В метро, как всегда, было не протолкнуться. Народ толкался, куда-то спешил. Наверное, на работу. Как говорит моя трехлетняя племянница, денежку зарабатывать. Я стоял, прижатый намертво к двери с надписью «не прислоняться», увлеченно разглядывал ножки сидящей неподалеку девушки и думал.

Думал настолько напряженно, насколько позволяло мое состояние. Что там Димка про бабулю говорил? Говорил, что ничего толком о ней не знает: лишь то, что она не всех у себя принимает, а только знакомых или по протекции.

Я так понимаю, что она коллекционирует дамочек побогаче, вкручивает им что-нибудь про неизбежность судьбы, проклятие звезд и так далее. Потом берет с них денежки и отправляет гулять до следующего свидания со всемогущими демонами потусторонних миров. А может, параллельных. Но это не принципиально. Как же это надо вкручивать, чтобы не самые глупые люди верили во всякий вздор да еще платили за это?

Нет, я вовсе не собирался проверять действенность данного способа облегчения чужих кошельков с целью наживы.

Наглости бы не хватило. Но донести рассказ о технологии обмана до обывателя мне представлялось вполне реальным.

Только действовать надо быстро и по возможности аккуратно, сказал я себе.

Детали предстоящего расследования еще предстояло обдумать и довести до ума.

А пока я, не моргая, продолжал смотреть на едва прикрытые юбкой ноги. Девушка, их счастливая, надеюсь, обладательница, покосилась на меня, словно прочла мысли, и резким движением одернула юбку. Это движение абсолютно ничего не изменило — юбка длиннее не стала, но мне дали понять, что даже думать об этих ногах мне нет никакого резона.

Нет так нет, и я без особого сожаления перевел взгляд на другие ноги, благо в вагоне их было предостаточно. А вечерком надо все же позвонить Юле, пообщаться.



***



Когда я добрался до Агентства, часы рее показывали одиннадцать ноль пять.

Поздновато. В это время имеют обыкновение появляться заместители Обнорского, поэтому к репортерскому отделу пришлось пробираться, настороженно озираясь по сторонам. Меньше всего мне хотелось напороться на Скрипку, самого главного в «Пуле» по хозяйственной части. Мало того, что он, по словам абсолютного большинства ребят, постоянно зажимал деньги на корреспондентские нужды, так еще и спускал сверху разного рода инструкции, прикрываясь при этом честным именем самого Обнорского. Не знаю, конечно, правда это или нет, но мне кажется, что он возненавидел меня с момента моего появления в «Золотой пуле».

Дело было так: я вышел (ну, может, выбежал) из репортерской комнаты и натолкнулся на Скрипку. Скрипка даже не упал — так, немного покачнулся. Казалось бы, в чем трагедия? Но всего один только его взгляд объяснил мне, несмышленышу, как это нехорошо — бегать по Агентству, а тем более сбивать с ног людей, а тем более самых главных по хозяйственной части, а тем более таким молодым и неопытным, как я.

Все это мне удалось прочитать в его глазах еще до того, как он начал рассказывать историю про человека, который был так неуклюж, что даже дома умудрялся натыкаться на косяки дверей. Чем закончилась история я уже не помню, по-моему, этому самому неуклюжему человеку набили морду.

И теперь я стараюсь сворачивать в ближайшую дверь, как только появляется хотя бы минимальная опасность столкнуться в коридоре с этим маньяком по хозяйственной части. Когда он смотрит на меня своим испытывающим взглядом, я готов признаться, что это не Горностаева, а я курил в неположенном месте (тот факт, что я не курю, никакого значения не имеет), что это я, а не Макс Кононов оставил пивную бутылку под столом. Я даже готов сознаться в убийстве Кеннеди, но, боюсь, Скрипка мне не поверит, а расскажет жуткую историю о своем знакомом, который очень любил обманывать порядочных людей и поэтому плохо кончил.

Сегодня подобного испытания я бы точно не вынес. Наверное, только поэтому мне и повезло.

Ребята все уже были на местах и висели на телефонах. Горностаева внаглую дымила сигаретой и стряхивала пепел на подоконник (Обнорский еще не приехал, а Скрипку она с некоторых пор в расчет не брала). Я уже в который раз пожалел, что у Обнорского в замах нет ни одной женщины — может, тогда и мне удалось бы на Скрипку управу найти! Завгородняя опять пришла в юбке, не вписывающейся ни в одну из инструкций главного по хозяйственной части, что само по себе не могло не радовать.

