в лицо… А она склонила голову на мое плечо и вдруг посерьезнела:

Бегун испарился.

— Я никогда тебя не забуду, — сказала она мне.

— Но я не покидаю тебя, — возразил я.

- О-хо-хо, - пробормотал Сержант. Свечу замкнуло.

Она улыбнулась сквозь слезы…

Перед нами сверкала Венеция. Мы оставили позади Торчелло, Бурано, Сент-Франсуа дю Дезерт… И мы оставили за собой Ромена и Марго и целую толпу человеческих историй и связей, стянутых в узлы загадок, — это чтобы нам было больнее…

И Бегун опять появился. Настоящий зайка-попрыгайка.

Лицо Сержанта заливал пот. Что-то случилось - вот только он не знал, что. К руке накрепко приклеились пальцы девочки, голова болела. Бегун побежал вперед, чтобы, свесив розовый язык, подождать хозяина на крыльце.

Мы проплывали вдоль кладбища на острове Сен-Мишель — там покоятся русские балерины, английские полковники, почтенные дамы-американки… Силуэты венецианских церквей четко вырисовывались на фоне неба. Справа — колокольня Мадонны дель Орто. Слева — колокольня Сан Франческо делла Винья. За ними, возвышаясь над всем, перемещалась перед нашими глазами против хода судна колокольня Святого Марка.

Дверь была не заперта - как всегда. Сперва Сержант впустил Бегуна, потом взялся искать керосиновую лампу и спички, и Дифин, наконец, выпустила его руку. Но свеча зажигания в мозгу у Сержанта искрила, и половина тела Деннисона, та, с которой стояла девочка, наполнилась колким огнем. Сержант зажег лампу. Свет отчасти разогнал тени. Но это были хитрые тени: Бегун то был виден, то пропадал.

И вдруг, как по волшебству, мы вошли в Венецию, как в далекую сказку, внезапно оказавшуюся на расстоянии вытянутой руки. Или как если бы мы попали на борт высокого корабля, вокруг которого сначала долго суетились на шлюпках, чтобы его атаковать. Мы проплывали по каналам, впадавшим в другие каналы, из которых выплывали гондолы. Мы поднимали глаза ко дворцам с красивыми балконами и окнами, обрамленными барельефами. Мы проплывали под мостами, такими низкими, что приходилось наклонять голову. Мы играли роль, которую назначили себе сами для пребывания в этом застывшем красном городе, живущем воспоминаниями и умеющем создавать воспоминания. И мы целовались…

- Барышня, - сказал Сержант, опускаясь на стул в безукоризненно чистой комнате с выметенным и вымытым полом, - мне... что-то мне плохо. Бегун запрыгнул к нему на колени и лизнул в лицо. Он обнял пса. Девчушка наблюдала за ним, стоя у самой границы света и тьмы. - Господи... голова моя, головушка. Ей-Богу, там будто взвод барабанщиков... - Сержант моргнул.

Вот мы вышли в Большой Канал напротив Ка’Пезаро. Марина испустила крик восторга. И я, и она впервые оказались в Венеции. Мы ничего не знали о ней, и нам предстояло открывать в ней все. Ее красота свалилась нам на голову, и мы задыхались под ее грузом. Моряк, который вел судно, небрежно указывал нам на дворцы, церкви, памятники, даже названий которых мы не знали… и вдруг — очень быстро, шквалом — понеслись словно приближенные гигантской рукой Ла Салют, Морская таможня со статуей Фортуны и двумя альтанами. И наконец — грандиозная площадь Святого Марка… Потом я двадцать раз возвращался в Венецию, тридцать раз, пятьдесят раз! В конце концов я уже выучил наизусть — увы, без Марины! — малейшие «sotoportego», «salizzada», «campiello» или «campazzo» этого города из воды и мрамора, и он потом много раз будет появляться в моих книгах. Но первый раз — всегда единственный…

Его руки обнимали пустоту.

— Я сейчас о многом думаю, — говорила Марина, идя рядом со мной и опираясь на мою руку. — А ты о чем думаешь?

Под черепом шипело. По лицу струился холодный пот.

— А я вспоминал Венецию, — ответил я.

