В молчании мы поднимаемся на двенадцатый этаж. Длинные пустынные коридоры расходятся в обе стороны от лифта. Я провожаю Наташу до ее номера. У дверей мы останавливаемся.

– Спасибо за приятный вечер, – говорит она. И добавляет тихо: – И день…

Я наклоняюсь и целую ее. Она отвечает мне. Это наш первый настоящий поцелуй. Время для меня останавливается. Я обнимаю ее.

Вдруг она упирается кулачками мне в грудь и отстраняет меня.

– Алеша, миленький, не сейчас…

– Почему? – тупо спрашиваю я.

– Потом… Потом… Завтра… – шепчет она.

Я больше не делаю попыток обнять ее. Она открывает дверь и проскальзывает внутрь номера. Дверь захлопывается. Я остаюсь в коридоре.

Почему-то я уверен, что если начну сейчас ломиться в ее дверь – она откроет мне. Но я отчего-то не делаю этого. Разворачиваюсь и иду в свой номер.

Часы показывают половину первого – по московскому времени. Здесь полдвенадцатого. Еще так рано!.. Спать совершенно не хочется. Сказывается возбуждение: от перелета, чужой страны, вороха новых разноцветных впечатлений, любви к Наташе. К тому же я сегодня немало выпил: коктейли в самолете, официальную водку, пиво на набережной, а закончил дело крепчайшим кофе. Сердце бубухает в груди, я слышу его удары.

Подхожу к окну. Далеко подо мной расстилается темный песок пляжа, черно-серебряное море, набережная, ярко освещенная гирляндами огней. В отдалении у моря светятся огни нескольких кафе. По набережной прохаживаются почтенные парочки, многие – с припозднившимися детьми. Проходит компания подростков лет пятнадцати – ребята, девушки. «Надо же, так поздно, а они не боятся, – думается мне. – И родители отпускают». Почему-то заметно, что никому из гуляющих здесь бояться некого и нечего…

Я отключаю кондиционер, открываю окно. В комнату врывается шум проезжающих авто. Воздух на дворе, несмотря на ночь, все равно более душен, чем в комнате, – с привкусом моря, ветра, звезд, чужой жизни.

«Пойти, что ли, погулять? – думаю я. – Но куда? И зачем? Одному?»

Без Наташи и набережная, и песок, и море, и огни кафе не имеют для меня никакого смысла.

Я понимаю: даже если сейчас лягу, то все равно не усну. Книг я с собой не взял. Телевизор не люблю – даже в чужой стране. Остается одно…

Я явственно, слишком явственно, во всех деталях, представляю, что должно происходить дальше с героями моего романа. Нужно только сесть и записать…


Ничто не предвещает угрозы. Уютный мирный городок. Андрей и Наташа останавливаются на постой в частной гостинице…


…И я развернул ноутбук на столе у окна и уселся писать, и настоящее – чужой город, гостиница, набережная, шум машин под окном – довольно быстро исчезло для меня. Из действительности в роман прорывался только влажный, душный морской ветер – но это было объяснимо, объяснимо и оправдано, потому что действие происходило летом, на море…

Я вставал, прохаживался по номеру, выглядывал в окно, пил воду из-под крана и тоник, но делал это как в полусне. Меня не существовало здесь и сейчас – в Тель-Авиве, в гостинице «Дочь моря», в ночь на двадцать седьмое апреля. Я был там, где Наташа и Андрей перетаскивают в номер свои вещи, две сумки и чемодан, а среди вещей – десять миллионов долларов, и они хохочут и спускаются вниз поужинать, а хозяйка приносит им чай и бутерброды… Они делают по глотку, и на глазах у Андрея лицо Наташи вдруг мертвеет, и он успевает заметить, как она падает в забытьи на пол… И он ничего не может сделать, потому что у него тоже смежаются веки…

…Когда я очнулся от своего творческого улета, часы, так и не переведенные с московского времени, показывали уже половину четвертого утра. Я перегнал их на час назад, на местное время, на половину третьего, и сразу стало казаться, что еще не слишком поздно.

Я отправился в душ, потом поставил будильник на наручных часах на восемь, сохранил созданный сегодня файл, отключил компьютер от сети и рухнул на жесткую кровать.

Уснул мгновенно.

Следующее утро – четверг, 27 апреля. Москва.

– Але! Армен! Возьми трубку, да?! Ты почему не приехал? Я тебя уже полчаса жду! Армен!! Ты слышишь меня, нет? Армен, срочно приезжай! Или позвони мне хотя бы на мобильник! Хорошо, Армен?!



– Васька! Собака ты дикая! Ты чего на зачет не пришел?! И где мой конспект, пузырь те в рот?! Ты спишь, что ли?! Ну, давай-давай, спи… Старостин тебе так поспит – еще побегаешь за ним… А за конспект с тебя ящик пива. Ты понял, нет?



– Здравствуйте, это говорят из приемной господина Маккагена. У меня сообщение для Татьяны Садовниковой. Мистер Брюс Маккаген удивлен тем, что госпожа Садовникова без предупреждения не вышла на работу, и напоминает, что сегодня у вас, дорогая Танечка, на одиннадцать ноль-ноль запланирована встреча с клиентом.



– Ой, чего это? Ты че это, себе автоответчик купила, что ли? Делать тебе нечего! Богатая, что ли, сильно? Ты вот что, Том… А, Тома?.. Ты мне перезвони потом… Это Людмила звонит… Или я тебе сама потом звякну…



– Ле-ешенька! Ну вот, опять я разговариваю с твоим противным автоответчиком. Ну что ты мне никак не позвонишь? Когда мы встретимся, а, Лешенька? Я уж-жасно соску-училась…



– Татиана! Это Брюс. Где вы? Я напоминаю вам, дорогая Татиана, что до встречи со шведами у нас осталось половина часа. Я надеюсь, что у вас все есть, о\'кей… Пожалуйста, позвоните, мы тут на фирма немного нервируемся…



В течение всего утра двадцать седьмого апреля подслушивающая аппаратура, установленная КОМКОНом в доме номер шесть по Металлозаводской улице, фиксировала бодрые приветствия автоответчиков и озабоченные, удивленные, обиженные голоса звонивших. В тех же квартирах, что не были оснащены «отвечательными машинами», телефоны звонили впустую: трубок никто не брал.

И никто, ни один человек, в то утро не выходил из дома.

В то же самое время – четверг, 27 апреля. Алексей Данилов, Израиль, Иерусалим.

Все вокруг казалось столь будничным, что выглядело нереальным.

