А я уверился окончательно: жить без нее не смогу.



Варвара Кононова уже много лет имела дело с загадочными, таинственными и паранормальными явлениями, однако – вот парадокс! – сама в чудеса не верила. Упорно пыталась даже самое удивительное (бегство того же Данилова из запертой комнаты, например[2]) объяснить с позиций материализма. Ладно, она готова была признать, что кое-что, вне физических законов, все же существует: биополя, высокоразвитая интуиция. Но за совсем уж невероятными, «как в сказках», чудесами – всегда пыталась отыскать мошенничество (и, как правило, находила).

Но в тот день с ней тем не менее произошло удивительное.

Варя пришла на службу, как всегда, к восьми тридцати. Решила просмотреть полицейскую хронику за последнюю неделю. Времена, когда странички с оперативными сводками выплевывал факс, давно канули в Лету. Кононова уже давно читала новости с экрана компьютера. И тоже давно – по личной инициативе! – данную опцию усовершенствовала. Написала простенькую программку, и теперь фамилии всех фигурантов криминальной хроники обязательно сверялись с базой данных конторы. Содержала она – вдумайтесь! – более трех миллионов фамилий, потому весьма часто случалось узнать любопытное. Что задержанный нынче утром за мошенничество в особо крупных размерах бизнесмен М. в 1979-м лохматом году привлекался за спекуляцию, а устроивший безобразную пьяную драку музыкант Н. – в эпоху, когда существовали ЛТП, – проводил в них немало времени.

Вот и фамилия убитого бизнесмена Нетребина оказалась выделена на экране желтым маркером, что означало: контора в свое время проявляла к нему внимание.

Варя полезла в базу данных за деталями. Факты оказались любопытны и даже в какой-то степени входили в сферу ее интересов. Но только относились они – к давно минувшим дням. А главное, замешанным в темных делишках оказался не сам убитый Нетребин – но его отец, тоже умерший, причем давно.

«Вряд ли смерть сына связана с той, давней, историей», – решила для себя Кононова.

Но выбросить из головы убийство на бульваре не получалось никак. «Почему Нетребин-младший шел в тот день из офиса пешком? Простое убийство по хулиганке? Но в таких случаях бьют обычно бутылкой, палкой или арматурой – что найдут под рукой. Значит, преступление тщательно подготовлено? Но почему тогда преступник использовал нож?.. Опасно, несовременно и вообще глупо. Варька, да что тебе до этого? Пускай полиция разбирается!»

Вроде бы уговорила саму себя. Но дальше – сама не ведая, почему – вдруг встала из-за стола и поняла: она поедет туда прямо сейчас. Ей обязательно надо своими глазами посмотреть на место преступления.

«Опомнись? Зачем?! – пыталась охолонуть себя Варя. – Даже если браться за дело – с другого нужно начинать! Какой мне смысл сейчас тащиться туда, где Нетребина убили?»

Но вернуться за рабочий стол не смогла. Будто кто-то сильный и властный схватил за волосы – и повлек за собой, не давая ни шанса воспротивиться.

А первым человеком, кого она увидела на месте убийства, подле нескольких печально лежавших на песке гвоздик, оказался Алексей Данилов. И рядом с ним – какая-то женщина.

Вот так обоснование ее с ним сегодняшней встречи за бизнес-ланчем нашлось само собою.

1954. Нетребины

Телогрейка. Кепка. Изрядно разбитые кирзачи. Вещмешок за плечами.

Таким в начале апреля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года сошел в Москве с поезда сорокалетний Степан Нетребин. В Абакане, откуда он начинал свой путь, мужчина своим внешним видом особо не отличался от окружавшего его народонаселения. На Ярославском вокзале столицы Степа тоже выглядел более-менее органично, хотя уже там, наряду с бабками в ватниках, встречались дамы в элегантных драповых пальто и каракулевых пирожках. Попадались на привокзальной площади и мужчины в отглаженных брюках, водопадами ниспадающими на лакированные туфли безо всяких признаков калош.

Нетребин приобрел за полтинник бумажный билетик и, споткнувшись на эскалаторе, спустился по лестнице-чудеснице в глубь метро «Комсомольская». В метро Степан оказался впервые в жизни. Когда его арестовали, в Ленинграде подземного транспорта еще не существовало, а в Первопрестольной ему до сих пор бывать не доводилось.

Он вообще многое утерял в своей жизни. Лучшие мужские годы, от четвертака до сороковника, провел за колючкой. Еще спасибо, что выпустили. И спасибо, что не погиб – как миллионы его ровесников: в лагерях, тюрьмах или на войне. И вот теперь, с ума сойти, удалось до Белокаменной доехать, метро с эскалаторами повидать! И, возможно, подбросит ему судьба неслыханное счастье, о котором он мечтал, конечно, но даже на него не надеялся: он встретит четырнадцатилетнего сына, которого еще не видал.

Подземный метровокзал поразил Нетребина своим величием. Бронзовые капители, огромные колонны, множество мозаик, и на них счастливые рабочие и Сталин – все это дворцовое великолепие буквально сбивало с ног бедного провинциала, вчерашнего зэка. Народ вокруг сновал, не обращая внимания ни на великолепие советского храма, ни на сраженного дворцом приезжего. Слава богу, не попалось по дороге милиционеров. Документы у Степана были почти в порядке: и справка об освобождении, и проездной билет до станции Кошелково. И все равно вопросы возникли бы: что это он делает в Москве? Почему не следует незамедлительно в пункт, ему предписанный, за сто первый километр, в город во Владимирской губернии?

В поезде он доехал до «Калужской»[3], а потом вышел из подземелья и долго трясся на автобусе по улице Калужский вал[4] на окраину города, ориентируясь по указаниям, что прислал в письме Юрочка. Мысль о сыне дала ему сил выжить в лагерях. Теперь он был близок к исполнению своей почти несбыточной мечты: увидеть его.

На самой границе Москвы, у Калужской заставы[5], Нетребин вышел из автобуса. Дом, в котором, судя по адресу, проживал со своей новой семьей Юра, тоже был похож на дворец. Таких Нетребин раньше не видел – разве что в юности, в Ленинграде: оставшиеся от царского режима. Но эти-то дома на Калужской заставе были совсем новые, советской постройки. Два многоэтажных здания покоем располагались у дороги, встречая каждого, кто въезжал в столицу со стороны области (Степан приехал с тылу, со стороны города).