- Бегун? - прошептал Сержант, и его голос сорвался. Лицо исказилось. - Бегун? О Господи... о Господи... не приноси палочку. - Веки Сержанта затрепетали. - Не приноси. НЕ ПРИНОСИ ПАЛОЧКУ!

— Дядя Жан, — заговорила Изабель, — Ромен всегда обещал показать мне Италию. Сейчас, когда его больше нет, может быть вы возьмете меня туда?

Дифин стояла рядом. Она поняла, что человек смотрит в то измерение, куда ей не заглянуть, и очень тихо сказала:

— Оставь Жана в покое, дорогая, — сказала Марина. — Сейчас не время докучать ему твоими вопросами.

- Рассказать мне. Что есть Бе-гун?

— Она мне не докучает, — возразил я. — Ты мне не докучаешь, дорогая. Я полагаю, что дар превращать меня в своего раба у вас наследственный, он передался уже третьему поколению…

Сержант застонал. Свеча зажигания сработала, призрачное видение сидящий у него на коленях Бегун - то появлялось, то исчезало, как картинка в стробоскопе. Руки цеплялись за пустоту.

Марина взглянула на меня и улыбнулась сквозь слезы…

- Боже милосердный... не надо... не приноси палочку, - умолял он.



- Рассказать мне, - повторила Дифин.

…С ней было связано единственное воспоминание о Ромене, которое могло пробудить во мне что-то похожее на злобу против него. Даже теперь, когда мы на этом кладбище ожидаем его похоронный кортеж, остатки злопамятства борются во мне с печалью. Долгое время я полагал, что чувства однозначны, как основные цвета, и отсекаемы, как простые органы: люди любят, не любят, ненавидят, сожалеют, надеются, желают… Сейчас я знаю, что чувства двусмысленны и противоречивы: можно жалеть своих палачей, бояться того, на что надеешься, продолжать любить тех, кого уже не любишь, желать того, что ненавидишь…

Сержант повернул голову. Увидел ее. Бегун. Где Бегун? Мрачные существа, обитавшие в его сознании, качнулись к свету.

Глаза Сержанта обожгло слезами.

Толпа вокруг нас становилась все плотнее. Придя сюда, я спрашивал себя, будет ли нас здесь много, сколько его друзей, знакомых и незнакомых мне, дадут себе труд прийти на кладбище. Ответ был сейчас у меня перед глазами: многие испытывали к Ромену те же чувства, что и я. За свою достаточно долгую жизнь Ромен встречал многих людей. И он не всегда был только любезен. Он сделал хорошую карьеру художественного эксперта, и его коллекция примитивного искусства Китая и Индии сделала его достаточно широко известным. Сейчас здесь присутствовала целая фауна торговцев и любителей, с которыми его связывали профессиональные отношения и которых я не знал. Здесь были также, с каждым годом все более малочисленные, его старые товарищи по Сопротивлению и «Нормандии-Неман», они пришли отдать последнюю дань уважения одному из своих. Здесь были и спортсмены, с которыми он играл в теннис или гольф, с которыми он катался на лыжах в Шамониксе, Церматте или в Кортино-д’Ампеццо. Было немало меломанов и любителей оперы, разделявших его страстную любовь к музыке: к Моцарту, конечно, к Генделю, Шуберту и особенно к Баху, к которому он пришел довольно поздно, но зато — навсегда…

- Бегун... принес палочку, - выговорил он - и принялся рассказывать остальное.

26. ДОМ КРИЧА

Все они были связаны с Роменом невидимыми нитями, но не связаны между собой. Там и сям виднелись лица незнакомых мне женщин: красивые, загадочные и молчаливые, они пополняли собой толпу женщин, которых я очень хорошо знал. Они были как окна в мир жизни Ромена, неизвестный мне…

- Наткнулся на нее в квартале от церкви. Брела прямо посередь улицы, - объяснил Кёрт Локетт. - Кабы я не успел вовремя врубить тормоз, лететь бы ей вверх тормашками.