Автобус привез нас на обзорную площадку над Ершалаимом. Видом на святой город торговали не без успеха. Толпились десятки экскурсионных автобусов. Туристы жадно окружали гидов. Мешались речи: английская, японская, итальянская, еврейская, русская и еще какая-то – может быть, арамейская или шумерская. «Прямо под нами – долина знаменитой реки Кедрон… Теперь посмотрите направо, на панораму вечного города, – над ней возвышается золотой купол священной для арабов мечети Омара, или мечети Скалы… Еще правее, за городскими стенами, вы видите знаменитую Масличную гору, у подножия которой расположен широко всем известный Гефсиманский сад… На Масличной горе вы видите изящные купола русской православной церкви, в которой, кстати говоря, венчались ваши – и наши! – любимые певцы Алла Пугачева и Филипп Киркоров…» Все в кучу, все вперемешку – иудейские, мусульманские, христианские святыни, яркий свет современного дня, щелканье фотоаппаратов, жужжание видеокамер… Трудно было представить, что перед нами расстилаются не голливудские декорации, не мировой аттракцион, а реальная, живая панорама вечного города… «Снимите меня, пожалуйста, на мой фотоаппарат… – Left… left… right… right! Ok! Say cheese!..[11] – Жора! Жора! Обними ты уже Марину! Она закрывает мне весь Гефсиманский сад!..» Мы с Наташей были ошеломлены, мы держались за руки, мы постарались отойти как можно дальше от туристов, мы молчали… Но все равно: невозможно поверить, что перед нами лежал Святой город – во всяком случае, выглядел он совсем иначе, чем я представлял его по прочтении «Мастера и Маргариты» и Нового Завета (сперва «Мастера и Маргариты», а уже потом Нового Завета)… И я никак не мог разглядеть среди строений города Голгофу – конечно, не жаркую Лысую гору, а воздвигнутый на ней Храм Гроба Господня – столь скромный и темный в сравнении со сверкающими мусульманскими куполами…

– А теперь, товарищи, вы можете отдохнуть, перекусить и приобрести сувениры, – донесся до нас голос гидши. – Сбор у автобуса через полчаса, ровно в тринадцать ноль-ноль. Пожалуйста, не опаздывайте!

Помимо затрапезной гостиницы в пригороде Тель-Авива, мистер Брюс Маккаген сэкономил и на наших экскурсиях. Нам с Наташей не дали персонального гида с авто (на что я, откровенно говоря, рассчитывал). Но нет так нет!.. Мне было хорошо с ней и в обыкновенном автобусе, на заднем сиденье, в компании с русскоязычными туристами, прибывшими на землю обетованную на побывку к друзьям, родственникам или же навсегда.

…Туристы ломанулись в кафе, туалеты и сувенирные киоски. Мы тоже зашли в кафе. («Наверно, большой доход дает в столь бойком месте».) Взяли в самообслуживании два кофе, большую бутыль минералки и пару пирожных: по жаре есть совсем не хотелось. Цены в кафе кусались больнее московских, поэтому лишь немногие туристы последовали нашему примеру. Большинство предпочло «экономический вариант» – развернули на деревянных незастеленных столах захваченную из дому провизию: вареные вкрутую яички, бутерброды с сыром, жареных кур и помидорчики с огурцами. Получилось совсем как на подмосковном пикнике или в плацкартном вагоне Москва – Краснодар. Запасливые поглощали домашнюю снедь слегка смущенно, а те, кто позволил себе потратиться, бросали на них презрительные взгляды поверх пива за двадцать шекелей стакан.

Мы с Наташей сидели друг против друга. Мне особенно нравился сегодня ее расслабленный, успокоенный, милый вид – отчего-то подобное выражение появляется у россиян только за границей. А может, она выглядела умиротворенно оттого, что доверяла мне? Потому, что ей хорошо со мной? Мне хотелось бы в это верить.

– Леш, а помнишь, – вдруг спросила, отрываясь от кофе, Наташа, – экскурсоводша говорила, что в иврите нет гласных букв – только согласные.

– Ага. И заглавных букв нет. Одни строчные. И пишут наоборот: справа налево.

– А как же здесь тогда читают? И говорят?

– Не знаю.

– И я не знаю.

– А интересно было бы выучить все языки. Ну, хотя бы основные. Иврит, японский… Такие у нас у всех различные культуры… Знаешь, в иудаизме придают особое значение сокращениям, аббревиатурам… Стараются разглядеть в них особенный, скрытый смысл…

– Поэтому, наверно, при социализме было так много аббревиатур, – улыбнулась Наташа. – ДОСААФ, вуз, комсомол…

– А в аббревиатурах и правда, наверное, есть смысл, – продолжил я свою мысль. – Ты, например, – Наташа Нарышкина… Или – НН…

Я легким росчерком нарисовал на салфетке вензель – две переплетенные Н и продолжил:

– Звучит загадочно… Словно из прошлого века… «В особняке княгини НН давали бал…» Княгиня НН…

– Княжна, – с улыбкой поправила меня Наташа.

– Да, княжна… НН… Необычная Незнакомка…

– А может, я – NN? – улыбаясь, с английским прононсом произнесла Наташа. – Networld News…[12] Ну, а ты?

– А что я… Я – Данилов Алексей…

Легким бегом паркеровского пера я нарисовал на салфетке монограмму: Д да А.

– Получается… – Я выдержал паузу, а затем пристально глянул в самые глаза Наталье: – Получается – «ДА!»…

Наташа чуть смутилась под моим взглядом, отвела глаза и, слегка кокетничая, тихо сказала:

– А может, и не «да»?.. Может, ты не «Данилов Алексей», а, наоборот, «Алексей Данилов»?.. Тогда выходит…

Она выхватила у меня салфетку, ручку…

– Получается…

Она написала на салфетке: «АД». И повторила:

– Получается – «ад»!

Мне не понравилась эта шутка. От нее повеяло внезапным, ледяным холодком – как из того подъезда на Дмитровке, где помещалось странное издательство… Как из автоответчика, вдруг поведавшего мне послание от давно умершего человека… Как из моего собственного жуткого сна – когда вместо только что написанных нормальных букв в компьютере появились чудовищные, непонятные иероглифы…

Чтобы избавиться от наваждения, я встал и отошел к стойке заказать пива.

***

Спустя час мы оказались в самом сердце Иерусалима, в старом городе.

Экскурсия вступила в древний Ершалаим через Львиные ворота, пройдя сквозь аэропортовскую рамку – металлодетектор. Врата охраняли современные стражники: загорелые, сильные парни и девушки в форме оливкового цвета, вооруженные мощными автоматами. Растянувшись, наша группа, вместе с другими разноязыкими туристами, потянулась в горку по узкой улочке – Виа Долороза. По обеим сторонам теснились старые каменные дома. Во многих помещались лавки с выставленными напоказ в витринах и вывешенными на улице сувенирами. Мелькали маленькие, средние и огромные кипарисовые кресты; футболки с надписями Jesus Christ – Superstar и I love Virgin Mary[13]; миленькие терновые венки в натуральную величину и даже сувенирные гвозди с остриями, выкрашенными под цвет крови алой краской. Ничто: ни пейзаж, ни окружение, ни обстановка – не напоминало о том, что идем-то мы по Крестному пути, по тому пути, каким всходил на Голгофу богочеловек. Разве что тяжесть на сердце, глубокая грусть, вдруг охватившая меня, свидетельствовали об этом. Наверное, то был тот след – след страданий, – что не смогли затоптать за два тысячелетия ни римляне, ни иудеи, ни турки, ни крестоносцы… Ни паломники, ни мириады разноязыких туристов, исходивших скорбную дорогу… Наверное, этой тяжестью на сердце и был ОН – неистаптываемый, сохранившийся на века след от крестных мук Христа, взошедшего этим тягостным путем… «Или`, Или`! Лама` савахфа`ни!.. Боже, Боже, для чего Ты меня оставил?!»

