Вернулась из магазина Катя.

Даша позвала меня завтракать.

Сестры почти совсем не ели, ограничились черным кофе с хлебом грубого помола. Мне досталась, кажется, Ленькина пайка: тарелка вчерашней манной каши, йогурт, горячий бутербродище с сыром.

После завтрака я принес микрокассету, и мы все трое – так сказать, «на бис» – прослушали на автоответчике запись моего с Ленчиком утреннего разговора.

– Ничего сам не предпринимай – ладно, Леня? – Это мой голос.

– А я и не собираюсь… – А это искаженный мобильным эфиром его ответ. И вдруг звучит странный вопрос: – Как там, на воле? А то здесь телевизор не работает… «Депеш мод» приезжает?

– «Депеш мод»? – В моем голосе, что естественно, слышится неприкрытое удивление. – Кажется, приезжает…

– Клип их по Эм-ти-ви по-прежнему крутят?

– Клип? Вроде да…

Затем – голос хачика, сначала издалека, вторым планом, – а затем громко: «Ну, хватит, раз-зболтался! Эм-ти-ви, шмем-ти-ви!..» Даша досадливо сморщилась, поднялась и выключила запись.

– Странный какой-то разговор, – задумчиво протянула Катя.

– Да, – согласился я. – А что, Ленька очень «Депеш мод» любит? – обратился я к Даше.

– Да так себе. Не очень. Средне, – ответила она. – Он больше любит «Горрилаз», «Гуану эйпс», «Ред хот чили пепперз»… – Названия музыкальных групп Дарья произносила с удовольствием. Кажется, ей было в радость разбираться (в отличие от многих прочих родителей) в музыкальных пристрастиях сына.

– Почему же Леня вдруг спрашивает меня, приезжает ли в Москву «Депеш мод»? Сидит в плену у хачиков – и спрашивает? Что за такая важность?

– Может, он хочет на что-то намекнуть? – сказала Катя.

– Когда они приезжают? – повернулся я к Дарье.

– В сентябре, – ответила она.

– Где будут выступать?

– В «Олимпийском».

– В «Олимпийском»… Может, он сидит где-нибудь в подвале в «Олимпийском»? – Предположил я. – Знаете, сколько там фирм! И «ЛИС’С», и «Бьюти», и «Константин», и еще чертова туча. Может, какая-нибудь из них – хозарская?

– Вряд ли, – с сомнением произнесла Катерина. – Слишком центровое место «Олимпийский», чтобы там заложника держать.

– А может, у Лени – там, где его держат, – из окна этот самый «Олимпийский» виден? – выдал я другую версию.

– Представляешь, из скольких окон в Москве виден «Олимпийский»!.. – возразила Катя. – Та-акая огромная бандура этот стадион…

– А при чем здесь клип по Эм-ти-ви? – спросила Даша. Ее, кажется, тоже захватил процесс разгадывания Ленчиковой шифровки. – Вдруг все дело как раз в телевидении?

– Но Ленчик, – сказала Катя, – упомянул и гастроли «Депеш мод», и Эм-ти-ви. Одновременно. Может, – предположила она, – у него там из окна виден и «Олимпийский», и Останкинская башня? Одновременно – и то, и другое?

– И «Олимпийский», и башню вместе можно видеть из огромного множества домов. Из миллиона квартир, – возразил я.

– Да что же вы хотите от ребенка?! – возмутилась Даша. – Он в плену, кругом – чучмеки, он пытается нам что-то рассказать – а вы еще придираетесь!..

Катя примиряюще погладила ее по руке. Даша отвернулась.

– А почему он говорит именно о последнем клипе «Депеш мод»? – спросил я. – Что в нем там, в последнем ихнем клипе?

– Да ничего особенного… – Даша смахнула рукой две слезинки. – А ты не видел?

– Даша, я похож на человека, который смотрит Эм-ти-ви? – усмехнулся я.

– Да, расскажи нам, – обратилась к сестре Катя, – что там, в клипе, происходит?

– Едут куда-то мужики на машине… – воодушевилась Дарья. – Едут и поют… Вокруг – пустыня…

– А как он называется? Клип, я имею в виду?

– «Dream on», – сказала Даша.

– Как это переводится? – спросил я у Кати.

– Я не знаю контекста… – пожала плечами наш патентованный лингвист. – Дословно: «Включи сон». Или, если говорить по-русски: «Засни». Ну, или, может быть, немного иначе: «Включи мечту», «Вообрази», «Начни мечтать»…

– Мечта… – протянул я. – Мечтать… – Мне показалось, что я что-то нащупал. Что-то очень зыбкое, неопределенное, но все же… – «Мечта», – обратился я к Даше, – для Ленчика – характерное слово? Часто он его употребляет?

– По-моему, – пожала она плечами, – я его от Ленчика вовсе ни разу не слышала… А что?

Я встал, молча перекрутил ленту на автоответчике и пустил наш сегодняшний диалог сначала.

– Как ты, Леня?

– Хорошо. Как там мама?

– Ничего. Но она, конечно, очень волнуется за тебя. Она сейчас спит. Что ей передать, Ленечка?

– Передайте, что я мечтаю… – на этом слове, «мечтаю», я предупреждающе поднял палец, – … я мечтаю ее увидеть. Скажите, что кормят хорошо. Как в пансионате… Как там, на воле?

– Все нормально, только мы очень скучаем по тебе. Мы тебя выручим, не волнуйся.

– А я и не волнуюсь.

Я остановил запись.

– Слышали, девочки? Он сказал: «Мечтаю ее увидеть». Мечтаю…

– Может, он действительно мечтает?! – вспыхнула вдруг Даша. – Что, мальчик в плену не может мечтать увидеть маму?! Что вы во всем видите какие-то шифровки?! Психи какие-то!