Нетребин вошел во двор нужного ему дома. Ясно было, что жили здесь не простые советские люди, а наиболее ценные для власти товарищи. Степа сориентировался по монументальным табличкам с цифрами на парадных, определил, какой ему нужен подъезд – но внутрь не пошел. День будний, каникулы уже кончились, мальчик наверняка в школе. Он подождет. К тому же не хотелось встречаться с Еленой и тем более с ее новым мужем.

Степан присел на лавочку, закурил. Денег, что он получил при освобождении, хватало не только на махру, но даже на папиросы. Времени у него тоже полно. Поезда, проезжающие Кошелково, отправляются из столицы почти каждый час. Он в любой момент сможет убраться.

Степа все думал: как они встретятся с сыном? А вдруг его любовь к нему, которой он себя тешил все время заключения и которая помогала ему оставаться человеком, – не более чем иллюзия? Вдруг сын и не нуждается в нем вовсе, а письма его были простым проявлением милосердия, внушенным матерью (ведь Елена – добрая женщина)?

– Папа? – вдруг услышал он тонкий, ломкий голос. Степан вскочил со скамейки – и немедленно подросток, нескладный, в мешковатом не по годам пальто, бросился к нему. Мальчик обнял его обеими руками за туловище, прижался щекой к ватнику – пахнущему табачищем, поездом, мужчиной. Нетребин-старший только и мог видеть, что затылок парня и висевший за его спиной ранец. И чувствовать исходящий от его головенки запах детства – в который, впрочем, уже вплетались несколько козлиные ноты зарождающейся мужественности.

– Папочка, ты ко мне наконец приехал, – удовлетворенно проговорил подросток.

Комок подступил Степе к горлу.

– Да, мой дорогой, да. Дай я рассмотрю тебя.

Он взял мальчика за плечи и слегка отстранил его. Сын находился в том возрасте, когда дитя вот-вот станет юношей – но это «вот-вот» еще не наступило. Щеки пока нежные, без всяких признаков даже пушка, глаза юные, невинные. А главное: мальчик был похож на Степана. Никто бы не усомнился, что он – его сын. И при наружном сходстве ребенок выглядел в то же время его улучшенной, дополненной копией: он оказался уже и выше ростом, и шире в плечах. И красивее, рельефней выглядело его лицо, и жестче губы, и глаза не зеленовато-бутылочные, а ярко-синие.

– Хорош, – искренне проговорил Нетребин. Сын и впрямь, помимо внешнего сходства, был пригож собой, высок, мускулист. – Спортом занимаешься?

– А то! – солидно отвечал мальчик. – Футбол, бокс.

– Ох! – спохватился отец. – Я же тебе гостинцев привез!

– Папа, а зачем же мы стоим здесь? Пойдем домой!

– Ох, нет, мне неудобно.

– Да ты не бойся! Мамы все равно нет. А Викентия Михайловича и подавно. Он в Генеральном штабе работает, приходит чрезвычайно поздно. Я один, у меня ключ от квартиры имеется.

– Тем более! Что же я своим видом лагерным буду вашу квартиру поганить?

– Ну, пап! – просящим тоном протянул мальчик.

– Нет, извини, не пойду. Вот смотри, что я тебе из Сибири привез. – И он раскрыл свой сидор, залез в него и стал доставать подарки – а кроме них, в вещмешке ничего толком и не было. Разве что бритвенный набор и кусок завернутого в тряпицу сала (им Степан питался четыре дня в поезде).

– Вот, гляди, свистулька, – протянул он сыну. – Я понимаю, что тебе уже, наверное, она не по возрасту. Но там с подарками негусто, а это я сделал своими руками. Я последние годы столяром работал. А вот, смотри, мешочек: здесь кедровые орехи, сам для тебя собирал. Ну, и вот, в банке дикий мед. Это для вас с мамой. Ну, и Викентия вашего Михайловича тоже угостите. Я в тайге этот мед насобирал. Не в организованном улье, а в дуплах. Вы ведь учили, конечно, в школе: бортничество, как у древних людей.

Нетребин-старший никак не мог взять в разговоре с мальчиком нужный тон. Не понимал: как с ним говорить? Как со взрослым? Или как с малышом? Или как-то по третьему образцу? Он вообще уже почти пятнадцать лет практически не разговаривал ни с женщинами, ни с детьми. Общался в основном с мужчинами. Преимущественно с заключенными.

Зато Юра откуда-то (природное чутье, наверное) понимал, как разговаривать с появившимся вдруг на четырнадцатом году его жизни отцом.

– А куда ты, папа, собираешься сейчас? – Спросил он. – К нам ты не хочешь – а где думаешь жить? У нас ведь огромная четырехкомнатная квартира, и гостиная обычно пустует. Ты мог бы поселиться пока у нас. Дядя Викентий не будет против, мы уже с ним обсуждали этот вариант.

– Ну что ты, Юра! – воскликнул Степан. «Еще не хватает, чтобы я жил у «дяди Викентия»!» – У меня же командировка. Мне нужно как можно скорей прибыть в Кошелково, на местный химкомбинат.

Тот документ, по которому Нетребин-старший следовал в пункт назначения, назывался не командировкой, а «справкой об освобождении», но он решил не вдаваться в подробности. Перед встречей с сыном загадал: если общение с ним сразу не заладится, он не станет больше совершать попыток сблизиться. Уедет, начнет работать, а сыну будет помогать материально и, как прежде, писать ему. Однако сегодняшняя встреча ясно показывала: мальчик и впрямь нуждается в нем. В нем – отце, живом, понимающем. Они ведь и внешне очень похожи были. Словно поставили перед Степаном диковинное зеркало, и он странным образом увидел юного себя самого – в школьной форме современного образца под драповым пальто.

Они проговорили с сыном во дворе дома, среди юных, недавно высаженных дерев, минут сорок. И Степа понимал: они с мальчиком настроены на одну волну. Тот действительно его ждал. И будет ждать в дальнейшем. И он единственный, после гибели брата, мамы и отчима, человек, что по-настоящему любит его и нуждается в нем. И эту любовь сорокалетнему Степе предстоит лелеять, и ее ни в коем случае нельзя потерять или предать.

Он наконец оторвался от общения, когда заметил: парень-то замерз. Руки стали красными, на носике капля. Москва, конечно, не Сибирь, да все равно в начале апреля колотун.

– Все, дорогой мой, – требовательно, по-отцовски скомандовал он. – Иди-ка ты домой. А то еще простудишься, заболеешь, мама нас с тобой заругает.