Шериф Вэнс снова посмотрел на Джинджер Крич. Она стояла у него в кабинете - босая. От двери тянулся кровавый след. \"Изрезала ноги стеклом, не иначе, - подумал он. - Бабенка созрела для желтого дома!\"

Небо расчищалось. Дождя больше не было. Все ждали. И вдруг с миром что-то произошло, у меня даже пошла кругом голова. Мне пожимали руку люди, которых я не узнавал. Они напоминали мне о том, что я забыл. Они рассказывали мне вещи, которых я не понимал. С огромным облегчением я увидел перед собой Альбена и Лизбет Цвингли. Я обнял их — и это было как глоток свежего воздуха, поднявший меня ввысь над этой толпой…

Джинджер неподвижно смотрела прямо перед собой. С волос свисали трубочки бигуди. Густо запудренное пылью лицо превратилось в бледную маску.

- Вот те крест, она меня так напугала, что я чуть в штаны не наклал, - сказал Кёрт, бросив быстрый взгляд на Дэнни Чэффина. Помощник шерифа еще раз обошел вокруг Джинджер. - Я ехал в винный. Не знаешь, где человеку можно раздобыть выпить?

Альбен и Лизбет — славные люди, обитающие в красивом деревянном шале в районе Гуарды, в самом сердце Ангандины. Ромен познакомился с ними первым. Как-то он проезжал в этих местах по дороге из Милана или Сен-Морица на фестиваль в Зальцбург. И вот посреди пейзажа сказочной красоты, после нескольких встрясок на ухабах, его машина выпустила тонкий шлейф дыма и стала. Мобильный телефон еще не был тогда изобретен. Пройдя в полном одиночестве (которое бывает даже приятным, но только в других обстоятельствах) несколько километров в одном направлении, затем еще несколько километров в другом, Ромен понял, что автомастерские не встречаются в этой местности так же часто, как между Женевой и Лозанной. Ему ничего не оставалось кроме как устроиться в ожидании на сиденьи своей машины с книгой в руках, и тут чей-то голос окликнул его. Это был Альбен Цвингли, проезжавший мимо. Он не ограничился тем, что отбуксировал машину Ромена к себе домой и покопался в моторе, поскольку уже темнело, он пригласил его поужинать и переночевать в крошечной комнатке, все пространство которой занимала кровать, но из которой открывался дивный вид на луга и горы. Ромен провел у них восхитительные вечер и ночь — самое веселое и самое спокойное время, которое он мог припомнить в своей жизни. Потом он не раз приезжал к ним весной, летом, зимой. А где-то к концу пятидесятых годов взял туда с собой и нас — Андре Швейцера и меня: подальше от разговоров о холодной войне, от событий в Алжире, экспедиции в Суэц и затонувшего на широте Нью-Йорка «Андреа Дориа».

- Винный закрыт, - сказал Вэнс, поднимаясь со стула. - Это мы сделали в первую голову.

Эти воспоминания пронизаны миром, счастьем и дружбой. Нам было очень хорошо с семьей Цвингли. Рано утром Альбер уводил нас на прогулки, и возвращались мы только вечером, уставшие и очарованные: перед глазами стояли очертания гор, а шляпы были полны цветов. Зимой мы с ним катались на лыжах по девственной белизны склонам, не обремененным толпой лыжников. Когда нас посещала ностальгия по цивилизации, мы отправлялись на денек в Давос и находили там (причем без всякого энтузиазма) старых знакомых, чайные салоны… и пробки на дорогах.

- Не сомневаюсь. - Кёрт потер губы и нервно улыбнулся. Он чувствовал себя трясущейся развалиной, и Джинджер Крич, шагавшая по улице наподобие зомби с вышибленными мозгами, тоже не добавила ему спокойствия. Просто... понимаешь, мне бы чего-нибудь... ну... ночку скоротать. - Из-под расстегнутого воротничка мятой белой рубашки свисал новообретенный галстук.

- Джинджер? - Вэнс помахал рукой у нее перед лицом. Джинджер моргнула, но ничего не сказала. - Ты меня слышишь?

В получасе ходьбы от их дома у нас было местечко: у кромки леса, в конце тропинки, на возвышенности, один склон которой резко обрывался вниз, а другой был пологим. Оно было особенно дорого Альбену. Оттуда открывался вид, в котором сочетались покой и величие. Каждый раз, бывая у Цвингли, мы обязательно проводили там некоторое время: ведь у дружбы, как у всего, что связано с культурой и цивилизацией, должны быть свои ритуалы.