– Тихо, Дарья! – прикрикнула на нее Катерина, прикрикнула, будто именно она была старшей в их семье, а не наоборот. Я в который раз подивился Катиной силе воли. – Тихо! – добавила она уже спокойней. – Не суетись, Дарья.

Даша сникла. Катерина обратилась ко мне:

– А что – в этом совпадении что-то есть… «Мечтаю», «Дрим он», «Мечта»…

– Еще он упоминает почему-то о каком-то пансионате, – сказал я, обращаясь к Даше, пытаясь вывести ее из очередного ступора. – Кормят, мол, как в пансионате… Разве важно для парня в такой ситуации, как его там кормят? И почему он говорит именно: «Кормят, как в пансионате»? Почему не: «Как в санатории»? Или уж: «Как дома»? К тому же – вряд ли его там кормят хорошо. Так почему он вообще заговорил о каком-то пансионате?

Даша глубоко задумалась. Я решил сперва, что она снова впала в прострацию, но потом понял по выражению ее лица: она мучительно что-то припоминает. Потом она вдруг воскликнула ликующе:

– Точно! Точно! Один раз мы с Ленчиком отдыхали в пансионате! И знаете, как он назывался? Знаете? – Она задыхалась. – Он назывался – «Мечта»!

Мы с Катериной переглянулись.

– По-моему, наш храбрый малыш, – проговорила Катя, – специально наводит нас на какую-то «Мечту». Не может быть так много совпадений.

– Надо ехать в тот пансионат! – воодушевленно воскликнула Даша.

Катя нахмурилась. Мне Дашина скоропалительная идея тоже не слишком понравилась.

– Как ты думаешь, Данечка, – осторожно обратилась к сестре Катерина, – какова вероятность того, что хозары отвезли Леню именно в тот пансионат, где вы единственный раз в жизни отдыхали? И держат его именно там?

– Очень маленькая вероятность, – быстро сказал я.

– Какая разница! – вспылила Даша. – Надо ехать туда – и все!

– Даша, не возбуждайся, – строго велела Катерина.

– «Мечта», – подвел итог я. – Кроме этого слова или названия, у нас ничего нет. Если мы, конечно, правильно Леню поняли. Но что это может быть за «Мечта»?

– Парикмахерская, – сказала Катя. – Салон красоты. Солярий. Шейпинг-зал…

Даша вскочила, унеслась в комнату, а через минуту вернулась с толстенным справочником «Желтые страницы – Москва». Торопясь, открыла в нужном месте, и…

– Автосервис «Мечта», шиномонтаж «Мечта», – разочарованно проговорила она, водя пальцем по строчкам, – магазины «Мечта» – один, второй, третий, четвертый… Четыре магазина «Мечта»! Универмаг. Два кафе. Одно-кафе-столовая. Три парикмахерских. Центр лазерной терапии. Стоматологический центр. Дом отдыха. Кинотеатр. Просто какая-то фирма «Мечта»… Итого – пятнадцать наименований…

– Пятнадцать «Мечт». Или «Мечтов», – попробовал пошутить я.

– «Мечтаний», – машинально поправила Катя.

– Ну, и что это все нам дает? – спросила Даша. Она опять выглядела печальной. Вот-вот заплачет.

– Ничего, – подвел итог я. – Пока – ничего. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

Катя Калашникова

После сумасшедшей, почти бессонной ночи, последовавшей за похищением Ленчика, после бесплодных утренних попыток отгадать, где находится юноша, Катя вдруг ощутила дикую усталость. Во всем теле ломота. Глаза как песком присыпанные. Но при этом организм по-прежнему заставлял ее: действовать! Адреналин, выделявшийся в кровь, понуждал Катю что-то делать. Куда-то бежать. Что-то предпринимать. Но… Куда – бежать? И что – предпринимать? Что она может? Решительно непонятно…

Они втроем, Катя, Павел и Даша, как позавтракали, так и сидели у Даши на кухне. Попытки разгадать, где находится Ленчик, понять его зашифрованные намеки, окончились ничем. Бесплодные поиски оставили после себя досаду и усталость. Две сестры и Паша тягостно молчали.

Вдруг Павел, ни на кого не глядя, спросил:

– Ну-ка, девочки, давайте колитесь: что вы за игры затеяли?

И тяжело посмотрел прямо в переносицу Кате.

Катя никогда не умела сопротивляться такому взгляду Павла – когда он смотрел на нее исподлобья, хмуро, словно не на родного человека, а на подследственную.

– А что такого мы затеяли? – делано удивилась она. От того, что вопрос Павла прозвучал неожиданно, ее недоумение вышло наигранным. Его, наверное, мог заметить любой. И Паша, похоже, заметил.

– Давай рассказывай, рассказывай, – ласково проворчал он. – Вдруг мы делаем одно и то же. Надо в конце концов координировать совместные действия. – Он снова глянул на Катю хмуро, как на допросе. Приказал: – Ну, говори.

Что оставалось делать Екатерине Сергеевне? Сначала запинаясь, а потом войдя во вкус, она ясным, хорошо поставленным лекторским голосом рассказала Паше и сестре обо всем.

– Забавно, – пробурчал Павел, когда она закончила. – Приемлемо… – добавил он словечко из лексикона своего старшего товарища, полковника Ходасевича. – Ну, а ты, Дарья Сергеевна, – Павел обратился на сей раз к Даше, – что затеяла? – И, в свою очередь, глянул на старшую сестру тем тяжелым взглядом, что Катя называла «ментовским».

Дарья протянула: «Ну…» – обняла себя за плечи, словно бы замерзла. Потом вдруг вскочила, стала поправлять кастрюльки на плите, окно в жаркий столичный день пошире распахнула. Павел ждал. Потом произнес непередаваемой милицейско-учительской интонацией: «Мы все тебя ждем». И никуда не делась Дашка. Стала рассказывать. Сперва смущалась, запиналась, глуповато хихикала. Затем вошла во вкус. Стала рассказывать в лицах.