Наташа грустно молчала и почти не смотрела по сторонам, не слушала скороговорки гида:

– Сейчас мы с вами поднимемся вверх по лестнице – примерно посредине нее слева по ходу нашего движения расположена шестая остановка на крестном пути Иисуса Христа. Именно здесь, по преданию, святая Вероника утерла полотенцем пот с его лица…

То ли не покидающие меня мысли о трагедии, некогда совершившейся здесь, то ли жара, то ли толпы людей были тому причиной, но чувствовал я себя все хуже и хуже. Голос экскурсовода доносился словно сквозь вату, накатывалась тошнота, и кружилась голова. Будто в полусне, мы продолжали тащиться по древним улицам, и я почти ничего не замечал вокруг себя.

– А сейчас, товарищи, – сказала экскурсовод, глянув на часы, – у вас пятнадцать минут перед экскурсией в Храм Гроба Господня. Вы сможете приобрести сувениры. Я советую вам купить здесь крестики, а также свечи. Напомню, что кресты, которыми вы прикоснетесь к Гробу Господню, считаются освященными без всякого дополнительного участия священников. Свечи, которые вы сможете опалить от лампад у Гроба, также считаются святыми. Тем самым вы, по поверью, сможете взять с собой домой Господний свет.

– А как же мы свечи зажженными-то повезем? – изумилась какая-то дама в толпе.

– Достаточно поджечь свечу и сразу ее затушить, – терпеливо пояснила экскурсовод. – Она уже будет считаться освященной… Я рекомендую вам сделать покупки в этой арабской лавочке – здесь очень низкие цены. Во всех других намного дороже.

– Она, наверное, свой процент у хозяина этой лавки имеет, – тихо проговорил кто-то сзади меня в толпе.

– Ты думаешь?

– Та конечно!

– Но все равно пойдем – говорят, там, в самом храме, цены на свечки дикие…

Я вместе со всеми поплелся в лавку. Хозяева-арабы, казалось, поджидали нас. Они услужливо кланялись входящим. В кондиционированной прохладе магазина мне стало лучше, но ненамного. Превозмогая себя, я купил два крестика, себе и Наташе, и еще двадцать свечей – в Москву, на сувениры. Меня не покидало чувство ирреальности происходящего.

– Торгующие у храма, – усмехнувшись, шепнула мне Наташа.

И вот, наконец, с двадцатиминутным опозданием, оттого что кому-то приспичило в туалет, а кто-то побежал искать лавчонку еще подешевле, мы вступили на площадь перед Храмом. Всю ее заливало ослепительное солнце. Я совсем не так представлял себе Храм.

Купола не видно. Глухая ровная стена, сложенная из глыб. Вделанные в стену мраморные колонны, одна из них наискось треснувшая. Низкие, узкие ворота – скорее даже не врата, а дверка, ведущая внутрь.

Экскурсовод что-то рассказывала – и, наверное, что-то интересное, потому что вся толпа сгрудилась вокруг нее. Я вроде бы слушал, но не понимал из ее речи ни слова. От стояния на жгуче-солнечной площади мне опять стало хуже. Голова кружилась, комок изнутри подкатывал к горлу. Наташа непонимающе заглядывала мне в глаза – наверное, я выглядел неважно, – но ничего не спрашивала.

– …А сейчас, товарищи, – провозгласила экскурсовод, – мы с вами проследуем в Храм. Напоминаю, что дамы должны быть с покрытыми головой и плечами, а мужчины – без головных уборов. Кроме того, я не рекомендую вам снимать на видео и фото непосредственно у часовни, в которой находится Гроб Господень…

– А что, запрещено? Как в мавзолее? – хмыкнула бритоголовая ряха из толпы экскурсантов.

– Нет, не запрещено, – кротко улыбнулась экскурсовод. – Просто, когда снимают возле Гроба, при проявке очень часто выясняется, что вся пленка оказывается засвеченной… – Она секунду помолчала и задумчиво добавила: – Слишком яркий там свет… А теперь, – сменив интонацию, добавила она, – пожалуйста, пройдемте к Храму…

И в этот момент головокружение, тошнота и головная боль, преследовавшие меня весь последний час, сделались нестерпимыми. Внутри меня что-то закружилось, стены, со всех сторон окружавшие храмовую площадь, сделали несколько стремительных оборотов вокруг, затем я вдруг увидел летящие прямо мне в лицо камни мостовой, что-то в голове будто взорвалось – и наступил мрак.

***

Мне показалось, что я очнулся через секунду. Тело было блаженно легким, голова – ясной. Ничего не болело. Я открыл глаза. Выяснилось, что я лежу навзничь в тенечке на скамейке. Голова моя покоится на женских коленях. «Это Наташа», – догадался я и обрадовался. Рядом маячили чьи-то белые одежды. Я скосил глаза и увидел жгучелицего парня в белом халате и с фонендоскопом вокруг шеи.

– Очнулся, – констатировал он, взял меня мягкими пальцами за руку, стал слушать пульс. Я поднял глаза – конечно, рядом Наташа: на ее коленях лежит моя голова, а ее прохладная ладонь покрывает мой лоб.

– Как хорошие часики, – с удовлетворением заявил парень-врач, выслушав мой пульс.

– Что с ним такое? – тревожно спросила Наташа.

– Ничего особенного, – пожал плечами парнишка-медик. – Тепловой удар. Обезвоживание организма. Наше солнце очень коварное. Надо пить много воды – носите с собой бутылку минеральной или хотя бы даже простой кипяченой воды и пейте, пейте, постоянно пейте… Не пускайте его, девушка, больше на солнце – и к вечеру он у вас будет как тот огурчик.

– Спасибо, доктор! – с чувством проговорила Наташа и, чуть смущаясь, спросила: – Я вам что-нибудь должна?

– Я бы сказал, что вы должны мне тысячу поцелуев, – галантно произнес парень-врач, – но не рискую, когда вы уже имеете такого кавалера.

И доктор стремительно отошел от скамейки.

Я рывком поднялся. Чувствовал себя легко и бодро.

– Извини, – пробормотал я, глядя на Наташу.

Глаза ее были все еще встревоженными и ласковыми. «Кажется, она ко мне неравнодушна… Может быть… Может быть – даже любит!» – промелькнула во мне ликующая мысль.