- Я ищу своего пацана, - сказал Кёрт. - Кто-нибудь из вас видел Коди?

Несколько лет назад мы, все трое, опять побывали у Цвингли — это было что-то вроде паломничества по дружеским воспоминаниям. После сытного обеда — мясо по-местному, салат, омлет с картошкой, грюйер, яблочный сок, вино Долины — Альбен с трубкой в зубах, сидя скрестив руки на спинке поставленного задом наперед стула, с важностью поднял вверх указательный палец и заявил тоном таинственным и лукавым:

Вэнс невольно рассмеялся. Полчаса назад он ездил за своим помощником Чэффином к нему домой на Окли-стрит и к концу поездки чувствовал себя так, будто провел с Селестой Престон десяток раундов на ринге. Потом он взялся объяснять Вику и Арлин Чэффин про космолет, и Арлин принялась плакать и причитать, что-де настал конец света. Селесту Вэнс отвез обратно к ее машине, и последнее, что увидел - как большой желтый \"кадиллак\" устремился на запад. \"Погнала к себе на асиенду, прятаться под кровать, не иначе, подумал он. - Ну и хрен с ней - кому охота, чтоб она тут околачивалась!\"

— Завтра я покажу вам сюрприз.

- Кёрт, - сказал он, - ты, как не проспишь полсуток, так становишься опасным. Около девяти тридцати твой мальчишка устроил в зале игровых автоматов сущий ад - затеял драку между бандами, и в результате целая орава сопляков загремела в клинику. При том количестве пострадавших, какое мы имеем, это нужно доктору Мак-Нилу, как собаке пятая нога.

Назавтра он повел нас в то самое сакральное место. На первый взгляд там ничто не изменилось, но на том месте, где Альбен имел обыкновение любоваться пейзажем, оказалась скамейка. К ее спинке была прикреплена медная табличка с надписью по-немецки:

- Коди... дрался? - Кёрт абсолютно потерял счет времени. Он взглянул на часы и увидел, что они остановились в две минуты одиннадцатого. - Он в порядке? В смысле...


СКАМЕЙКА АЛЬБЕНА
К его 65-летию


- В порядке, в порядке. Правда, чуток побитый. Он отправился в клинику.

Это была идея местных жителей, соседей Цвингли: они установили эту скамейку на месте, откуда открывался любимый вид Альбена, в качестве юбилейного подарка ему. Мы уселись, все четверо, на скамейку и долго молчали. Тишину нарушали только ветер и пение птиц, и наконец Андре Швейцер произнес:

То бишь, жди счета от врача, подумал Кёрт. Дуролом окаянный! У таракана мозгов и то больше!

— Вот сейчас мы счастливы, насколько это вообще возможно.

- Джинджер? Это Эд Вэнс. Дэнни, дай-ка мне со стола фонарик. - Шериф схватил фонарик, включил и направил свет в незрячие глаза женщины. Она еле заметно вздрогнула, безвольно висевшие вдоль тела руки закаменели. Джинджер! Что случилось? Почему ты...

— Не сглазь, — проворчал Ромен.

По телу Джинджер прошла сильная судорога, и ее лицо напряглось, словно мышцы вот-вот должны были прорваться сквозь кожу.

— Я сейчас могу рассказать вам одну счастливую историю, — предложил Андре.

- У нее припадок! - завопил Кёрт и по кровавому следу Джинджер попятился к двери.

— Давай: сейчас для этого самый подходящий момент, — поддержал я.

Серые губы женщины дрогнули и раскрылись.

И на этой маленькой скамеечке Альбена, сидя спиной к лесу и лицом к чудесному горному пейзажу, зажатый между Роменом и мной, помахивая подобранной сухой веткой, Андре Швейцер рассказал, чтобы порадовать Альбена, которому мы были обязаны этими счастливыми минутами, свою историю.