Катя слушала ее и дивилась: этакая клуша, маманя, домохозяйка – какова? Вон что учудила! Не ожидала она такого от тихони Дашки, совсем не ожидала…

Когда Дарья Коноплева завершила свою историю, Павел потянулся и хрустнул пальцами.

– Удивила, милочка, – проворчал он. – Ей-ей, удивила… Это хорошо, что вы, девочки мои, наконец-то мне о своих планах рассказали. Знаете, почему хорошо? Потому что в итоге может получиться любопытная комбинация… Так что, дорогие сестры, слушайте мое слово. Мой отцовский наказ. Наказ старого детективного волка. – Женщины замерли, уставились на Павла. – А наказ мой таков: продолжайте в том же духе. Благословляю вас на дальнейшие подвиги. Так держать.

– А чем ты будешь заниматься, Пашенька? – с легкой ехидцей осведомилась Катя.

– Я стану действовать согласно боевому расписанию, – важно ответил Павел. – У меня имеется собственный план.

Однако Паша в отличие от Кати с Дашей ни слова не сказал о том, что он сам планирует делать.

Павел Синичкин. В тот же день

К наркоманам я испытываю примерно те же чувства, что к слизнякам. А именно: брезгливость и отвращение. Я их очень не люблю. Слизняков в детстве, когда они выползали на садовые дорожки, я осторожно, преодолевая тошноту, брал двумя пальцами и зашвыривал в кусты. Подальше от себя. Наркоманов я, конечно, никуда не выбрасываю. Но всегда стараюсь держаться от них подальше.

А вот к тем, кто торгует наркотиками, кто подсаживает на иглу других, я отношусь иначе. Я их – ненавижу. Этих сволочей я готов мочить безо всякого сожаления. И чем больше подобных субъектов – не колющихся или нюхающих, но приучающих, развращающих – отправляется в мир иной, тем большую нехристианскую, злобную радость я испытываю.

Говорят, мой подход соответствует западному государственному отношению к наркоманам. Там, говорят, если человек просто колется или «пыхает» – его лечат. А чаще – зашвыривают (как я – слизняков в детстве) с глаз долой. Чтобы тот сам собой подыхал где-нибудь в трущобах. Когда же ловят драг-дилера, торговца наркотой, – там такого гада мочат. Врубают падле на полную катушку: двадцать лет в тюрьме, без права апелляции.

А вот в нашей ушибленной на голову стране все перековеркалось. Ментам – дай бог моим бывшим коллегам сил и здоровья – легче ловить тех слизняков, что пару раз затянулись «ганжой». Но труднее доставать тех мерзавцев, кто месяц за месяцем, год за годом поставляют героин десяткам несчастных. В итоге в наших тюрьмах на одного наркоторговца приходится двадцать несчастных наркош – слизняков. Хотя всем понятно: главное зло проистекает совсем не от наркоманов – а как раз от тех, кто продает им адское зелье.

Подобными мыслями я занимал свою башку, сидя на лавочке в палисаднике старого московского двора в Измайлове. При этом я не спеша попивал пивко. Пиво отчего-то особенно хорошо шло после сегодняшней, практически бессонной ночи. После отупляющих и бесплодных раздумий о судьбе Ленчика.

Похоже, своей мелкой философией на глубоких местах я успокаивал себя. Или, напротив, самого себя накручивал? Приводил в боевую готовность перед тем, что планировал совершить? Кто его знает.

Все время я не упускал из виду вход в подъезд. Именно в нем (как рассказал мне во время нашей попойки в кафе «***» капитан РУБОПа Саня Перепелкин) проживал наркоторговец средней руки Рубцов по кличке Рупь.

Гражданин Рубцов сейчас находился дома – это я проверил.

В его старом московском подъезде имелось три этажа. На каждом этаже располагалось по три квартиры. Итого получалось – девять апартаментов в подъезде. Черный ход отсутствовал.

Значит, в среднем каждый девятый посетитель подъезда шел к гражданину Рубцову. Судя по интенсивности движения в старом дворе, ждать мне предстояло долго. Однако я почему-то пребывал в уверенности, что нужного мне товарища я среди прохожих узнаю издали.

Вот в подъезд вошла большая кривоногая дама, вместе с кривоногой же огромной собакой.

Через десять минут туда проследовала совсем юная девчушка-мама с ребенком в коляске.

Еще через пятнадцать минут дверь в парадное открыл седой интеллигентный старик в камуфляже.

Все не то. Солнце переместилось на небе и стало припекать. Я подвинулся на лавочке следом за ускользающей тополиной тенью. Пиво кончилось. Пустую бутылку я аккуратно поставил рядом со скамейкой.

В подъезд вошла, останавливаясь на каждом шагу, древняя старуха с двумя продуктовыми сумками.

Лихо забежали два пацана лет девяти.

Время моего наблюдения превысило три часа. Гражданин Рубцов из подъезда не выходил. И никто, похоже, его не навещал.

Вот у рубцовского парадного остановился древний «жигуль», и седые супруги принялись выгружать из него бесчисленные сельскохозяйственные мешки.

Я не терял терпения и открыл вторую бутылку пива.

И вот наконец в подъезд проследовал тот самый хлопец, которого я дожидался. Я приметил его издалека. Парень щеголял в надвинутой на лоб бейсболке, темных очках и, невзирая на жару, в черной рубашке с длинными рукавами. Кроме того, он словно бы растекался, стелился по земле. Не шел, а суетился. Не шел, а все время боялся.

Я одним глотком допил вторую бутылку пива. Взял ее, опорожненную. Быстренько проследовал за парнем в сторону подъезда. Вот чем отличается моя работа от ментовской. Отличается – в лучшую сторону. Я могу действовать, не заботясь о доказательствах. Основываясь на одних «оперативных данных». Или даже – на «оперативном чутье». У меня не болит голова о следователях, адвокатах, судьях и общественности.