Последняя фраза совсем по-домашнему прозвучала, по-семейному. Будто они и впрямь отец и сын (но они и впрямь отец и сын!), а дома их ждет любящая их обоих мама (а вот это уже неправда, любящая она была лишь для одного из них – сына, любовь к первому возлюбленному давно истончилась и улетучилась). И чтобы дальше не рассиропиться, Степан постарался поскорей распроститься с парнем. Он пообещал написать тотчас, как устроится, обзаведется адресом. А потом и приехать: Кошелково от Москвы всего-то в паре часов езды. Он приедет, и они пойдут в зоопарк. Или в планетарий.

В Кошелково Нетребин ехал по приглашению Женского. После того как разогнали владиславльскую шарагу, того бросили на тамошний химкомбинат. Со временем он дослужился на комбинате до главного технолога, вот и вызвал теперь бывшего зэка.

Степану дали койко-место в общежитии: всего трое соседей по комнате; удобства и кухня – в конце коридора. А первой его должностью стала лаборант, пятьсот шестьдесят рублей оклад согласно штатному расписанию, зато прогрессивка и перспектива роста. Женский обещал в течение года максимум дать вчерашнему заключенному «итээровское» место. Но Нетребин и без того был счастлив: и от того, что за работу платили, и от того, что он может сам покупать продукты и готовить себе обед, и есть что захочет, и ему разрешено теперь ходить куда хочет и он может даже куда захочет поехать.

Жизнь Степана на новом месте стала постепенно налаживаться – причем по всем своим направлениям.

Из сомнительного вчерашнего зэка он постепенно превращался в безвинно пострадавшего. Хрущев тогда выступил с докладом на XX съезде партии. Про его антисталинскую речь ни словом не обмолвились газеты. Однако ее зачитывали на закрытых партактивах избранным членам КПСС – этого оказалось достаточным, чтобы о ней узнали все. И о том, каков мерзавец вчерашний кумир, сколько людей погубил. В пятьдесят седьмом Нетребина реабилитировали за отсутствием состава преступления. И посмертно реабилитировали Тему. Тогда же Степану власти втюхали новую полуправду – а если называть вещи своими именами, очередное вранье: его младший братишка скончался, дескать, в местах лишения свободы от сердечной недостаточности зимой сорок второго.

Тогда же сорокатрехлетний Степан получил должность химика-технолога на Кошелковском химкомбинате с окладом восемьсот восемьдесят рублей. И еще одно событие произошло в пятьдесят седьмом: он женился. Лагерь, как мы уже упоминали, на всю жизнь оставил отметку на его теле – Нетребин теперь, сколько бы ни ел, не поправлялся и при нормальном росте весом не достигал даже шестидесяти кило. Неволя свой рубец оставила и на его сердце. Во второй раз он собирался жениться – и женился! – на той женщине, которую ему не жалко было, случись что, потерять.

Простая добрая баба с претенциозным именем Виталина работала поварихой в столовой и имела в Кошелково свой собственный дом. Ходила мужской походкой – притом была милой и ласковой, особенно с возлюбленным Степаном.

Виталина осталось юной вдовой в двадцать два года – война выбивала мужское народонаселение того поколения еще с большею силою, чем лагеря. Детей завести она не успела. Урывала после войны по кусочку женского счастья то с командированным женатым офицером, то с колченогим военруком, который еще и с инспекторшей районо сожительствовал. А тут свалился на нее Нетребин – холостой, итээровец, хоть в годах и ранее судимый, зато порядочный. Понятно, что держалась за него Виталина хватко, обеими своими цепкими, но ласковыми ручками. Она бы и детишек Степе нарожала гроздь, на радость и чтобы мужика покрепче к себе привязать – да не давал им бог детишек.

Поэтому и не могла она ничего противопоставить, когда Нетребин говорил ей, едва ли не каждую субботу, придя с комбината: «Завтра я еду в Москву, к сыну». У Виталины сердце леденело, да и по хозяйству мужик по воскресеньям нужен – а что против скажешь? Ведь всякий раз у Степана находился свой особенный резон: то он обещал Юрочку в Политехнический музей сводить, то на открывшуюся ВСХВ[6], то требовалось с ним срочно химией (или физикой) позаниматься, подтянуть.

В собственных воспоминаниях о юности, да и по отзывам коллег, подростки в мыслях Нетребина представали ершистыми, обидчивыми, несговорчивыми, непослушными. Однако Юра в отличие от фантазий и представлений все время был ровен, спокоен, выдержан, рассудителен. Отличался не по-детски зрелым умом. Потому Нетребин общением с сыном наслаждался. Степану с ним было интересно, как ни с кем из сослуживцев и коллег. Ни жена, ни товарищи по работе не понимали его, как собственный, пусть и живущий в стороне, сын. С ним Нетребин готов был обсуждать самые серьезные житейские и даже политические или научные вопросы. Он мог попросить у мальчика совета и спрашивал и, что самое удивительное, советам в дальнейшем следовал. И задним числом убеждался, что рекомендации младшего по возрасту оказывались очень к месту и точны.

Впрочем, юный тоже часто у немолодого консультировался – в основном по вопросам мироустройства. И о девочках, девушках, женщинах. И о взаимоотношениях с друзьями. И о том, кем стать и как строить свою будущую жизнь и карьеру.

Практически на равных оказывались Нетребины старший и молодой в финансовых вопросах. Судя по всему, в новой семье Юрия ни малейшей нужды в деньгах не знали. Порой на культпоход юноше выделялось денег едва ли не больше, чем ассигновал на них отец.

Ни Елена, ни «дядя Викентий» общению мальчика с отцом не препятствовали. Неизвестно, что творилось в их душах, когда они отправляли Юрочку на еженедельные свидания с родным папашей. Может, так же, как Виталина, ревновали. А может, вздыхали с облегчением, оставаясь тет-а-тет в четырехкомнатной квартире, в которой имелись все удобства и даже телевизор. Так или иначе, практически каждое воскресенье начиналось у Юры Нетребина одинаково: ранней электричкой из Кошелково в столицу прибывал отец и звонил, из привокзального автомата в их квартиру, где наличествовал (большая редкость в те времена) домашний телефон. Исключением для каждонедельных поездок становились лишь обязательные для всех воскресники и совсем уж горячечные дни в конце года, когда комбинату требовалось выдать на-гора план.