Мы находились на скамейке на незнакомой площади. Над нами раскинуло крону неизвестное дерево, похожее на акацию. В разных направлениях площадь бороздили целеустремленные туристы в ярких рубахах. Чувство избавления, непонятной радости и еще почему-то безграничной гордости заполняло меня.

– А где все? – весело спросил я.

Я чувствовал себя великолепно.

– Осматривают Храм. Автобус нас будет ждать, – Наташа ласково приподняла мою руку и взглянула на мои часы, – через сорок минут у выхода из старого города. У этих самых… Дамасских ворот.

– Ну, что ж – начнем выбираться? – предложил я.

– А ты как?

– Лучше не бывает! – бодро и искренне заявил я.

Алексей Данилов. Вечер того же дня.

Мы вернулись в тель-авивскую гостиницу «Бат-Ям» (или «Дочь моря»), когда смеркалось. Поужинали в городе. Все кафе, рестораны, бары и забегаловки были полны: четверг для израильтян – канун уикэнда (выходные здесь приходятся на пятницу и субботу). Ели питу – пресноватые лепешки, разрезанные вдоль, с вложенной внутрь начинкой: салатом, огурцами, курятиной, оливками… Запивали пивом «Карлсберг» – отчего-то именно его (не считая местных сортов) разливали здесь на каждом углу.

Дневной мой обморок не оставил следов – разве что легкую головную боль – и теперь казался таким далеким, словно бы случился он не со мной.

Перед закатом мы с Наташей отправились на бесконечный пляж близ нашей гостиницы. Солнце не жгло. Мы переоделись и бросились купаться. У Наташи в купальнике оказалось стройное, юное, складное тело. Надеюсь, я тоже не разочаровал ее в этом смысле.

Средиземное море оказалось на вкус куда солоней, чем родное Черное. Вода была теплой и чистой. Купальщиков – раз-два и обчелся. Мы плавали, барахтались, ныряли и играли в салки, наверно, целый час. Потом Наташа вздумала прыгать «рыбкой» с моих плеч – ее тело стремительно и стройно врезалось в воду, однако на третьем прыжке нас разогнал спасатель, проорав с вышки что-то гневное в матюгальник.

Пока день догорал, мы долго сидели на теплом песке. Разговаривали обо всем и ни о чем.

Вернулись в гостиницу с той очумительной усталостью, что случается очень редко: обычно после первого дня, проведенного на курорте, – долгого, разнообразного, разноцветного… Как-то само собой получилось, что мы оба оказались в Наташином номере. И, по-моему, оба не чувствовали от этого никакого стеснения.

– Подожди, я приму душ, – предложила Наташа. – А потом мы попьем с тобой чаю. Настоящего русского чая. Я взяла с собой кипятильник. И сушки.

Наташа исчезла в крохотной ванной. Было жаль расставаться с нею даже на десять минут. И понятно, что должно произойти дальше. И хотелось одновременно и приблизить, и оттянуть этот момент. Еще немного постоять на краю, понаслаждаться постепенным узнаванием. И что-то щемящее, похожее на любовь, было в душе.

Чтобы хоть чем-то занять себя, пока Наташа плещется, я взял пульт и стал бездумно щелкать каналами телевизора.

Новости на иврите… Ток-шоу – тоже на иврите… Фильм на арабском… Другой фильм, черно-белый американский вестерн, с субтитрами на иврите… О! Нашенский канал НТВ. Новости. «…Из района боевых действий передает наш фронтовой корреспондент…» – донесся до меня русский голос дикторши. Я поспешно щелкнул пультом: не хотелось сейчас ничего знать о России, тем более о войне…

Следующая программа. На экране появился логотип СNN, я отчего-то сразу вспомнил Наташину монограмму NN в ершалаимском кафе и подумал, что «княжна NN» звучит куда лучше, чем Networld News. Изображение оставил: CNN – то, что нужно. Расскажут и о спорте, и о погоде в целом мире, и о катастрофах, и ненавязчиво обо всей мировой политике. Очаровательная дикторша – кажется, болгарка по происхождению – делала подводку к очередному репортажу. С минуту я напряженно всматривался в экран, приспосабливая ухо к чужому языку. В речи ведущей мелькнуло «Russia», «Moscow» и почему-то «strange accident»[14]. Затем возникла картинка. В кадре появился корреспондент в пиджаке стального цвета и титр. Городской пейзаж за спиной репортера был явно московским, и он показался мне смутно знакомым.

– Странные события происходят в одном из домов, расположенных на окраине Москвы, – начал корреспондент (я уже приспособился к американскому произношению и стал понимать его).

Я насторожился.

– Сегодня, начиная с одиннадцати часов утра по московскому времени, – продолжил репортер, – этот дом был оцеплен милицией и властями…

Камера совершила наезд, и за плечом западного корреспондента я вдруг увидел до боли знакомый силуэт моей пятиэтажки на окраине Терлецкого парка. Оператор снимал с той стороны, куда выходили окна моей квартиры, и мне показалось, что я даже разглядел забытую мною сохнущую на балконе рубаху.

Дом – наш дом! – на довольно приличном расстоянии был оцеплен желто-красной лентой, по ее периметру через каждые метров двадцать торчали милиционеры, а около них толпились любопытные. Внутри ограждения озабоченно сновали люди в штатском, мундирах, костюмах спасателей и куртках с надписью «ФСБ» на спине.

А репортер между тем продолжал трещать за кадром, как из пулемета. Я еле успевал понимать его:

– Что происходит внутри дома, неизвестно… Никаких разрушений на первый взгляд не видно. К дому подъезжали три кареты «Скорой помощи», однако из-за ограждения они обратно так и не выехали. Никого из возможно пострадавших из дома вывезено не было. Ни один из жильцов этого дома за ограждение не выходил… Никаких официальных комментариев никто из официальных лиц по поводу происходящего пока не давал. Мы обращались к представителям мэрии Москвы, Российского правительства, ФСБ и городской милиции с просьбой прокомментировать случившееся – однако в комментариях нам, к сожалению, всюду было отказано… Поэтому нам остается только гадать о том, что происходит внутри этого дома. Если случился террористический акт, то непонятно, отчего в доме отсутствуют видимые повреждения. Если произошел захват заложников – неясно, почему власти не эвакуируют других жильцов дома. Быть может, гипотетический террорист или террористы применили химическое, бактериологическое или радиационное оружие? Но тогда район оцепления должен был быть гораздо шире, а допущенные лица внутри его не разгуливали бы столь свободно. Словом, до разъяснений хоть кого-либо из официальных лиц в Москве мы можем лишь предполагать о том, что здесь происходит. И еще одна странность. На месте происшествия не присутствует сейчас ни один корреспондент из российских средств массовой информации – даже тех, кто декларирует себя как «свободные». Похоже, что власти прибегли к цензуре на освещение этого события внутри страны. Это первый подобный случай с тысяча девятьсот девяносто первого года, когда в России победила демократия…

Я был настолько погружен в происходящее в Москве, на моей улице, с моим домом, что даже не заметил, что Наташа уже вышла из ванной и, с мокрыми волосами, одетая в легкий халатик, неподвижно смотрит на экран.