Итак, и оперативные данные, и оперативное чутье подсказывали мне, что стелющийся субъект – мой клиент.

Я вошел вслед за парнем в черном в прохладный подъезд. Консьержка здесь отсутствовала, домофон был испорчен. (Признаюсь: испорчен – мною.)

Усталые шаги «чернорубашечника» звучали по лестнице уже на втором этаже. Наркоторговец Рубцов проживал на третьем.

Я пронесся по первому пролету. В руке я сжимал пустую бутылку из-под пива. Глаза мои тем временем привыкали к подъездной полутьме.

Шарканье шагов парня в черном доносилось до меня тем временем с пролета между вторым и третьим этажом.

Я неслышно взлетел к площадкам второго этажа. Дыхание мое не сбилось.

В этот момент я услышал короткий, сторожкий звонок на третьем этаже. Похоже, именно в ту квартиру, куда стремился и я. Теперь главная моя задача – успеть, пока гость не исчезнет за входной дверью.

Я взлетел на два пролета вверх. Предчувствия меня не обманули. Дверь в квартиру – ту самую квартиру – оказалась полуоткрытой. Когда я появился на лестничной клетке, «чернорубашечник» как раз делал шаг внутрь жилья гражданина Рубцова. На пороге белесым пятном маячил хозяин.

Субъект в черном не успел закончить своего первого шага.

Стеклянная бутылка – прекрасное оружие. Естественно, в умелых руках.

Она даже не разбилась.

«Чернорубашечник», оглушенный, начал заваливаться набок. Я увидел изумленные глаза хозяина квартиры. Наркоторговец Рубцов, кажется, не успел сообразить, что происходит.

Прямо перед собой он вдруг увидел дуло пистолета. Моего пистолета. (Газового, конечно, – но гражданин Рубцов, по кличке Рупь, об этом не знал.)

– Руки в гору! – отчетливым шепотом скомандовал я ему.

Гость, разделявший нас с Рубцовым, в тот момент потихоньку сползал по стене подъезда. Наркоторговец наконец стал что-то понимать и попытался судорожно закрыть дверь перед моим носом. От удара моего башмака дверь вылетела из его рук и распахнулась на всю ширину.

– Не дергайся, сука, падла, – пристрелю!

Мой пистолет уперся в переносицу Рубцову. С такого ракурса «макаров» (пусть даже газовый) выглядит особенно впечатляюще.

Рупь отступил в глубь квартиры.

Давно потерявший сознание чернорубашечный гость, до того сползавший по стенке, наконец с мягким шумом опрокинулся навзничь – на подъездный пол. Я скомандовал гражданину Рубцову:

– Бери его за ноги! Быстро втащи в квартиру! Быстро!

Рупь, кажется, начал соображать, что его атакует не ОМОН и не РУБОП. Для него нападение вроде моего представляло собой наихудшую угрозу. ОМОН, ограниченный Уголовно-процессуальным кодексом, с ним бы еще понянчился. В случае же наезда бандитов расправа ему грозила скорая и беспредельная.

– Шевелись, сволочь! – шепотом скомандовал я, делая красноречивый жест пистолетом. – Тащи его внутрь!

Не хватало, чтобы соседи из двух других квартир на площадке увидели в свои глазки побоище и вызвали милицию. Однако я делал ставку на традиционное равнодушие москвичей к любым происшествиям. И на то, что соседи по лестничной клетке, наверное, знали, что с рубцовской квартирой дело обстоит нечисто. И, вероятно, не жаловали ее хозяина. Трудно представить себе более осведомленных и одновременно более равнодушных друг к другу людей, чем столичные квартирные соседи.

Гражданин Рубцов покорно нагнулся и стал втаскивать внутрь жилья тело своего гостя. Он трелевал его прямо за ноги. Тело слегка зацепилось затылком за порог, однако под прицелом моего пистолета наркоторговец Рупь завершил операцию довольно быстро. И что удивительно, в ходе нее он не издал ни единого звука.

Я вошел следом в квартиру Рубцова. Захлопнул за собой дверь. Теперь я чувствовал себя в большей безопасности. Ну, а Рупь соответственно – в меньшей. Я достал из кармана черный скотч и бросил его гражданину Рубцову. Тот чудом поймал катушку. Руки его тряслись. Губы беззвучно шевелились.

Наркоторговцы, когда доходит до драки, – довольно трусливые люди.

– Вяжи его! – скомандовал я.

Отыскать кончик у катушки с липкой лентой – трудное дело, даже если у тебя не трясутся со страха руки. Но, как ни странно, Рупь легко с этим справился. Видно, адреналин, выделяющийся в его кровь, придавал ему ловкости.

– Начинай со рта! – скомандовал я.

Рубцов послушно опустился на колени и стал заклеивать гостю рот. Несчастная головушка «чернорубашечника» слегка постукивала о пол.

– Хватит.

Не выпуская из правой руки пистолета и не сводя дула с Рубцова, я нагнулся к телу – с помощью швейцарского офицерского ножа, зажатого в левой руке, обрезал конец клейкой ленты.

– Теперь переверни его на спину. И вяжи ему руки.

Рупь исполнил эту команду удивительно быстро.

– Достаточно, – скомандовал я. – Теперь – ты. Быстро встал на колени. Лицом к стене, руки за спину.

Для убедительности я сильно ткнул Рубцова пистолетом в висок. Голова его дернулась. Он обреченно опустился на коленки. Отполз лицом к стене и заложил руки за спину.

Я сунул пистолет за поясной ремень и завязал ручонки гражданина Рубцова. Это был единственный момент, когда тот в принципе мог оказать мне сопротивление – однако противник оказался деморализован настолько, что даже не пикнул. Я же говорю: наркодилеры – совсем не бойцы. Слабовольные хлюпики. Более трусливые, чем даже наркоманы-слизняки.