Без особого напряжения для всех членов своей семьи, включая Степана, Юрий в пятьдесят восьмом поступил в институт. Средняя школа в те времена была совсем несредней. После курса десятилетки безо всяких репетиторов поступали хоть на физфак, хоть на филологический. Тогда в большой моде были физики: взлетали первые спутники, ракеты и разгадывались тайны атомного ядра – однако Нетребин-младший выбрал химию, подобно матери и родному отцу. В присущем ему легком стиле сдал экзамены на химфак МГУ. Помимо дополнительной зарубки гордости на общении Степана с Юрием это не сказалось. Они по-прежнему встречались едва ли не каждое воскресенье. Разве что стали вычитаться летние каникулы, когда юный Нетребин выезжал то на целину, то на подработку.

Своей работой, равно как и женой, Нетребин-старший запретил себе совсем уж увлекаться – опять-таки, чтобы снова не разочаровываться. В его жизни дважды случалось, когда он падал в работу с головой: в Ленинграде перед арестом и во владиславльской шарашке. И оба раза его самым грубым образом из любимого дела вырывали. Теперь он не давал себе влюбиться в ту работу, что делал на химкомбинате.

Правда, когда он только приехал в Кошелково, попытался подбить Женского продолжить эксперименты с несостоявшимся «исталом» – однако тот коротко сказал: «Забудь». Потом, когда они сошлись короче, старший приятель рассказал Степану: тогда, в сорок девятом, начальник шарашки Орлов поведал ему, что запрет на дальнейшие эксперименты со стимуляторами шел с самого верха – так же, как в самой высокой инстанции запрещали в те годы генетику, кибернетику, социологию, педологию.

И все-таки для Степы не любить свое дело оказалось трудней, чем не любить женщину. Когда с культом личности, то есть с мертвым Сталиным, начали сводить счеты по любому поводу, Нетребин снова предложил все тому же Женскому пробить былую тему, возобновить работу, в исправление ошибок тяжкого прошлого. Начальник наконец внял – написал записку и подал ее наверх. Бумага долго странствовала по коридорам власти, но в конце ответ оказался отрицательным.

В своей привычке обсуждать все, и даже сокровенное, с сыном Степан рассказал о бывшей своей теме и ему. Да, некогда, в шарашке, исследования стимуляторов шли под грифом «строго секретно». Но с тех пор как тематику закрыли, минуло почти десять лет, и Нетребин-старший полагал, что большой беды не будет, если он приоткроет перед мальчиком завесу тайны, упредив, что болтать об этом ни с кем не следует. Юрочка слушал об опытах во Владиславле завороженно. Во многом именно желание походить на отца и продолжить его дело подвигло, кстати говоря, сына поступать на химфак.

Однако первые каникулярные турпоходы – с друзьями по родной сторонке – заставили Юрия думать, что он совершил ошибку. Он с таким рвением собирался, готовился к путешествиям и с такой самозабвенной радостью в них участвовал, что вдруг решил, что, пожалуй, выбрал себе неправильную профессию. Ему бы стать геологом или географом. Проводить времена в странствиях по Союзу (о загранице в ту пору даже не мечтали) – вот его предназначение.

Юра поделился с мамой, отцом, дядей Викентием. Все трое самых близких взрослых оказались демократами. Все трое, не сговариваясь, сказали: как ты решишь – так и будет. Хочешь сменить профессию – пожалуйста. Бросай химию, готовься, поступай хоть на геологоразведку, хоть на географию. Дружный хор взрослых, давших Юре карт-бланш действовать как он захочет, заставил его задуматься. Все-таки он отучился химии четыре года. У него на факультете появились друзья, преподаватели его любят, он имеет уже перспективы. А на геофаке придется все начинать сначала. Юра помыслил-помыслил, а потом решил все оставить как есть.

К тому же отец в шестьдесят втором году вдруг, вдохновленный то ли выносом Иосифа Виссарионовича из Мавзолея, то ли полетами в космос и испытанием супербомбы, предложил Юрию, под большим секретом, все-таки начать совместно работать над стимулятором, запрещенным тринадцать лет назад. К тому времени Женский уже умер, а Степан стал заведующим лабораторией Кошелковского химкомбината с окладом сто двадцать рублей (новыми)[7]. У него появилась возможность, пользуясь сэкономленными или выписанными специально препаратами, проводить по вечерам, ночам, в свободные минуты эксперименты по синтезированию новых веществ.

Предприятие было опасным. Любая внезапная проверка – и Степан бы лишился работы или даже скорее попал под уголовную статью. А проверить его мог кто угодно: руководители комбината, партийное, профсоюзное начальство, главк и министерство, народный контроль и контроль партийный, а также горком, райсовет, не говоря уж о МВД, КГБ и их представителях на местах. Однако, рассудил Степан (и оказался в итоге прав), к сорок пятой годовщине советской власти и к XXII съезду партии оказалось, что они (власть и партия) столь часто и столь больно били по рукам советскому народу, отбивая у него охоту к любой инициативе, что никто уже и представить не мог, что простой человек, битый и ломаный системой, решит подпольно (!), втайне от всех (!) производить некие не согласованные с начальством и несанкционированные опыты.

А вот поди ж ты! Нашелся один такой вчерашний зэк.

Степана-таки подвигла на запрещенную работу простая мысль, вдруг пришедшая ему в голову: мне скоро пятьдесят. И скоро предсказанный Каревским роковой шестьдесят четвертый. «А это значит, позади не просто большая и лучшая часть моей жизни. Позади, быть может, вся моя жизнь. И что же останется после меня? Два уголовных дела – в Ленинградском городском и Владимирском областном архиве КГБ? Росписи в ведомостях на зарплату в Кошелковском комбинате? Сын? Ну да, сын. Хороший парень. Но вырастил его, если быть справедливым, совсем не я. До четырнадцати лет я его даже не видел. А главное: неужели сын окажется одним-единственным моим достижением?»

И вот тогда Нетребин взялся за работу. И пригласил сына в свою лабораторию на полставки, на ту же должность, с которой начинал в пятьдесят четвертом, – лаборанта. С тайной мыслью, конечно, что Юрочка сможет продолжить его дело.

Совсем по-иному они организовывали в Кошелкове исследования в сравнении с владиславльской шарашкой. Тогда была несвобода, тюрьма – зато любые нужды в реактивах, технике, людях выполнялись немедленно и беспрекословно. Теперь Степе приходилось ловчить, жулить, выгадывать, чтобы выписать или сэкономить необходимые химикаты. Тогда, за решеткой, обычно радовались, если удавалось сачкануть, пофилонить. Теперь надо было ухищряться, чтобы трудиться.

Они с сыном опасались всех вокруг – а стукнуть мог любой. Ночной вахтер, зашедший в лабораторию на огонек. Народный контроль, выявивший перерасход реактивов. Сотрудник лаборатории, наткнувшийся вдруг на небрежно спрятанный левый лабораторный журнал.