То же самое время. Наташа.

– Лешенька! Леша! Ты чего?

Наталья поспешно щелкнула пультом. Сухой, как выстрел, щелчок – и экран погас. Навалилась тишина, только кондишен гудел еле слышно, тревожно. Данилов сидел на кровати: неудобно, на углу, как замерзший воробушек. Он обхватил голову руками, впился в волосы так, что костяшки пальцев отчаянно побелели.

Наташа попыталась разжать его руки:

– Лешик, ну, Лешик! Тебе плохо? Воды, врача? Или ляжешь?

Она ничего не понимала. И сначала даже развеселилась, когда увидела по CNN знакомую пятиэтажку. Подумать только, они в чертовой дали, за три тысячи километров от Москвы, а по телику показывают Лешкин дом.

Наташа мгновенно сообразила: сейчас ее наверняка разыскивает Полуянов. И небось нещадно клянет себя за то, что поручил такую горячую тему молодой, ветреной девице. А та взяла и сбежала из Москвы, не сдав своей статьи. Пожалуй, после этакого финта ей в полуяновском отделе не работать. «Ну и ладно, – беспечно подумала она. – Зато у меня есть Данилов. И номер в уютном отеле. И… и большая кровать. Ведь сегодня я… ну, мы… ею воспользуемся?»

– Эй, Леш, смотри – твой дом! – завизжала она, как только вышла из ванной.

Он не ответил. Казалось, он вообще ее не слышал.

Данилов опять погрузился в себя. Как тогда, в «Черной кошке», когда он спросил ее про родинку. Его лицо выглядело чужим, незнакомым, страшным. Рядом с ней был не тот веселый, остроумный и добрый Леша, к которому она только начала привыкать. Вместе с ней в гостиничном номере находился чужой человек. Человек странный и даже опасный.

А Наталье ведь казалось, что им удалось настроиться на общую волну. Наташа уже почти не смущалась, не боялась в разговоре сморозить глупость. И, главное, она поняла, что с Даниловым ей, слава богу, не надо играть никакой роли. Не нужно притворяться культурной или заумной, веселой, доброй, мудрой… Нет нужды в театре. С Лешой можно быть просто собой. Наташей Нарышкиной. Молодой, красивой и… ну, иногда глупой.

Леша тоже вроде почувствовал себя с ней уютно. Он охотно отвечал на ее вопросы, изо всех сил ее веселил и за руку уже брал уверенно, не утруждал себя вопрошающими взглядами. И вот нате вам. Опять какая-то на нем напасть. Подумаешь, показали по CNN его злосчастный двор. Ну и чего тут переживать. Вроде и без того уже ясно, что квартирку себе Леша выбрал не сахар. Съезжать из нее надо, вот и все. Какой смысл сидеть тут, страдать неизвестно почему. Явно с этим домом что-то нечисто. Наверно, и в самом деле на месте кладбища дом построили.

– Тебе еще повезло, что квартира не твоя. Собрал вещи – и съехал. А представляешь, каково тем, кому и перебраться некуда? – попыталась утешить Алексея Наташа.

Он отнял руки от лица. Наталья увидела его глаза: большие, горькие, полные слез, больные. Глаза смотрели на нее без всякого выражения.

Перепуганная, она отступила. Эй, а он на нее не бросится?

– Не бойся, не брошусь, – глухо ответил Данилов, угадав ее мысль.

– Леш, давай я врача позову. Здесь наверняка есть…

– Мне не врача нужно. Мне нужно…

Он резко вскочил с кровати. Она не успела его остановить. Глухо стукнула дверь – и снова тихо. Шагов в коридорном ковре не слышно.

«Что он сказал, уходя? Мне нужно… какое-то слово, рифма к «врачу»… Плеча? Ключа? Стрекача?.. Палача? Палача?!!»

Наташа бросилась к двери, выбежала в коридор, в два шага оказалась в лифтовом холле. Пусто. Дрожат в свете ламп листья пальм, бросают на серый ковер зловещие тени. Где он? Внизу, в баре?

Лифт подошел мгновенно. Пожилой дядечка прошелся взглядом по ее ногам. Еле заметно пожал плечами. «Что ему не понравилось? Ох, батюшки! Я ж босиком!» Она потянулась нажать кнопку своего этажа, но лифт уже приземлился в лобби. Значит, плевать, что босиком. Наташа подошла к стойке портье, изо всех сил делая вид, что обута и вообще выглядит респектабельно.

– Номер двенадцать-десять. Данилов. Мой… – она поколебалась и выпалила: – Муж!

Портье слегка пожал плечами:

– Пляж.

Она повернулась к выходу.

…На пляже ей стало по-настоящему страшно. Пока она, запыхавшись, выбегала из отеля и проталкивалась через толпу людей по дороге к морю, Наталье казалось, что она все делает правильно. Она просто обязана догнать Алексея, утешить его, вернуть. Но сейчас, утопая босыми ногами в сыроватом ночном песке, Наталья отчаянно трусила. Пляж был черен и тих. Только волны шипели, накатываясь на береговую кромку. Где его здесь искать? И нужно ли?

Она замедлила шаг. Потом остановилась. Опустилась на холодный песок, лицом к воде. Восхитительное приключение, которое Наташа предвкушала, отправляясь в Израиль, сейчас казалось просто глупой авантюрой и ничем больше.

«Раскатала я губешки, – грустно думала Наталья. – Умный, красивый, ласковый. И богатый – за границу позвал. Прынц, в общем… Мама мне всегда говорила, что принцев не бывает. А я ей не верила…»

С Алексеем явно было что-то не то. По всем показателям – вроде принц. Но к венценосному набору прилагается явный дефект.

Наташа принялась вспоминать и систематизировать вехи их недолгого знакомства. Они встретились во дворе его дома. Он сам предложил ей рассказать о том, что здесь происходит. И в разговоре упирал на то, что тут творится какая-то мистика. Потом… потом «Черная кошка». И странный вопрос о родинке. И явный ступор, в который попал Данилов, когда она подтвердила, что родинка у нее и вправду есть. А после… Алексей позвал ее в кофейню. И пригласил в Израиль. И здесь все оказалось здорово. Только Храм не посмотрели – ну, и что тут такого. Наташа слышала, что некоторые люди действительно не могут бывать в церквях. И объясняется это сильной аллергией на лампадное масло. Правда, Леша не говорил, что у него аллергия. Он никак не объяснил то, что в Храм они так и не попали…

Зачем все-таки он ее сюда привез? Просто за компанию? Пофорсить с красивой девушкой? И даже не хочет, чтобы она с ним спала? Ведь вчера она ясно дала понять, что не против. Тогда, на пляже… Да и в гостинице вечером целый час просидела с незапертой дверью. И только когда поняла, что он уже точно не придет, щелкнула замком.