– А сейчас я завяжу тебе рот, – ласково проговорил я. – Но ненадолго, минут на десять… И знаешь, зачем завяжу? – задал я риторический вопрос и сам же на него ответил: – Затем я его тебе завяжу, что в ближайшие десять минут ты будешь очень громко орать… Потому что тебе будет очень, очень больно… Ну, ты готов?

– Нет!!! – страстно выкрикнул Рубцов.

– Тогда говори: где порошок?!

– Какой еще порошок?

– В несознанку пошел?.. Ну-ка, давай свой рот… Я, пожалуй, начну работу над тобой с мизинца… Одна из самых хрупких и самых болезненных частей организма… Когда его ломают – бывает очень больно… Я обещаю.

– Нет!!!

Я заткнул его пасть носовым платком. Стал пропихивать его поглубже в глотку. Наркоторговец пытался выплюнуть кляп и даже укусить меня за пальцы.

– Ты, кажется, не понял, – сказал я, – я ведь не милиция и не ОМОН. Камеры и суда не будет. Если ты, конечно, скажешь, где порошок. Не скажешь – будет очень больно. А потом ты умрешь. – Я взялся за его мизинец и стал медленно выгибать в сторону, противоположную ладони. – А скажешь, где, я просто возьму порошок и уйду. Вот и все. Понял?

– А-а! – замычал сквозь кляп Рубцов.

В его пальце что-то треснуло. Рев стал еще более страстным. Затем он сменился всхлипываниями. А потом – трусливым воем:

– А кагу! А кагу! – что, видимо, означало: «Я скажу!»

– Ты же только что не хотел говорить? – спросил я, берясь за второй мизинец.

– Кагу!!!

– Ну-ну, – сказал я, вытаскивая изо рта Рубцова кляп. – Я слушаю.

– В ванной… Под плиткой… – проговорил, ловя воздух ртом, наркоторговец. – Пакет… Черный… Не убивай! Забери! Только не убивай!

Я вернул кляп на место (гражданин Рубцов уже не сопротивлялся тряпке во рту) и прошел в ванную комнату.

По пути туда я имел счастье лицезреть стиль и уровень жизни отечественного наркоторговца не самого высокого полета. Могу доложить: уровень – вполне приличный. Евроремонт в квартире был исполнен безо всякого вкуса, зато из самых что ни на есть дорогих материалов.

Ванная комната имела примерно столько же квадратных метров, сколько вся Дашина квартира. Потолок в ней оказался зеркальным. Видимо, в частной жизни гражданин Рубцов принадлежал к племени сластолюбцев. Я подумал, что он, пожалуй, трахает здесь за дозу несчастных пятнадцатилетних девчонок – которых сам же и посадил на иглу. Угрызения совести по поводу сломанного рубцовского мизинца оставили меня.

Я наклонился и обстучал кафель, покрывающий стены ванной. В одном месте, судя по звуку, имелась пазуха. Одна из кафельных плит оказалась съемной. Я осторожно сдвинул ее с места. Засунул руку в образовавшуюся полость. Внутри что-то лежало. Выходит, гражданин Рубцов, на удивление, не солгал. Я захватил рукою полиэтиленовый пакет. В нем лежало что-то мелкое и сыпучее.

Я вытащил пакет на свет божий. Пакет в самом деле (не обманул драг-дилер!) оказался черным, перевязанным скотчем. Весил он около трехсот грамм. Однако – доверяй, но проверяй! – я надрезал плотный полиэтилен своим ножиком.

Когда-то, в бытность мою на государевой службе, мне доводилось участвовать в захвате героина (каких-то двадцати граммов), поэтому я в принципе представлял себе его вид и даже вкус.

Вид и вкус рубцовского порошка ничем не отличались от моих представлений.

Я заклеил пакет все тем же скотчем. Затем вышел из ванной.

Гость, наркоман в черной рубашке, лежал себе как лежал – мордой в пол. Не шевелился. Видно, я сильно шандарахнул его бутылкой по голове.

Гражданин Рубцов по-прежнему стоял на коленях, упираясь лбом в стену, с кляпом, торчащим изо рта. Похоже, он молился. Подобная публика вдруг начинает вспоминать о боге – когда у нее не остается иного выхода.

Я вытащил у Рубцова из кармана рубашки сотовый телефон (Рупь от моего прикосновения испуганно дернулся). Переложил аппарат к себе.

Обыскал вырубленного мною «чернорубашечника» – добычей стали: пейджер, паспорт на имя Мокроусова Виталия Михайловича, москвича, 1973 года рождения, и еще один сотовый телефон.

Затем я прошел на кухню, величиной с теннисный корт (не иначе, как Рупь расширил площадь, купив квартиру в соседнем подъезде). Нашел центральную розетку телефона и пообрывал провода.

Вернулся в коридор.

Ради торжества справедливости в мировом масштабе мне, конечно, следовало бы прирезать обоих наркоторговцев. Кроме того, именно такой шаг оказался бы весьма полезным для моей теперешней работы. И для моей Семьи.

Не думаю, что мои бывшие коллеги станут сильно искать убийцу одного наркоторговца и одного наркомана. Однако я не чувствовал себя вправе, дабы исполнять функции божьего суда. Даже по отношению к слизнякам.

Кроме того, я терпеть не могу убивать людей. Тем более лежащих без сознания, мордой в пол. Или стоящих на коленях.

Поэтому я просто открыл входную дверь. Глянул напоследок на гражданина Рубцова. Он, кажется, по-прежнему ожидал пули в затылок. Безвольно стоял на коленях. Глаза закрыты. Губы, дрожа, шевелились. Я закрыл за собой дверь. На полутемной лестничной клетке было тихо. Похоже, никто не заметил драмы в жилище у наркоторговца.

Я легко сбежал вниз по лестнице. Под мышкой у меня был плотный черный пакет.