Однако судьба очень часто сопутствует наглым и отчаянным. Без помощников, по памяти, Степан синтезировал и воссоздал тот препарат, который некогда в порыве гибельного восторга презентовал самому Сталину бывший полковник Орлов. И тут оказалось: не случайно именно сейчас решил оставить свой след на Земле Нетребин-старший. И не только в предсказанном шестьдесят четвертом дело. Наверное, человек сам начинает ощущать внутренним чутьем свой внутренний непорядок – когда любые врачи и анализы еще слепы и глухи.

Заканчивался год шестьдесят третий. Юрий успел защитить диплом и поступить к отцу в лабораторию на должность лаборанта на полную ставку. Нетребин-старший, чтобы сыну не мотаться каждый день в Москву и обратно, даже прописал его временно в общежитии, в комнате всего на двоих. И вот тогда-то Степана стал беспокоить ничтожный бронхит. Сделали рентген, послали на анализы. Потом заставили лечь, прямо-таки руки выкрутили, в больницу. А затем его выписали, но в день выписки Виталина долго разговаривала с глазу на глаз с завотделением, а после, уже дома, тайком плакала.

На следующий день Степан расколол ее – сказались уроки энкавэдэшников и эмгэбэшников, коловших его соответственно в сороковом и сорок девятом. А может, Виталина разоткровенничалась перед ним для того, болезненно подумал в первый момент Нетребин, чтобы вдосталь порыдать и попричитать? Диагноз, что она озвучила для него, оказался прост и страшен: рак легких, прогноз неутешителен, и осталось ему от силы три-четыре месяца.

Степа потом вспоминал, что в самый первый момент, когда супруга объявила приговор, он почувствовал облегчение и даже радость. Во-первых, потому, что любая неопределенность все-таки страшней даже самой страшной определенности. А еще потому, что теперь великолепно решился вопрос: каким образом испытывать заново синтезированный препарат. Никаких проблем: он с полным правом может экспериментировать на себе. Единственное, что надо: для чистоты опыта не принимать никаких лекарств из числа тех, что пропишут ему для борьбы с раком.

Сын договорился у себя дома, что перевезет в Кошелково магнитофон – имелось в руководящей семье и подобное чудо-техники. Мама и ее муж Юрочке всячески потакали и возражать против его просьбы не стали. Поэтому однажды персональный водитель Викентия Михайловича вместе с книгами Нетребина-младшего доставил в кошелковскую общагу двадцативосьмикилограммовый «гробик»: ленточный магнитофон «Днепр-9». Именно на него стали записывать отец с сыном свои опыты с экспериментальным препаратом.

Наши дни. Алексей Данилов

Я оставил пока магическую цепочку дат и таинственную последовательность смертей в семействе Нетребиных. Решил начать с современности. С гибели ювелира – Нетребина-младшего. И первым делом мне захотелось отправиться не в офис Нетребина на Волхонке, а в один из его ювелирных магазинов.

Мне даже легенды придумывать не пришлось. Что может быть естественней, чем влюбленный мужчина у витрины с бриллиантами? Он сомневается, растерян, слегка раздражен. Мыслей рой: сколько денег на нее потратить? Не зря ли стараюсь? Понравится ли ей (это в последнюю очередь)?

Варвара, моя краса, к золоту, похоже, была равнодушна. На пальцах – ни единого перстенька, в ушах – скромные, потемневшие от времени «гвоздики» – наверное, подарок родителей на окончание школы или поступление в институт. Плюс характер властный, суровый. Да, сегодня девушка дала слабинку, показалась мне беззащитной и очень женственной, но все равно я с трудом представлял, как подступаюсь к ней с бархатной коробочкой. Может и не принять. А уж дорогое украшение отринет стопроцентно, должностное мое лицо.

Я улыбнулся. Вспомнил русую косу, пронзительные очи, упрямую морщину меж бровей (обычные девчонки туда ботокс колют или хотя бы стараются не хмуриться – а Варваре моей все равно).

Догадается она, что я работу с личным совместил? Что решил купить ей подарок в одном из магазинов Нетребина?

Варвара-оперативник, конечно бы, просекла. Но взгляд у нее вчера, когда мы прощались, был совсем не полицейским. Я понял, что устала она быть роботом-силовиком, носить брюки, говорить резкости. И не удержится. Кольцо – с зеленым гранатом или бирюзой, под цвет своих неописуемых глаз, – возьмет. А потом будет страдать. Что предала свою дурацкую службу, завязала отношения с объектом. Позволила себе не играть с мужчиной, а положиться на него.

Да уж, мне не стоило ждать – если я останусь с этой девушкой! – легкой жизни. Вряд ли у нас с ней получится идеальная семья, и борщей, по крайней мере, каждый день от нее не дождешься. Но все равно она стоила тысячи милых, послушных, домашних кошечек.

…Магазин Нетребина ничем не отличался, на мой непросвещенный взгляд, от сотни других, на одно лицо, ювелирных. Золото слепило глаза, за прилавками скучали средних лет продавщицы, в дальнем углу склонился над кроссвордом охранник.

Меня, единственного покупателя, встретили без восторга.

– Я могу вам помочь? – неохотно поднялась навстречу мне одна из торговых дам.

Охранник и вовсе взглянул досадливо. Но кроссворд отложил.

– Спасибо, пока не надо.

Я прежде решил присмотреться и двинулся вдоль прилавков. А ничего ведь не изменилось – с давних-предавних времен, когда я, юнец, выбирал колечко для своей первой (и как тогда думал, единственной!) супруги. Да что там: когда меня, совсем мальца, в ювелирный однажды взяла с собой мама, украшения выглядели точно так же, как сейчас: бесконечные ряды колец с нелепыми золотыми обмотками, обкрутками, завитушками и нашлепками. Безвкусные серьги, напоминавшие червей на крючках. Кулончики в виде знаков зодиака, а также змей, пауков и ящериц. Единственное, что изменилось со времен застоя, – появилась полка с крупной табличкой «ДЛЯ ВЕРУЮЩИХ» (кресты, а также иконы).

«Неужели Нетребин сделал свои миллионы на этом?» – недоверчиво подумал я.

– Вы что-то конкретное ищете? – решила еще немного поработать продавщица.

«Купит сейчас обручалку за тыщу семьсот сорок. Семнадцать рублей прибытку, смех!» – без труда прочел я ее незамысловатую мыслишку.

И поспешил успокоить женщину, спросив:

– А эксклюзивные, дорогие украшения у вас есть?

– На какой бюджет? – сразу оживилась та.