- Гос... подь... пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться, зашептала она. - Он покоит меня на злачных пажитях. И... и водит меня к водам тихим. - Из глаз Джинджер хлынули слезы, и она, запинаясь, продолжала читать Двадцать третий псалом.

— Вы, должно быть, знаете, — кажется, я уже вам рассказывал вам об этих давних временах, — что мой дед был сыном того Поля Швейцера, который женился на молодой девушке — Элен Тенье.

Сердце у Вэнса стучало, как паровой молот.

— Да, — подтвердил я, — мы это знаем.

- Дэнни, давай-ка скатаем к Хитрюге домой. Мне чертовски не нравится то, что я вижу.

— У Андре Швейцера — я ношу то же имя, что и дед, — был сын, мой отец. Отец был врачом — как и я теперь — и последовал старинной семейной традиции: женился на молодой девушке, чьи родители разорились вчистую за несколько лет до «черного четверга» на Уолл-стрит. Они жили в Ле Ло — это в сторону Сен-Сирк-Лапопи…

- Да, сэр. - Дэнни взглянул на застекленный шкаф, где хранился их арсенал, и Вэнс прочел его мысли, потому что сам думал о том же.

- Достань мне дробовик, - велел Вэнс. - Себе возьмешь винтовку. Да заряди.

Так вот, в километрах десяти от этой деревни у них был большой старый дом, к которому они все были очень привязаны и в котором моя мать провела свое детство. И когда пришлось его продать — это была античная трагедия: слезы текли рекой. Мать, бабушка, прабабушка моей матери — все родились там. И там же умерли. Продать его — это означало предать, растоптать, уничтожить все, что было получено от них и что уже невозможно будет передать следующим поколениям… Вам это должно быть понятно… вы даже говорили об этом в своей…

Дэнни взял связку ключей и отпер шкаф.

— Да-да, — поспешно заметил я, — многим это знакомо…

- Не... убоюсь никакого... - Слова застревали у Джинджер в горле. Не убоюсь никакого... не убоюсь никакого... - Она не могла заставить себя выговорить следующее слово. По лицу опять потекли слезы.

- Кёрт, отвези Джинджер в клинику. Найдешь Эрли и скажешь ему...

— Конец этого старого обиталища поверг мою мать — а она была тогда совсем молоденькой — в безысходную меланхолию. К тому же она вынуждена была расстаться с весьма достойной дамой — мадам Луазо (ее имя до сих пор «поет» в моей памяти[3]), которая занималась всем в доме, но, в первую очередь, моей матерью. Вынуждены были продать даже осла, верхом на котором моя мать ребенком совершала прогулки. Счастливые большие каникулы заканчивались, примерным девочкам оставалась лишь горечь воспоминаний… И только мой будущий отец сумел вернуть улыбку на ее печальные уста… Мне действительно повезло: они по-настоящему любили друг друга.

- Да пошел ты! - запротестовал Кёрт. Он не хотел иметь с этим ничего общего. - Что я тебе, легавый!

Их брачная церемония состоялась в Алжире — в том соборе, где за более чем пятьдесят лет до нее монсеньор Лавижери благословил брак моих прадедушки и прабабушки. Свадебное платье, приданое, цветы, участие всей семьи — всему этому еще придавалось большое значение во времена моих родителей. Я подозреваю, что самые молодые сегодня вообще не понимают значения слова «приданое». Даже мои родители уже ко многому относились проще: протестантская сторона натуры моего отца отказывалась признавать католические «побрякушки». Так что полное отсутствие приданого у моей матери никакой проблемы не составляло… И все же одну традицию отменить было никак нельзя: речь идет о свадебном путешествии…

- С этой минуты - да. Присягу принесешь потом. А сейчас делай, что говорят: забери туда Джинджер и доложи Эрли, как ее нашел. - Вэнс взял у Дэнни дробовик и положил в карман патроны.

Куда отправиться? В Индию, Гонконг, Манилу, на Бали, по следам бабушки-путешественницы? В Мексику, Бразилию? На озера в Баварию, в эпоху Людовика II, на поиски барокко? На итальянские озера? Моя мать не сводила глаз с отца, во всем подчиняясь ему. Потеряв свой любимый дом, она не интересовалась ничем другим и на все ласково кивала ему в ответ. Ей было все равно: любовь заменяла ей все на свете. Наконец мой отец решил отправиться на судне в Марсель и оттуда продолжить путешествие в автомобиле.