Даша Коноплева. В то же самое время

«Я не должна об этом думать! Я сойду с ума, съеду, спячу! Сволочи, я убью их!»

«Уб-бью, уб-бью», – колотилось сердце.

Даша потрогала пульс. Он бился неровно – то частил, то совсем затихал. Вот так – дожили до аритмии. Не годится. Она должна быть здоровой и сильной.

Даша прошла на кухню. Развела полпузырька корвалола. Махом выпила. Закашлялась. Отрава! И толку никакого. Сердце все равно хулиганит: стучит, как хочет.

Чушь собачья эти лекарства! Даша досадливо запила корвалол водой, прополоскала рот. Потом скинула тапки и прошла в коридор, к зеркалу. Будем лечиться народными средствами. Как учил тренер.

Ноги ставим на ширине плеч, сгибаем их в коленях, бедра – параллельно земле. Руки вытягиваем вперед. Следим, чтоб не горбиться. И стоим – столько, сколько сможем. Упражнение жестокое. Но если выдержал хотя бы пару минут, – значит, ты человек сильный. А она просто обязана быть сильной. Сейчас – обязана.

Даша простояла в стойке триста секунд. То есть ровно пять минут. На триста первой секунде – со стоном опустилась на пол. Спину ломило, бедра были готовы взорваться. А сердцу – упражнение понравилось. Пульс бился хоть и быстро, но ровно, словно метроном. В голове прояснилось.

Даша твердой походкой прошла в комнату Ленчика. Находиться здесь было больно: его джинсы на стуле, его плеер на кровати. Только сына – нет. «Он вернется. Он скоро вернется!» – внушала себе Даша. Но все равно к горлу подступил комок слез: «Они не выпустят его!»

«А если ты будешь сидеть и рыдать – тогда что, выпустят?!» –прикрикнула она на себя.

Нужно действовать – хотя бы потому, что человеку, занятому делом, некогда горевать. Даша заварила себе крепкого чаю. Бухнула в чашку пару ложек меда. Проверено: такой напиток лучше всего влияет на голос. Он начинает звучать проникновенно, бархатисто и сексуально.

«Раз, два, три… проверяем голос. Звучит – отлично!»

Даша набрала телефонный номер. Ей ответили немедленно и сразу ее узнали.

В то же самое время

И снова перед кафе «Ана» на Кольцевой дороге оказались припаркованными пять заграничных автомобилей – суммарной стоимостью более миллиона долларов. Снова в кафе «Ана» проходил еженедельный сбор хозарской Семьи. Снова на сходняке присутствовали: великий хакан всех хозар Каримов Сурен Ахмед-оглы, его сыновья-тудуны Нарим и Услан, а также племянник хакана, тудун Бандаров. За соседним столиком кафе, ближе ко входу, расположились четверо боевиков, прикрывающих великого хакана и его подручных.

После того как хакан с тудунами вкусили пищи, они успели обсудить многое. Для начала отношения с группировкой воронцовских, что портились день ото дня. Затем переводы денег на Кавказ – в помощь единоверцам, что сражались против русской оккупации. После поговорили о новых путях получения с Кавказа наркотиков и оружия. Обсудили отмывку «грязных» денег, трансферы их за границу – в офшорные зоны, на собственные счета.

Под конец толковища стали обсуждать более мелкие вопросы. Великий хакан сказал с вопросительной интонацией:

– Недавно много «фулюганств» (последнее слово он произнес по-русски) происходило вокруг нас и вокруг наших дел…

– Да, папа, – с готовностью откликнулся сын Нарим по кличке Черный. – Нашли фулюгана.

Хакан удовлетворенно полуприкрыл веки. Он и сам, без сообщения сына, уже знал об этом.

– Кто? – спросил он.

– Малъщик, – пояснил Черный. – Одиночка. Фулюган. Студент. Девятнадцать лет.

– Почему? – коротко спросил великий хакан.

– Он мой «Брабус» разбил. Мы поставили его на деньги.

– Зачем он фулюганил?

– Обиделся на нас. Мстил.

– Что делать с ним будем? – спросил великий хакан. Обвел ближайших помощников взглядом. Замолчал. Полуприкрыл глаза. Перебросил две косточки четок. В наступившей тишине слышен стал неумолчный шум Кольцевой автодороги, стук игральных костей на столике у охраны.

Сыновья и племянник, хозарские тудуны, остро переглянулись между собой. По тону великого хакана они поняли: хакан сейчас не в совете нуждается. Дело слишком мелкое, чтобы обсуждать его на сходке Семьи – на сходке, где решаются судьбы всех хозар. Дело о «малъщике-фулюгане» можно решить (как говорят русские на своем ублюдочном, птичьем языке) «в рабочем порядке». И совсем не потому хакан заговорил о нем в присутствии сыновей и племянника, что хотел услышать их мнение. Тудуны поняли: великий хакан желает теперь (да пошлет ему Аллах всевозрастающую мудрость!), на примере случая с «малъщиком», чему-то научить их. Научить их, всех троих тудунов. Сыновья и племянник давно привыкли, что хакан передает им свою мудрость на примере случаев из жизни. Простых историй, которые он умеет возвысить до притчи.

Взор великого хакана обратился к племяннику, Бандарову.

В Бандарове до сих пор жило еще воспоминание, как сержантики патрульно-постовой службы ломали ему руки и заталкивали в ментовскую машину. И как нагло говорил с ним в отделении другой «мусор». И какими немалыми деньгами пришлось откупаться от легавых и от позора на всю хозарскую Семью… Поэтому Бандаров сказал:

– За яйца малъщика надо подвесить. Каждый день родителям фулюгана будем по одному его пальцу высылать. Потом яйца его вышлем. Потом – голову. Чтобы все знали: с хозарами нельзя исподтишка фулюганить. В открытую сражаться – можно. Тем, у кого, конечно, силы есть. Но нельзя пакостить потихоньку нам, хозарам!