А может, у него какие-то другие планы? Он хочет меня подставить?

Наташа нервно рассмеялась от этой мысли. Подставить? Куда и зачем?

Он просто шизик? Но как же тогда его держат в солидной, какой-то американской фирме? И даже премируют зарубежными поездками?

Он хочет меня убить? За что? Еще смешней.

Однако мысль появилась, и Наталья зябко повела плечами. Пожалуй, не станет она искать Данилова на пустынном ночном пляже. Вернется в гостиницу, спрячется в своем номере. И сегодня дверь уж точно запрет, и не надейтесь.

Она рывком поднялась с песка. Но не успела сделать и шага. Чья-то рука, вынырнувшая из кромешной темноты, зажала ей рот. В нос бросился запах пота и чеснока…

– Silence, you, bitch![15] – прошипел незнакомый голос.

Наташа успела увидеть черное, страшное, лоснящееся лицо с перебитым носом. Господи, это негр! Она вцепилась ногтями в его волосатую руку. Успела увидеть черную в ночном сумраке кровь – она до остроты наточила ногти сегодня вечером. Наташа попыталась ударить его босой ногой. Но тут же почувствовала сильнейший удар в живот и повалилась, теряя сознание, на холодный песок.

Петренко. В этот же день в Москве.

Машина работала. Отлаженная, совершенная машина. Она поглотила дом номер шесть, втянула его в свои жернова.

Все телефоны прослушивались. С обеих сторон злосчастной пятиэтажки круглосуточно дежурили две машины наружного наблюдения.

КОМКОН не удовлетворился данными из местной милиции и проверял жильцов по своим каналам. В орбиту расследования, как в воронку, втягивало родственников, друзей и случайных знакомых – тех, кто имел неосторожность позвонить или зайти в дом номер шесть.

Но пока оперативный отдел КОМКОНа выполнял исключительно чужую работу. В процессе проверки установили, что в одной из квартир находится склад взрывоопасного карбида кальция, что один из жильцов дома приторговывает наркотиками, а другой виртуозно уходит от налогов. Но эти сведения – безусловно, важные для милиции или налоговой инспекции – не несли ровно никакой пользы для Петренко и его подчиненных. Оперативный отдел КОМКОНа мелкими правонарушениями не интересовался. А ничего по профилю Комиссии обнаружить пока не удавалось.

Ночь на четверг подполковник Сергей Петренко опять проводил на службе. Каждые два часа наружники докладывали ему оперативную обстановку. Поступали сообщения из прослушки. Выходили на связь сотрудники, проверявшие знакомства и связи жильцов.

Со стороны Петренко смотрелся солидно – эдакий мозговой центр, анализирующий поступающую со всех сторон информацию. Но сам себе он казался самозванцем. Лже-Дмитрием. Хлестаковым. Человеком, который из последних сил играет чуждую себе и трудновыполнимую роль.

2 часа 10 минут. Служба прослушки:

Подозрителен разговор с Татьяной Садовниковой. «Образцы товара будут завтра». Проверить номер, с которого сделан звонок.

2 часа 25 минут. Сообщение от наружников. Докладывает Варвара Кононова:

– Десять минут назад сделал попытку вернуться домой Илья Федорович Подкопаев, проживающий в квартире номер 25.

Петренко с трудом сдержал раздражение:

– Что значит – сделал попытку?

Варвара простодушно ответила:

– Долго в дверь ломился, под окнами орал. А жена его домой не пустила. Сейчас он на детской площадке спит.

Интереснейшее, полезнейшее сообщение!

2 часа 35 минут.

Звонок от Буслаева, которому эту ночь выпало провести дома:

– Сергей Викторович, доброй ночи.

– Чего не спишь? – буркнул Петренко.

– Думаю… – горестно отвечал Буслаев. – У меня тут появилась… да нет, даже не версия… так, бред. Можно, я подъеду, в вычислительном ящике покопаюсь?

Подчиненные вольны проводить собственные выходные исключительно по собственному разумению. А вычислительный ящик, то бишь главный компьютер, сейчас свободен.

– Подъезжай, – разрешил Петренко.

А Буслаев положил трубку и вздохнул. Зря он намекнул начальнику, что ему, возможно, удастся откопать хоть что-то…

…Сегодня Буслаеву устроили вечер воспоминаний.

Люда Буслаева, его супруга, не была обременена ни детьми, ни работой. Предпочитала тратить силы на хозяйственные новации и семейные культпоходы, кои Василий тихо ненавидел. Сегодня вечером, когда уставший Буслаев прокрался в квартиру, втайне надеясь, что супруга уже спит, его встретил накрытый стол с бутылкой «Массандры» и двумя свечами. А по стенам были приколоты фотографии эпохи их медового месяца. И весь ужин Людочка восклицала: «А помнишь? Помнишь, как там здорово было?!» Уставший Василий поддакивал. И против воли вспоминал, что там действительно было здорово.

…Тогда Буслаева еще называли Васькой. И гоняли в буфет за кофием – как самого молодого. Отчитывали на планерках – громогласно, перед всем отделом, чтобы впредь не ошибался. Молодой опер, что тут попишешь. И отпуск ему достался слякотный – в стылом и мокром марте. «Самая погодка!..» – подкалывали в отделе. А Гидромет сообщал, что в Крыму сейчас плюс десять с дождями.

Но Людочка все равно чувствовала себя счастливой: ведь это их первый совместный отпуск. Они путешествовали вдвоем и раньше. Только тогда в гостиницах Буслаев воровато вкладывал в паспорт купюру – чтобы их поселили вместе, а не «девочку – к девочкам, мальчика – к мальчикам». Сейчас же крымская администраторша в зябкой шерстяной кофте сказала: «Значит, Буслаев и Буслаева… В люкс хотите?»

Людочка подавила азартный блеск в глазах, а Василий небрежно спросил: «И сколько стоит этот ваш улучшенный номер?» (Слово «люкс» он не признавал.)

– Двухкомнатный, с большим зеркалом. И ванная квадратная. Так что, сами понимаете… – Администраторша назвала сумму.

Василий вытащил калькулятор и перевел купоны в доллары. На дисплейчике высветилось: 6,007.

– Шесть долларов? – изумленно спросил он.

– Для вас это дорого? – горько сказала дама за стойкой и вздохнула: – Обычный номер стоит в два раза дешевле.

Через десять минут голенькая Людочка уже любовалась перед огромным зеркалом своей фигуркой:

– Я говорила тебе! В Крыму сейчас все дешево! Они же только что отделились, для них десять долларов – что для нас тысяча!