- Э... а что, по-твоему, случилось? - голос Кёрта дрожал. - Я хочу сказать, с Хитрюгой?

- Не знаю, но мы собираемся это выяснить. Джинджер, я хочу, чтобы ты поехала с Кёртом. Хорошо? Ты меня слышишь?

Новобрачные высадились, как рассказывали, в Марселе к вечеру. Они поднялись к Нотр-Дам-де-ла-Гард, прогулялись по Канебьер, пообедали в самой знаменитой гостинице города, которой сегодня уже нет, — «Ноай» — там для них была заказана комната. Моя мать очень устала, она еле держалась на ногах. И когда к концу ужина отец объявил ей, что комната ему не нравится и что он телеграфировал в какую-то деревенскую харчевню, находящуюся где-то не очень далеко, немного за пределами Экс-ан-Прованса, и там найдется лучшая комната, мать была готова лишиться чувств.

- Не убоюсь никакого... - Она плотно зажмурилась и снова открыла глаза. - Не убоюсь никакого...

Мой отец обнял ее, утешил, нежно сказал, что автомобиль уже ждет, что он просторный и удобный, что она выспится в нем лучше, чем в этом шумном и малоприятном отеле. Путешествие будет недолгим, и она проснется в чудесной обстановке тишины и покоя. Моя мать была влюблена и послушна мужу, она соглашалась с ним во всем.

- Эд, не знаю, - сказал Кёрт. - Не гожусь я в помощники шерифа. Может, найдешь кого другого ее возить?

— Я очень устала, — сказала она, — но если ты считаешь, что так будет лучше…

- О, Господи! - крикнул Вэнс, взвинченный до предела. Джинджер дернулась, заскулила и попятилась. - Эй! Я тебе заплачу! - Он полез в задний карман, вынул бумажник и раскрыл его. Там оказалась только пятидолларовая банкнота. - Вот, на! Купишь в \"Колючей проволоке\" свою поганую бутылку, только пошевеливайся!

— Доверься мне, — сказал он, — я уверен, что так будет лучше. Ты примешь успокоительный отвар, чтобы поспать, и даже не заметишь, как пролетит время в дороге…

Кёрт облизнул нижнюю губу. Его рука нырнула в бумажник и вынырнула, разбогатев на пять долларов.

Мать выпила отвар, устроилась в автомобиле и сразу уснула на руках мужа. Дорога показалась ей довольно долгой. Время от времени она выходила из своего полузабытья, приоткрывала глаза, волновалась.

Вэнс осторожно взял Джинджер под руку и повел из кабинета. Она покорно шла за ним, оставляя кровавые следы, а от сдавленного шепота \"Не убоюсь... не убоюсь\" у шерифа по спине бежали мурашки. Дэнни запер за ними дверь. Кёрт отвел сумасшедшую к своему \"бьюику\", усадил в машину и поехал в больницу. Выхлопная трубка волочилась по мостовой, высекая искры.

— Спи, родная, спи, — говорил отец.

Патрульную машину вел Вэнс. Дэнни молча сидел рядом, судорожно стискивая винтовку. Дом Хитрюги Крича, выстроенный из песчаника, с красной черепичной крышей, стоял неподалеку от угла Селеста- и Брасос-стрит. Входная дверь была распахнута настежь. В доме шериф с помощником заметили слабый свет не то свечей, не то ламп, однако никаких признаков Хитрюги не было. Вэнс притормозил у тротуара. Они вышли из машины и двинулись по засыпанной галькой дорожке.