«Десять тонн потратит, и то вряд ли!» – швырнуло в спину насмешливое, от охранника.

«Психолог ты, дядя, никудышный».

Продавщица верила в меня больше. Подвела к прилавку, где теснились аляповатые, слепящие глаза, массивные кольца. Доверчиво вручила самое искрящееся. Подглядывая в бумажку, затарабанила:

– Состоит из пятидесяти шести бриллиантов общим весом два с половиной карата, суммарный вес золота почти тринадцать грамм, чистота камней в диапазоне Vs2-Si1, цвет класса HI…

– Цена вопроса? – строго вопросил я.

– Двести двадцать тысяч.

«Варя меня с ним просто вышвырнет. И не только из-за цены».

Я поморщился – кольцо выглядело совершенно безвкусным.

– Для вас дорого, – вынесла вердикт продавщица.

– Не в этом дело, – осторожно произнес я. – Просто моя, мм… подруга – дама очень эффектная, можно даже сказать, капризная. Она не любит типовых, с конвейера, вещей.

Эвфемизм для простого русского заявления: «В жизни я этот кошмар самоварный не куплю!»

Однако тетечка взглянула на меня уважительно. Протянула:

– Понимаю… А как вы относитесь к авторской работе?

– Это было бы интересно.

– Возможно, я смогу вам помочь, – важно откликнулась она.

Обернулась ко второй хранительнице прилавка, велела:

– Анастасию Эрнестовну пригласи.

А мне великосветским тоном предложила:

– Чашечку кофе пока не желаете?

Что ж, пока все шло точно по моему плану. Я немного понаслаждался своим превосходством. От силы десять минут в магазине провел – и уже буду встречаться с важной бриллиантовой шишкой.

Судя по тому, что с продавщиц мигом слетело полусонное забытье, а кроссворд охранника бесследно исчез, Анастасия, эффектная чернобровая дивчина, действительно располагалась на верхушке магазинной иерархии.

Красотка окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. Мой скромный (но, естественно, дорогой и качественный) наряд в заблуждение ее не ввел – поощрительно улыбнулась, проворковала:

– Мне сказали, вы ищете для своей дамы нечто особенное?

«Черта с два он, папик, не купит ничего. Дьявол, кто этот парень на самом деле?! Опять мент? ФСБ? Глазищами так и шарит. Зачем он здесь?! Что ему нужно?!»

«Милая, что ж ты так разволновалась»? – почти отечески, мягко, произнес в пространство я.

Прием сработал. Лицо красны девицы смягчилось, сквозь улыбку-гримасу проступили человеческие черты.

– Расскажите мне – в двух словах – кому мы покупаем и что, – попросила она.

– А вы, простите?.. – Я взглянул вопросительно.

– Директор магазина. – Анастасия вручила мне визитку.

Обычная картонка, наверху – логотип ювелирной компании «Бриллиантовый мир», ниже – адрес магазина, ее фамилия и должность.

Но едва я коснулся карточки – пальцы свело судорогой, еле смог побороть дрожь. Неужели оно? Едва забросил невод – сразу золотая рыбка?

Что-то имелось очень тревожное в девушке. Опасное, настораживающее. Красотке – я не сомневался ни секунды – было чего бояться. И что скрывать. Первое, что в голову пришло: она – любовница Нетребина. Запросто: привлекательна и для директора магазина очень молода, не старше тридцати.

А может, не просто любовница – она и убила? Но зачем ей убивать своего босса? За то, что отказался развестись и жениться? Или дело не в личном, а в бизнесе?

Хотя что я спешу, гадаю? Поговорить с ней о чем угодно – и аппетитная штучка расскажет мне все сама.

Пока что следовало убедить ее, что ровно никакой опасности я не представляю.

Я изложил свою легенду (почти во всем правду!) Что человек я обеспеченный, но личная жизнь (все работа, работа!) долго не складывалась. И вот наконец встретил девушку – необычную, гордую, очень самостоятельную. Наши отношения пока только завязываются, покупать кольцо с бриллиантом преждевременно, да она и не возьмет. Найти бы нечто совсем особенное, ошеломляющее, но не вызывающе дорогое.

Настя слушала очень внимательно, кивала. Вдруг спросила:

– Ваша избранница юбки любит?

Я напряг память:

– Нет. Ни разу ее в них не видел.

– А волосы красит?

– Э-э… у нее коса. Русая, очень длинная, – растерялся я.

– Типично мужской ответ, – рассмеялась директриса. И выстрелила новым вопросом: – Она работает, учится?

– Работает.

– Где?

– Мм… в одной государственной структуре.

– Значит, чиновница. В брючках – и с косой, – задумчиво протянула красотка. – Интересный типаж.

«Услышь тебя Варя – убила бы на месте!» – мелькнуло у меня.

Вслух произнес:

– Ей бы, наверное, понравилось кольцо, как у вас.

Безымянный палец директрисы обвивала изящная серебристая змейка с глазками-бриллиантиками.

– Это штучная вещь. – Анастасия сняла украшение, протянула мне.

Я чуть задержал ее руку в своей.

«Показалось мне, что под меня копает. Обычный влюбленный тюфяк», – прочитал я ее мысль.

– Мы работаем с несколькими независимыми ювелирами, – пояснила директорша. – Они продают в том числе и авторские произведения. На витрине их работ нет, но я могла бы показать вам каталог.

– С огромным удовольствием!

«Почему они все обязательно являются в обед?»

– Может быть, сходим вместе на ланч? – подхватил ее мысль я.

– Что вы, я не голодна! – захлопала глазами красавица.

И обдала меня новым приступом страха: «Что он прицепился?! Просто не могу, не могу уже больше! Лучше умереть, чем такая жизнь. Трястись, вздрагивать. Ежедневно, ежечасно, от любого шороха!»

Поспешно извлекла из-под прилавка каталог, протянула мне:

– Вот. Каждая работа – в единственном экземпляре, диапазон цен – широчайший. От ста долларов и до бесконечности.

– А если мне что-то нравится, – я зашелестел страницами, – как мы действуем дальше?

– Изделие могут привезти в магазин, – пожала плечами она. – Но это долго. Есть другой вариант: я даю вам координаты того ювелира, чьи изделия вам приглянулись. Вы сами звоните ему и обо всем договариваетесь.

– Это ваш официальный бизнес? – заинтересовался я.

И навострил уши.

Но на сей раз она не испугалась.

«На, подавись!» – поймал я волну.