А Буслаев впервые в жизни ощущал себя миллионером. Пятьсот долларов, свадебный подарок, казался в Москве не очень-то и солидным. Буслаевские клиенты, задержанные барыги, сказали бы презрительно: «Пятьсот баксов – что, бабки? Раз в ресторан сходить». А в только что отделившемся от России Крыму пять зеленых сотен внезапно обернулись неслыханным состоянием.

…Василий с молодой женой посетили едва ли не все местные рестораны. Роскошные залы с лепниной были пусты, и Буслаевы сперва даже пугались, что заведение не работает. Однако к ним тут же выбегал счастливый метрдотель, сопровождал к лучшему столику. Для них одних играл грустные блюзы оркестр. Вокруг их столика суетились целые бригады официантов.

Старушки, которые продавали на мокрой набережной семечки и чурчхелу, всякий раз желали им здоровья и благоденствия – Буслаев никогда не брал у них сдачу. Капитан катера, на котором они катались по хмурому морю, лично говорил в динамик: «А следующая песня звучит для молодой семьи из Москвы!»

А за день до обратного самолета Буслаевы поняли, что им удалось-таки промотать пятьсот долларов. И весь день они хохотали, как сумасшедшие, и питались одной булочкой на двоих.

Василий никогда не был так счастлив, как в том хмуром, холодном, неприветливом марте. Людмила угадывала все его желания, баловала вечерним массажем, а однажды, перебрав местной «Массандры», даже продемонстрировала ему сеанс стриптиза. Он чувствовал себя сильным, богатым и опытным. Он был хозяином весенней Ялты. Повелителем молодой и красивой жены. И, конечно, талантливым следователем, которого ждет блестящее будущее.

…Только один раз Людочка ему изменила. Изменила – но, естественно, не с мужчиной, а с номером провинциальной газетки. Кажется, она называлась «Южнороссийский рабочий».

Буслаев как раз вышел из душа, спросил: «Идем завтракать?» А она досадливо отмахнулась: «Сейчас, подожди… Интересно». Василий заглянул через ее голенькое плечико – она упоенно читала какой-то рассказец. Он попытался вырвать газету из ее рук: «Потом дочитаешь, пошли!» Люда сердито отмахнулась: «Эй, ну отстань. Сейчас я закончу!»

Повелителю пришлось обидеться, отстать и терпеливо ждать, пока она отложит газету. И скажет задумчиво: «Эх, молодцы! Нам бы так!»

Конечно, Василий сначала подулся. А потом тоже прочел рассказ. Но он не произвел на него большого впечатления. Подумаешь, обычный триллер. Только на русской почве.

– Чушь какая-то, – безапелляционно прокомментировал Буслаев.

– Ничего ты не понимаешь! – горячо возмутилась Людочка.

Буслаев только пожал плечами. Нет ничего глупее, чем спорить с женщинами.

…Вечер воспоминаний, наконец, завершился. Людочка сладко спала. Василий ворочался без сна. Он продолжал вспоминать их крымский люкс, и былые стройные ножки супруги, и дурацкий рассказ, напечатанный в местной газете. Интересно бы было его перечитать.

Василий воровато покинул супружеское ложе. Он очень надеялся, что жена не проснется и не застанет его за разборкой милых ее сердцу бумажек, которые она гордо величала «фамильным архивом».

Людочкин архив представлял собой большую инкрустированную шкатулку, полную трогательных для нее мелочей. Ласковые записки, которые изредка оставлял муж, рекламный проспект пансионата, где они отдыхали… Буслаев вытряхнул содержимое шкатулки на ковер в гостиной. Ему под ноги выкатился почерневший от времени рубль. Как он-то сюда попал? Василий напрягся и вспомнил, что монетка в день свадьбы лежала в его ботинке. Такой же рубль находился в туфле у Люды. Но свою монетку она потеряла и со вздохом признала, что главой семьи теперь становится он, Василий, раз уж ему удалось сохранить деньгу после всех свадебных безумств и плясок. Но его сейчас интересовал не рубль.

Сохранила она или нет? Лежит ли здесь газета, из-за которой они в первый раз поссорились?

Он нервно перебирал пожелтевшие бумаги. Газеты среди них не оказалось. «Балда, всякую дрянь хранит, а нужные вещи выкидывает!» – осерчал он. И тут же нашел пресловутый рассказ. Он был вырезан и наклеен на лист бумаги. Вместо шапки написано Людиным почерком: «Южнороссийский рабочий». Рассказ, который терпеть не может Вася».

Так он и знал. Предполагал, чувствовал. Это его и беспокоило, и тревожило.

Его глаза сразу же впились в фамилию автора, набранную внушительным, жирным шрифтом: АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВ. Рядом помещена дрянного качества фотография. На ней – совсем юный парень. И в юных чертах проступает несомненное сходство с обитателем дома номер шесть по Металлозаводской улице Алексеем Даниловым.

Буслаев принялся жадно читать.


Мусорщик
Пакеты для мусора жильцы покупали одинаковые, сам же мусор у каждой квартиры был свой.
Семидесятая квартира жила на широкую ногу: в пакетах находились бутылки из-под «Реми Мартин», шкурки от копченой семги и пустые пачки дорогущего «Кэмела» без фильтра.
В семьдесят первой обитал интеллигентный чахлый подросток. Он самозабвенно таскался с Кантом и Шопенгауэром, демонстративно игнорируя «квадратных» ровесников. Однако в его мусоре Витя регулярно находил шприцы, ампулы, папиросную бумагу и прочие наркотические причиндалы.
Витя этому не удивлялся. Он был опытным мусорщиком и знал: скромной оболочке никогда нельзя верить.
Бабулька из сорок второй все жаловалась: дочь не помогает, и пенсия грошовая. Витя сочувственно кивал, вспоминая ее вчерашний мусор: корзинка из-под ранней клубники… Обертки от хорошего мыла… Использованная банка от «Вискаса» – для кота, якобы полумертвого с голодухи…
Лишь одна квартира – сорок седьмая – жила в полном соответствии с представлениями об идеальной семье. Картофельная шелуха, молочные пакеты, презервативы, тщательно завернутые в газетку. Жильцов сорок седьмой Витя так и называл про себя «ИС» – Идеальная Семья. Муж в свежеглаженой рубашке и строгом галстуке каждый день ровно в восемь уходил на работу. Жена бегала по рынку в поисках дешевых продуктов. Никаких машин, никаких вечеринок, никаких скандалов.
Вскоре семидесятую – «кучерявую» – квартиру ограбили: вынесли аппаратуру, золото и четыре шубы из натурального меха.
Юношу-наркомана взяли прямо во дворе. В милицию поступил сигнал, что парень не только употребляет, но и продает наркоту. Операцию по захвату провели быстро: уже через пару минут на асфальте остался только томик Шопенгауэра.
Назавтра у лицемерной бабульки из 42-й украли сейф с антикварным золотишком.
С сорок седьмой квартирой, с Идеальной Семьей, ничего плохого, разумеется, не произошло.
Однажды свежим июльским вечером Витя вышел во двор. Ему нравилось курить в прохладной летней тишине. Двор спал. У помойки крутились вездесущие кошки.
Из подъезда вышел глава Идеальной Семьи. Он выглядел странно без своей обычной отутюженной рубашки. Витя затаился в тени от дерева и без труда разглядел, как в мусорный бак полетел полиэтиленовый пакет.
При досмотре оказалось, что в пакете находятся три пустые бутылки из-под коллекционного «божоле», обертка от белого швейцарского шоколада, а также немалое количество презервативов с ребрами и усиками. А сверху лежала отпечатанная на принтере записка: «Витя, я давно заметил, что ты интересуешься мусором».
Витя заскочил домой вымыть руки и уже через пять минут звонил в 47-ю квартиру. Дверь открыла Идеальная Жена. Ее непривычно накрашенные глаза сияли. Короткая юбка не скрывала восхитительно стройных ног.
– Прошу к столу, Витя.

Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов». Или один холщовый мешок. Босс, правда, ворчал: «На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по „лимону“ вывозить…»
Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее рискованным. Он любил получать адреналин в больших дозах.
«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».
Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджа».
Из раздолбанной машины вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:
– Теперь вы меня убьете?
Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем. Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.
Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:
– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не снесли, Робин Гуды!

Респектабельный Люксембург засыпал. Тихо шумела река.
В ночном воздухе пахло покоем и богатством: Люксембург по праву считается городом миллионеров.
Трое молодых людей, похожие на студентов, – два парня и девушка – в джинсах и с рюкзачками «Рибок», устроились прямо на траве на склоне, с видом на сонную речку.
Они смеялись. Сумма нацело не делилась.
– По три миллиона 333 тысячи 333 доллара на каждого. И один – лишний.
Витя вытащил из портмоне монетку:
– Брошу в реку. Авось вернемся. Мне тут нравится…
Серебристый доллар описал высокую дугу и шмякнулся на асфальтовую дорожку, не долетев до воды.
Усталый мусорщик, который собирал оставшиеся от дневного нашествия туристов бумажки и бутылки, нагнулся и поднял монету.
Затем разогнулся, сунул доллар в карман и очень внимательно, словно запоминая на всю жизнь, посмотрел на беспечную троицу.


Ну, и что дальше?

Буслаев потерянно восседал посреди разворошенного архива. Обычная газетная бурда. И совсем не факт, что его написал именно этот Данилов из дома на Металлозаводской. Фамилия распространенная, а имя – еще популярней. Фотография же в газете такого качества, что ни черта не разберешь. Правда… тот Данилов – из Южнороссийска… И рассказ напечатан в «Южнороссийском рабочем»… Но… тогда, шесть лет назад, ему было – Буслаев напрягся, вспоминая ориентировку, – да, всего семнадцать. Парень на газетной фотке – тоже очень молодой. Но даже если автор – тот самый Данилов – что теперь изменилось? Что за открытие сделал Буслаев – кроме того, что Алексей Данилов, проживающий без регистрации в доме номер шесть по Металлозаводской улице, с юных лет публикуется в газетах?

Буслаев свалил Людин архив обратно в шкатулку. Только рассказ на всякий случай изъял, отнес в «дипломат». Спать не хотелось. Будить Людмилу и развлекать ее супружескими обязанностями – тоже. Часы показывали два тридцать утра. Буслаев быстро позавтракал, принял душ и оделся. Что-то продолжало его беспокоить… Что-то еще – не только рассказ таинственного Данилова. Кажется, он натолкнулся на ЭТО в одно из предыдущих дежурств. Хорошо, что Петренко позволил ему подъехать. Нужно наконец, проверить свою версию. Удостовериться, что это полный бред. И включиться в настоящую работу.

3 часа 40 минут.

…Петренко продолжал принимать донесения.

Оказалось, что Татьяне Садовниковой звонил заказчик, директор фирмы по производству российского кошачьего корма. Образцом товара оказалась банка с этикеткой «Кошачья радость».

Варвара Кононова доложила, что начиная с двух часов ночи из дома никто не выходил и никто, не считая алкоголика Подкопаева, не входил.

– Даже животные не появляются! – с обидой сказала она.

– Чего-чего?

– Ну, никто ни кота во двор не выпустил, ни собаку.

Петренко зверей дома не держал, потому поинтересовался:

– А что, их по ночам выпускать надо?

– Мой кот по весне раз по пять за ночь туда-сюда ходит. Через форточку.

Петренко только вздохнул. Тоже – ценнейшая информация.

…Василий не отрывался от экрана компьютера, то бишь вычислительного ящика. Ну и что, спрашивается, он хочет найти?

К счастью, поисковая система оснащена опцией для поиска файлов, которые открывал конкретный сотрудник в определенное время. Василий ввел свой пароль «Berkut» и обнаружил, что в апреле он дежурил шесть раз. За время дежурств открывал 1913 файлов.

Желаете получить список?

По алфавиту или по датам открытия?

Он выбрал просмотр по датам. И теперь мучился угрызениями совести из-за собственной профнепригодности – более половины файлов, что он открывал, не имели ровным счетом никакого отношения к его работе. Сетевая игра «червы»… Победители очередного этапа «Формулы-1»… Конкурс на лучшее название для новой марки чая (Василий предложил назвать его «богатырским» и до сих пор ждал ответа от компании, посулившей победителю солидную премию).

Петренко мимоходом спросил:

– Безнадежно?

Буслаев только вздохнул.

…Новые способы лечения бесплодия (это он распечатывал для Людочки)… «Мисс Плейбой» в апреле… Ага, вот что-то по делу – отчет от коллег с Петровки. Список из ста сорока семи нераскрытых преступлений. Просмотрено седьмого апреля сего года. Зачем ему тогда этот файл-то понадобился? Сейчас он уже не помнил. Но принялся бегло просматривать имена, даты, обстоятельства.

Ограбление Центробанка по компьютерной сети. Кража драгоценностей из особняка новорусского миллионера. Убийство известного депутата. Убийство с ограблением… Ого, десять лимонов взяли! И до сих пор на свободе. Повезло ребятам. Стойте-стойте. Десять миллионов. Знакомая цифра. Он впился взглядом в экран.

23 марта 1994 года на шестьдесят четвертом километре Минского шоссе был обнаружен автомобиль марки «Рэйнджровер», госномер Д 45 60 МЕ. В салоне машины обнаружен труп водителя Рината Дамаева, 1965 г р. В непосредственной близости находились трупы Михаила Викторовского, 1964 г р., Алексея Потапова, 1966 г р., и Олега Грекова, 1949 г р. Все погибшие застрелены из автоматов Калашникова, серийные номера… Оружие оставлено на месте преступления. Отпечатков пальцев на оружии не имеется. Свидетели происшествия не установлены.