Она засыпала опять. Ей снились переходы через пустыню, подъемы в горы. Когда она проснулась, солнце уже было высоко в небе… но на очень знакомой широте… Она села в кровати и ей показалось, что она сходит с ума… Все вокруг было знакомо ей до малейшей детали, все напоминало об ушедшем прошлом… За окном она увидела осла. Она пробежала по лестнице, ступени которой сами стелились ей под ноги, а у окна она узнала силуэт мадам Луазо и в слезах упала в объятия мужа… который тайно выкупил и вернул ей родительский дом…

Примерно в восьми футах от двери у Вэнса отнялись ноги. Он увидел лежащий на высохшем газоне тапок Джинджер. В животе заворочался холод двери напоминали пасть, готовую сжевать его, стоит только переступить порог. Ему показалось, что где-то очень далеко юношеские голоса издевательски выкрикивают: \"Бурро! Бурро! Бурро!\"

— Вот уж поистине триумф буржуазной сентиментальности! — воскликнул Ромен, поднявшись со скамейки и аплодируя. — Буржуазность проявляет себя в двух противоположных ракурсах: слезоточивом и циничном. Она любит поплакать и позубоскалить, растрогаться и насмешничать. Составные части слезоточивого буржуа — этот тип был представлен Седеном в литературе и Грезом в живописи накануне Великой Французской революции, которая и стала победой и началом правления буржуазии, — это несчастье, сломанный жизненный уклад, добросовестность и деньги. В истории твоего отца блестяще представлены все эти четыре элемента…

- Шериф, - Дэнни остановился у двери. - Вы в порядке? - В тусклом лиловом свете лицо Вэнса лоснилось от пота.



- Ага. Все отлично. - Он нагнулся и принялся растирать колени. Болячки старого футболиста - иногда, бывает, прихватывает.

…Кто-то, возможно, Бешир или «Большое Предместье», указали Марго ван Гулип на присутствие на кладбище Марины, и теперь Марго продвигалась к нам. Она разрезала толпу, как большой корабль, гордо рассекающий волны. Все расступались перед ней: одни — потому что узнавали ее, другие — просто уступая дорогу: она умела быть весьма импозантной. Она производила впечатление одним своим присутствием, манерой держаться, несмотря на возраст, всем самоощущением значительности своего места и роли в мире — в мире, которым она распоряжалась по своему усмотрению. От ее былой потрясающей красоты почти ничего не осталось, только нечто вроде тени, волшебного ореола, не подверженного времени, который, существуя в весьма отдаленном прошлом, каким-то чудом продолжал и сейчас поражать всех вокруг восхищением и почти страхом.

- Вот уж не знал, что вы играли в футбол.

— Марина! Дорогая! — восклицала она издали.

Мы продолжали держаться вместе: с одной стороны от меня Альбен и Лизбет, с другой — Марина с дочерью. Марина приникла ко мне, сжимала мою руку. Сейчас я был для нее убежищем, оплотом против несчастья. Я был свидетелем ее горя, которое соединялось с моим горем и в то же время отталкивалось от него. Наши с ней переживания объединялись, потому что страдание Марины было страданием для меня, но они и разъединялись, потому что преданность Марины памяти Ромена пробуждала во мне, где-то на самом донышке печали, самые смешанные чувства, вплоть до антипатии, которую я давно испытывал к его образу профессионального победителя жизни.

- Дело прошлое. - Вэнс весь вспотел: лицо, грудь, спина, зад. Холодный, липкий пот. Его обязанности шерифа ограничивались разгоном драк, расследованием дорожно-транспортных происшествий и розыском пропавших собак. Стрелять при исполнении служебных обязанностей ему еще не приходилось. При мысли, что надо войти в этот дом и увидеть, что же свело Джинджер Крич с ума, яйца шерифа зачесались, словно битком набитые пауками.

Больше для меня, чем для Королевы Марго, и больше для себя, чем для меня, Марина проговорила:

— И что теперь с нами будет?..

- Хотите, чтобы я вошел? - спросил Дэнни.

…Что теперь с нами будет?.. Боль и воспоминания опять вернули меня в прошлое, в тот последний день на острове Патмос. Наш отъезд был назначен на завтра…

\"Да\", чуть не сболтнул Вэнс. Но чем дольше он сверлил взглядом дверь, тем отчетливее понимал, что первым должен войти сам. Должен, потому что он - шериф. Кроме того, у него был дробовик, а у Дэнни - винтовка. Что бы ни пряталось в темноте за дверью, он его изрешетит.