Бандаров закончил и взглянул на дядю: прав, мол, я оказался?

Великий хакан, не меняя выражения лица, сказал:

– В тебе обида говорит, племянник. Обида и гнев. Пылающее сердце в тебе говорит.

Помолчал, добавил:

– Когда дело решаешь, обида и гнев – плохие советчики.

Хакан выдержал паузу. Бандаров пристыженно опустил голову. Он не угадал того, что хотел услышать дядя.

– А ты что скажешь, Нарим? – обратился великий хакан к младшему сыну.

– Убить малъщика всегда есть время, – сказал Нарим Суренович Каримов по кличке Черный. – Сначала с его семьи надо «компенсация» (это слово он произнес по-русски) получить. За наши потери. И за наши оскорбления.

Черный выжидательно посмотрел на отца.

Великий хакан помолчал, затем сказал кратко:

– Не все на свете деньгами меряется, Нарим.

Нарим Каримов по кличке Черный понял, что и он не дал того ответа, на который рассчитывал отец. Нахмурился.

– Ты что скажешь, Услан? – обратился хакан к старшему сыну.

– Отец! Малъщик многое умеет, – сказал Услан. – Он смог проникнуть в компьютерный сеть (опять по-русски) магазина, что держит уважаемый мой двоюродный брат. Я не умею в нее проникнуть, Нарим не умеет, сам великий хакан – неизмерима его мудрость! – не умеет. Никто из наших людей не умеет!.. А этот малъщик сумел к тому же… – опять перешел на русский Услан, – …в компьютерный локальный сеть ментов проникнуть. Сумел туда, в плохие списки, наши имена записать. Этого тоже никто из нас и из наших людей не умеет… – Услан сделал паузу, не спеша оглядел братьев. Не чинясь, глянул на великого хакана. Продолжил: – Я слышал одну вещь… Умные люди рассказывали… Говорили о том, что обычно «американский ЦРУ» делает, когда его «компьютерный сеть» ломает такой малъщик, хакер. Или – что крупный банк делает. Или – ФБР.

Услан повременил. Все трое родственников, сидевшие за их столом, молчали. Тихо стукали кости нард на столе у охранников. Он продолжил:

– ЦРУ и ФБР малъщика-фулюгана не убивают. Даже если он много им навредил. И в тюрьму они его не сажают… Они его – к себе работать берут. Такой умный малъщик на них начинает работать. Компьютерный сеть их врагов ломает…

Услан выдержал еще одну паузу, затем сказал:

– Американцы еще глупее русских. Но они не дураки. Весь мир на их президентов молится – тех, которые на зеленых бумагах нарисованы…

Услан бросил взгляд на великого хакана, чтобы понять: он угадал? Правильно ли он говорит? То ли он сказал, что хотел бы услышать отец? Однако лицо великого хакана оставалось, как всегда, непроницаемым.

– Я предлагаю, – закончил свою речь третий тудун, – чтобы этот малъщик на нас работал. Если он сумел в ментовский локальный компьютерный сеть наши фамилии взять и записать – значит, он может в эти списки и фамилии наших врагов записать? Если он одному нашему большому магазину навредил – значит, может и другому магазину навредить? Тому магазину, что наши враги держат, он тоже может навредить?.. Он много пользы может нам, хозарам, принести, этот наш фулюган-малъщик!

Речь последнего тудуна более всего (судя по удовлетворенно полузакрытым глазам) полюбилась великому хакану. Однако великий хакан, по обыкновению, долго молчал. Затем начал говорить. Трое тудунов внимали каждому его слову.

– У всякого дела – много сторон, – молвил хакан. – И у всякого человека – тоже много сторон. Любой человек может много разного вреда принести. И много разной пользы. Хорошо, когда ты все грани человека видишь. И все их можешь использовать. Многообразно, – добавил хакан по-русски.

Помолчал. Продолжил:

– Ты прав, мой дорогой Услан… Сначала мы малъщика, его таланты, используем. Наши люди так хорошо не знают компьютер, как малъщик. Нет у нас человека, чтобы настолько хорошо знал компьютер. А Семье пригодится такой человек, как этот малъщик, – пусть даже он неверный. Жизнь не стоит на месте. И мы должны вместе с текущей жизнью изменяться…

Великий хакан обвел сыновей глазами. Продолжил:

– Мы сперва через малъщика будем нашим врагам вредить. И себе деньги зарабатывать. Надо только, чтобы малъщик – правильно вредил. Тем, кому нам надо, вредил. И – в правильных местах для нас деньги зарабатывал. Для этого надо сперва обласкать малъщика. Кормить-поить его. Денег ему пообещать. Женщину русскую ему дать. Но при этом – в клетке его держать. Взаперти. А он работать на нас будет… И надо найти среди хозар умного человека. Молодого. Грамотного. Пусть он из «черных хозар» будет. Надо, чтобы этот молодой хозарин компьютер хорошо понимал. А неверный малъщик – нашего человека учил… Так что прав оказался… – хакан выдержал паузу, – …ты, дорогой Услан…

Услан победительно заулыбался. Глянул, приосанясь, на брата и на кузена.

Однако великий хакан еще не закончил. Он сделал еле заметный жест.

– Но пройдет время. И потом, – продолжил он, – когда малъщик сделает все, что нам нужно, мы тогда у его Семьи денег за него возьмем. Как компенсация за то, что он навредил нам… Так что и ты тоже оказался прав, дорогой Нарим. – Хакан поклонился второму сыну.

Нарим самодовольно усмехнулся.

Однако и теперь еще не закончил великий хакан.

– А потом, – продолжил хакан, – когда мы деньги с его Семьи получим, мы малъщика – убьем.

Теперь Бандаров улыбнулся.

– Получается, что и ты прав, дорогой племянничек, – сказал ему великий хакан.