А вслух Анастасия с укоризной произнесла:

– Ну, разумеется. Ювелиры – зарегистрированы, как индивидуальные предприниматели, налоги добросовестно платят. А мы – если находим для них клиента – получаем свой процент. Все прозрачно. Все довольны.

– Отличная идея, – похвалил я. – Ваша?

– Нет, – неохотно призналась девушка. – Этим Микаэла Евдокимовна ведает. Наш директор по развитию.

«Чертова крокодилина!»

Я прикинулся дурачком:

– Но раз вы, Настенька, – директор магазина, эта женщина подчиняется вам?

Красотуля поджала губы:

– В нашем холдинге – семнадцать торговых точек, по всей стране. И мы все – просто наемные сотрудники. А Микаэла Евдокимовна – сидит в центральном офисе. Осуществляет общее руководство. Владеет серьезным пакетом акций. И входит в совет директоров.

«Если, сучка, вдруг удумает запрос в Екатеринбург послать?! С нее станется! Конец мне тогда…»

«Темные дела тут у вас, в златом королевстве», – подумал я.

Вот и первая просьба для Вареньки: нужно как можно быстрее проверить нервную директрису ювелирного магазина.



Я ожидал, что ювелир окажется бородат и вальяжен, а мастерская его будет похожа на музей. Однако в реальности все оказалось скучнее: всего-то закуток в захудалом торговом центре, по соседству с металлоремонтом и химчисткой. И парень, что хозяйничал здесь, никак не походил на творца (с большой буквы «т») – скорее мелкий, не шибко удачливый предприниматель. Озадачил он меня первым же вопросом:

– Вы, правда, что ли, побрякушку из каталога хотите взять?

– Да, колечко в виде молнии. Я же вам говорил.

– И мой телефон вам Малеванная дала? – продолжал допрос парень. – Из ювелирного на Цветном бульваре?

– Да, а…

Ювелир перебил:

– Как она выглядит?

Интересный получался разговор.

Я усмехнулся:

– Весьма неплохо. Стройная шатенка, глаза голубые, на правой щеке родинка.

Мысль его мне пока поймать не удавалось. Очень сложно: когда человек суетится, избегает смотреть в глаза да еще отделен от тебя пластиковым стеклом.

– Ладно, поверю на слово, – неохотно откликнулся парень. – Но «молния» вам не понравится.

Он быстрым движением швырнул мне в ладонь серебряное колечко – его руки я коснуться даже не успел.

М-да, фотографы, что снимали изделие для каталога, явно постарались. На картинке безделушка выглядела интригующе, эффектно, почти символично: молния, указующий перст… Но сейчас – я смотрел на кривоватые грани тусклого серебра и понимал: девчонка-школьница безделице была бы рада. А вот Варя… Единственное, в чем можно не сомневаться: точно уж не испугается, что я пытаюсь ее подкупить.

Тут и первая мысль поймалась: «Хотя б за штуку «деревянных» впарить – и то хлеб».

В то время как в каталоге значилось: «5499 рублей».

Я решил потянуть время. С любопытством спросил:

– А кто это колечко сделал? Вы?

– Ну… типа. – Парень смутился.

– А еще что-нибудь из вашего показать можете?

Ювелир оживился:

– Ценовой диапазон?

– Нормальный, – усмехнулся я. – Не за штуку «деревянных».

Он взглянул с уважением:

– Брюлики интересуют? Все чистяк, с сертификатами!

«Если подстава – Настьку урою!» – прилетела ко мне очередная чужая мысль.

А продавец метнул на прилавок продолговатую бархатную коробочку, полную золотых побрякушек.

Здесь действительно имелась парочка элегантных вещиц. Особенно мне приглянулась очередная вариация на тему молнии: милое колечко белого золота с камушками-всполохами из рубинов. Под Варины серо-зеленые глаза, правда, не подходила, но под ее суровый, громовой характер – очень даже.

– Сколько? – спросил я.

– Десять штук. Долларей, – мгновенно откликнулся парень.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

– Так авторская работа! Единственное в своем роде! Рубины – чистейшие! – загорячился он.

Чужое волнение мне всегда на руку.

«Нетребин сказал: за шесть сольешь – молоток. До семи, значит, можно спокойно падать».

Ага. Уже интересно. А с чего было Нетребину – не выставить спокойненько молнию с рубинами в одном из своих магазинов?

– Это бэушная, что ли, вещица? – Я повернулся с колечком в руке к свету.

– Глаза разуй! – С ювелира слетели остатки свойственной профессии респектабельности. – Не видишь, что ли: новье! Ни царапинки! Пломба висит! Хочешь – на экспертизу отдадим!

«Давай, лопух, решайся!»

Я вернул кольцо на прилавок. Покачал головой.

– Я почти такое же в магазине видел. Вдвое дешевле.

– Да что ты гонишь! – окончательно взъярился парень. – Гранаты ты мог в магазине видеть, гранаты – в серебре. А тут белое золото с рубинами. Да одни камни – на шесть штук тянут. А желтушка? А работа?!

«Возьмет, возьмет! Настька бы иначе не прислала!»

Но я не спешил.

– А кто производитель?

– Сказал же тебе: авторская работа. Частная ювелирная мастерская. Камни – Де Бирс. Золото якутское. Пайка эксклюзивная.

– Может, оно ворованное? – продолжал занудствовать я.

– Я, по-твоему, совсем идиот! – закатил глаза ювелир. – У меня точка официальная, лицо юридическое, проверка за проверкой, а я буду краденое продавать!

«Можно и до шести упасть. Вдруг получится все себе оставить? Нетребин был, а теперь и сплыл, Мика носу не кажет, документов никаких не осталось».

Я еще раз оглядел кольцо. Представил, как сверкает, красными всполохами, молния на Варином пальчике.

И твердо произнес:

– Ладно, уговорил. За четыре возьму.



Дома я долго смотрел на изящную вещицу. Любовался. Представлял Варино лицо – когда надену молнию белого золота ей на пальчик. Что душой кривить, слегка гордился собой. Предвкушал.

Потом отогнал мысли о личном. Задумался над своим расследованием. Как, черт возьми, связать в единое непонятные страхи директорши магазина, темные делишки частного ювелира – и роковые, с интервалом в двадцать четыре года, смерти в семье Нетребиных? Не мог я представить себе, допустим, мстителя, кто убивает за дела давно минувших дней. Да и, получается, этот мститель – не один? Вечной жизни нет, не мог единственный человек убить и деда, и отца, и сына.