К грустной прелести уходящего лета примешивалась наша меланхолия. Накануне отъезда, немного позже того случая, когда волна отбросила маленькую Марину на песок и вымочила ее летнее платьице, Мэг пригласила меня прогуляться в последний раз по острову. Мы миновали монастырь Иоанна Богослова и три четверти часа брели среди олив. Море то появлялось, то скрывалось из виду за поворотами дороги. Мы шли, останавливались, смотрели на море и пляжи, перебрасывались немногочисленными словами. Я благодарил ее за прием, она расспрашивала меня о моей жизни и рассказывала о своей. Мне было девятнадцать лет, ей — тридцать, тридцать пять, может быть даже сорок — я не имел об этом ни малейшего понятия. Она была само очарование и, в отличие от меня, ее спутника, успела многое повидать в жизни. У нее был уже второй или третий муж, греческий арматор, чей нефтяной бизнес хоть и не поднимался до масштаба Ниархосов, Онассисов, Ливаносов или Гуландрисов, но предоставлял ей все преимущества внушительного состояния и свободных разъездов по миру: в Ирак, Саудовскую Аравию, Соединенные Штаты… Несмотря на мою наивность, граничившую с глупостью, я понял, что этот муж не имел большого значения в ее жизни, а о первых двух вообще не стоило говорить.

— Я вышла замуж очень рано, очертя голову, только чтобы уйти из родительской семьи…

- Нет, - сипло сказал он. - Первым пойду я.

— С помощью Бешира, вероятно, — сказал я улыбаясь, и тут же испугался своей смелости.

Вэнсу понадобилось собрать всю свою дряблую силу воли, чтобы сдвинуться с места. Он замялся в хищно зияющем дверном проеме... и вошел в дом Крича. Под правым башмаком мяукнула оторванная половица.



- Хитрюга! - окликнул Вэнс и не совладал с голосом. - Хитрюга, где ты?

— А-а! Вы кое-что знаете или думаете, что знаете. Ну-ка, ну-ка, откуда у вас эти мысли?

Полицейские пошли на свет через холл в гостиную, где отбрасывала тени пара керосиновых ламп, а от пола к потолку слоями плыла пыль.

Меня охватила паника: я поставил себя в неловкое положение. Выдать Бешира, который доверился мне, было бы ужасно. Я попытался выкрутиться.

— Бешир меня заинтриговал, — пролепетал я. — Он очень интересный человек. Я спросил себя, какую роль он играет при вас. И я навоображал себе… Простите меня за нескромность…

- Шериф, взгляните! - Дэнни первым увидел дыру с зазубренными краями и теперь показывал на нее. Вэнс приблизился к провалу в полу. Они с Дэнни остановились у края, заглядывая вниз, во тьму.

Мой промах, однако, оказался не столь уж серьезным. Ее, очевидно, мало волновало то, что я мог о ней подумать. Она засмеялась, и мне так нравился ее смех…

\"Скрип-скрип. Скрип-скрип.\"

— Вы очаровательны, — сказала она.

Оба одновременно подняли глаза, и оба увидели.

Первый раз в моей жизни женщина назвала меня очаровательным. Честно говоря, это был первый раз, когда женщина вообще заговорила со мной. Я гораздо лучше разбирался в оксюмороне и аористе, чем в отношениях между мужчиной и женщиной — таких непонятных и пугающих… Я, конечно, знал некоторых женщин: студенток-однокурсниц, официантку в баре Шамоникса, где я катался на лыжах, билетершу кинотеатра на улице Фейянтин, но мало и мельком. А здесь… со мной говорила женщина… на этом священном острове посреди моря Эллады… и вдобавок находила меня очаровательным… При этом какая женщина!.. Солнечная богиня Мэг Эфтимиу — брюнетка с синими глазами, длинноногая, элегантная и в то же время величественно простая, настолько, что впору было упасть перед ней на колени… Я это и сделал. А море фоном дополняло эту картину…

В дальнем углу комнаты кто-то качался в кресле-качалке: вперед-назад, вперед-назад. На полу возле кресла лежал разорванный \"Географический журнал\".

— Что такое? — спрашивала Мэг смеясь. — Что это вы делаете? Ну-ка вставайте!..

\"Скрип-скрип. Скрип-скрип.\"