Хакан оглядел присутствующих и закончил:

– Вы все правы, дети мои. И с этим малъщиком надо поступить сначала так, как ты, дорогой Услан, говорил. Потом так, как ты, дорогой Нарим, предлагал. А затем так, как ты советовал, дорогой племянник… Все вы трое по отдельности каждый разную сторону одной большой пользы видели. А вместе вы собрались – смогли все стороны дела разглядеть.

Отец сделал паузу, осмотрел всех троих и продолжил:

– Значит, самая большая польза в жизни в том, что на свете есть мы. Есть – Семья. И все мы – вместе. И от этого наши силы не в четыре раза больше становятся, а в сорок раз по четыре больше!

– А еще с нами, хвала Аллаху, есть ты, великий хакан! – подхватил племянник Бандаров. – Ты один смог все стороны дела разглядеть. И всех нас надоумить!

Великий хакан коротким жестом пресек славословия – однако сыновья успели заметить, что тому оказалась приятна лесть племянника.

– Хвала Аллаху, – сказал великий хакан, – что мы – есть. Каждый из нас есть друг у друга. Мы можем учить друг друга. Помогать друг другу. И постоять друг за друга.

Павел Синичкин. Спустя четыре часа

Хозарская музыка оказалась не лишенной очарования. В ней имелись и странная для европейского уха мелодика, и драйв, и восточный эротизм. Первые песен пять я прослушал даже с удовольствием.

Однако за три часа, что непрерывно звучали хозарские напевы, они меня, признаться, задолбали. После вчерашней почти бессонной ночи я пару раз даже задремывал на теплой земле. Спохватывался, просыпался, продолжал наблюдение.

Я лежал на косогоре, что возвышался сзади боксов хозарского автосервиса под гордым именем «Шумахер». Совсем не так давно именно сюда я являлся на разборку по поводу покалеченного Ленчиком «Брабуса». Теперь со своей наблюдательной позиции на земляной горе я мог прекрасно видеть все, что происходило в ремонтной зоне «Шумахера».

Автосервис занимал восемь боксов, по четыре с каждой стороны. Восемь обычных боксов гаражного кооператива. От стоянки машин прочих граждан хозарскую мастерскую отделяли железные ворота. В половине первого ночи железные ворота наконец-то затворили. Однако внутри сервиса жизнь продолжалась. Хозары, числом не менее десятка, под светом ярких ламп, под аккомпанемент своей музыки и гортанные перекликивания копались в чреве старой «копейки». При этом они без зазрения совести раздевали другую стоявшую во дворе «копейку». Перетаскивали с нее на соседку детали мотора и подвески. Я готов был поклясться, что раздеваемая машина числится в угоне.

Когда я уже устал засыпать и просыпаться и решил, что у хозар – непрерывное, словно на алюминиевом комбинате, производство, они наконец запустили движок починяемой «копейки». Один сел за руль и под радостные возгласы всех прочих проехался туда-сюда по двору. Затем хозары устроили последнее гортанное совещание посреди двора и вроде бы решили расползаться.

В половине третьего они исчезли в двух крайних боксах. Похоже, что «черные хозары», занятые в автосервисе, находились в Москве на нелегальном положении и ночевали тут же, на рабочем месте.

Наконец в начале четвертого утра во дворе потух свет. Смолкла музыка. Вскоре утихла гортанная перебранка в жилых боксах. Небо на востоке уже слегка лиловело.

Выждал еще полчаса. Восход стал совсем синим. Из хозарского автосервиса не доносилось ни звука – разве что изредка чей-то всхрап. Дальнейшее ожидание теряло смысл. Предстояло рисковать. Через час рассветет. А там, кто знает, не закипит ли деятельность на автосервисе «Шумахер» с новой силой.

Я встал со своей кручи. Размял затекшие от долгого лежания члены. Затем размахнулся и бросил со своей горы веревку (с кошкой на конце) на крышу боксов. Мне повезло: кошка зацепилась за внутренний козырек гаражной крыши с первого раза. И не слишком прогремела.

Затем, не выпуская из рук веревки, я спустился с земляной кручи к внутренним стенам боксов. Здесь царили грязь, темнота и вонища. Под кроссовками что-то чавкало.

Я проверил надежность веревки. Она держала мое слегка тренированное тело. Упираясь ногами в железный бокс и перехватывая веревку руками, я стал подниматься по внутренней стене гаражей. Признаться, в кино, особенно в исполнении Тома Круза и Пирса Броснана, подобные операции смотрелись несколько более изящно. А главное – выполнялись почти без звука. К тому же у Круза с Броснаном имелась, на случай если они невзначай громыхнут, куча всякого диковинного оружия. У меня же – одинокий газовый «макаров». Однако я все равно, как дурак, лез и лез на крышу хозарских боксов.

Наконец я взобрался на нее. Прислушался. Слава богу: ухайдаканные полуночной работой «черные хозары» спали, кажется, без просыпа.

Я осторожно пошел по крыше. Шум, издаваемый металлическими листами, показался мне ужасающим. Я утешил себя тем, что, окажись крыша покрыта шифером, он трещал бы еще несносней. Очень осторожно я подошел к козырьку, что нависал над машинным двором. Взглянул на него сверху. Двор был пуст. «Черные хозары» не проснулись. Видно, крепко эксплуатировали их на автосервисе «Шумахер».

Я снял с кромки крыши свою кошку и вместе с нею и с веревкой спрыгнул внутрь автосервиса. Это заключительное упражнение своей гимнастической программы мне удалось выполнить почти бесшумно.

За все те последние четыре часа, что я наблюдал со своей кручи за жизнедеятельностью хозарского машинного двора, я заметил, что дверь одного из восьми здешних боксов ни разу не открывалась. А в тот день, когда я приходил сюда по поводу Ленчика, именно тут находился пораненный хозарский «Мерседес Брабус». Я осторожно подошел к этому – похоже, «блатному» – боксу.