А если Михаил Юрьевич погиб – из-за своей профессиональной деятельности во времени настоящем, тогда кто и зачем отправил ему открытку с непонятным стихом: «Твой черед. Настал твой год»? Просто хотели деморализовать, испугать, выбить из колеи? Но для этого врагу нужно было как минимум знать историю семьи Нетребиных.

Я решил: в следующую нашу встречу с Варей рассказать ей про роковые даты. Спросить ее совета – и компетентного мнения.

А ночью, когда уже засыпал, я вдруг совершенно отчетливо расслышал гневный выкрик:

– Вы – ваша проклятая семейка! – сломали всю мою жизнь!

Голос был женский. Совершенно мне не знакомый.

Я встрепенулся. Высшие силы явно давали мне очередной знак. Но сколько я ни пытался разглядеть лицо женщины, получить хотя бы минимальный намек, кто она и где ее искать, больше мне не показали ничего.

1993. Маша Дорохова

Я окончила шестой класс на одни пятерки и мечтала о море. Бабуля грозилась достать путевки в Сочи – не вышло. Она, пусть уважаемый преподаватель, доктор наук и доцентша, пробиваться не умеет. Пришлось коротать июль в подмосковном пансионате.

Комаров здесь было – не счесть. Середина лета, самое кровососное время, тем более что сразу за территорией – речушка и заболоченный лесок. Сетка на окне оказалась рваной, китайской «звездочки» (ее бабушка взяла в качестве средства защиты) насекомые не боялись абсолютно. Ели нас поедом, в ушах стоял постоянный звон.

Бабуля, впрочем, твердила:

– Все равно хорошо. Воздух, природа.

Мне в доме отдыха тоже лучше жилось, чем дома. Там-то я – вся в делах. Школьные уроки – ерунда, малость. Хватало других обязанностей: посуду вымыть, пол подмести, цветы полить. Это только обыденное. А еще экзотика. Раз в месяц – не поверите! – бабушка требовала: обязательно протереть от пыли все книги во всех шкафах. Почти две тысячи томов!

Здесь, на природе, полной свободы тоже не дождалась. Пусть от хозяйства свободна – но от учебы не спрятаться. Хотя и каникулы, бабушка неумолима. Учебник по русскому, тоскливый английский по Бонку, рассказы Пришвина, стихи Тютчева. Любимую книжку «Девушка лучшего друга» Анны Антоновой читала, будто преступница, украдкой.

Но бабуля и мыслит, и живет по собственным максимам. По-современному говоря, понятиям. Одна из них: «Ребенок (то есть я) должен быть постоянно занят».

Во всем доме отдыха только я была вечно с книжками, при деле. Остальные дети – а их здесь полно – маялись от скуки. Чай, не наши дни и не Турция, аниматоров не имелось. Всех развлечений – шашки в комнате отдыха, холодная, мелкая речушка под звон комаров да дискотеки по вечерам – впрочем, туда нас, мелочь пузатую, не пускали.

Бродили мои ровесники по территории, неприкаянно лузгали семечки на детской площадке. Я им втайне завидовала, но бабуля неумолима:

– Бесцельно тратят свою жизнь. Пусть не читают – но можно же ходить в походы. Ездить на экскурсии. Каждый день – с одной и той же точки – фотографировать или рисовать закат. Да и вообще, июль, в лесу должна быть малина.

Последняя идея мне пришлась по душе.

– Ой, а пошли проверим! – прицепилась я к старухе. – Погуляем, наберем малинки!

– Ну, может быть, как-нибудь, – быстренько дала она задний ход.

Я знала прекрасно: бабушка моя советы, как время провести, давать горазда. Только сама всегда предпочтет с книжкой поваляться. Причем не с детективом, а с заумью, типа Бахтина или Лосского. Но мне ведь тоже хотелось урвать свой кусочек счастья!

И, чтоб хорошая идея не пропала, я в тот же день на обеде позвала в поход соседей по столовскому столику: Анжелу, девочку моих лет, и ее маму – та тоже явно тяготилась пансионатным ничегонеделаньем.

Обе загорелись, бабушка великодушно согласилась меня отпустить, и экспедиция была назначена на следующее же утро. Вечер прошел в наставлениях и хлопотах, бабуля хлопала крыльями. Взяла с меня слово надеть резиновые сапоги (от змей), платок (от клещей) и даже компас раздобыла – выпросила у вечно пьяненького массовика.

Навсегда я запомнила тот день. Лес в солнечных пятнах, звон комаров, крапиву, ожигавшую руки, сосредоточенный стук дятлов, далекую перекличку кукушек. Где искать малинник, мы, городские жительницы, конечно, не знали, бестолково бродили по переплетенью тропинок, продирались сквозь бурелом, смахивали с лиц паутину. Хоть бабушка и предрекала слегка надменно, что «с ними тебе будет скучно», мы с Анжелой увлеченно болтали. Ну, и подумаешь, что она перепутала Грибоедова с Гоголем – зато «Санта-Барбара» в ее пересказе давала сто очков высокохудожественной литературе. (Мне «бездумный сериал» смотреть запрещалось.)

Спустя пару часов Анжелина мама взмолилась:

– Нет здесь никакой малины, пошли обратно.

Я пыталась влезть со своим компасом, но женщина отмахнулась:

– И так дорогу найдем.

Я была уверена: мы давно уже заблудились. Но – удивительно! – вышли из лесу мы довольно быстро. Не к самому дому отдыха, правда – к деревне (она находилась примерно в километре). Анжела увидела сельпо, запросила «пить и хлебушка». Будь здесь моя бабуля, наверняка отрезала бы: «Даже не думай. Скоро обед». Но Анжелина мама безропотно купила нам и батон белого, и – за неимением выбора – трехлитровый баллон тыквенного напитка.

Сначала думали перекусить на лавочке у магазина, но солнце палило вовсю, и мы отошли за околицу, в тенек, к лесу. Устроились на бревно, мама Анжелы лихо, перочинным ножом, откупорила сок, нарезала толстыми ломтями хлеб. Бабушка, сторонница строгой санитарии, пришла бы в неописуемый ужас, если б видела, как мы пьем – все по очереди! – сок из одной банки. Но мне наш импровизированный обед показался божественным. И уж на официальную трапезу, в скучную пансионатскую столовку, спешить теперь совсем не хотелось.

Анжелина мама извлекла пачку «ВТ», прикурила, велела:

– Девчонки, отойдите от дыма.

Анжела мгновенно вскочила с бревна:

– Можно, мы прогуляемся?

– Ох, дети. Ваша энергия неистощима. – Женщина блаженно полуприлегла на бревно, вытянула ноги. – Идите. Только недалеко.