— Это вопрос, — развёл руками Поляничко. — Но, как бы там ни было, Слепень перешёл в наступление, даже несмотря на фальшивые покаянные письма, которые мы отправили на почту. Клим Пантелеевич, какие у вас соображения?

Соболин самозабвенно отстукивал на клавиатуре какую-то заметку, наверное, об изнасилованных за ночь женщинах — такие информации он отписывал с огромным удовольствием. Даже Гвичия зашел, но он-то явно не по делу, а рассказать очередной анекдот и оценить сомнительную длину Светкиной юбки.

— Давайте для начала подведём итоги. Первая попытка Слепня расправиться с судьёй потерпела неудачу. Будет ли он теперь стремиться совершить убийство вторично, в соответствии с вилкой и сыром, или изобретёт что-то новое — мы не знаем. Но смею предположить, что он попытается разделаться с Приёмышевым таким способом, к которому вилка и сыр будут иметь определённое отношение. Надобно так же осмотреть жилище Кирюшкиной. Возможно, это поможет нам догадаться, каким образом преступник может расправиться с ней и как с этим связан крысиный хвост. В противном случае мы обречены на отставание… Пожалуй, поеду посмотрю, всё ли в порядке у судьи Приёмышева. Уж больно дурное у меня предчувствие, — проговорил присяжный поверенный и направился в переднюю.

Я подошел к дивану и с наслаждением плюхнулся на него. Даже глаза закрыл от удовольствия. Сидел бы и сидел вот так целый день! Но из состояния нирваны пришлось выходить: на меня кто-то смотрел. Причем не просто смотрел, а нагло пялился. Я открыл глаза, хотя ужасно не хотелось этого делать.

— И я с вами. Здесь нам уже делать нечего, — сказал Поляничко. — Тем более коляску в этот час вам не найти. Воспользуемся моей. Давайте сначала заедем к докторше, а после неё и к судье.

— Хорошо.

Оказалось, что все действительно смотрели на меня. И смотрели с удивлением. А Завгородняя еще и с неприкрытым ехидством. Она первая и подала голос:

На улице было слышно, как Каширин кричал на дворника. Доносились обрывки отдельных слов и фраз, смысл которых был понятен: «лестница», «столярный клей», «фонарь». Но были слышны и другие фигуристые выражения, от которых покраснела бы даже гербовая бумага высшего оклада по пятьдесят копеек за лист.

Полицейская пролётка покатила вниз. Дом Кирюшкиной находился на углу Станичной и Казачьей улиц.

— Ты сегодня что, со стрелки? Или на? Я имею в виду стрелку.

Снег точно приклеился к деревьям, и чёрные ветви, будто подведённые тушью на фотографическом снимке, украсились белым нарядом. В некоторых домах ещё не ложились. Сквозь щели закрытых ставней пробивались тусклые полоски жёлтого света фотогеновых ламп.

Ардашев, достал коробку ландрина, отправил в рот синюю конфетку и сказал:

— Ставрополь хоть и губернский центр, но город небольшой. От края до края можно проехать от силы за две четверти часа.

— Почему?

— Нам бы ещё реку приличную или хотя бы озеро вёрст в пять по окружности. А лучше и то и другое. Да где их взять? Может, внуки что-нибудь придумают?

— Зато в каждом дворе — фруктовый сад. А прудов сколько вокруг! Речки небольшие, но родников много. Вода чистая, ключевая… Улицы широкие, точно площади. Церкви, соборы. Один Казанский чего стоит! Колокольню за тридцать вёрст видно. А заметили, как на Пасху Ставрополь преображается? Люди становятся вежливее, добреют, не ссорятся.

— А ты на себя в зеркало посмотри, стажер!

— Ваша правда. У нас в книге «Для записи преступлений» на Пасху и Рождество в графах касательно смертоубийств, грабежей и разбоев всё чаще пропуски. Пьяный мордобой в расчёт не беру. Видно, хевраки[8] откладывают свою работу на чёрные дни календаря да на осеннюю ярмарку.

Ненавижу, когда она произносит это слово — «стажер». Смачно так, с откровенным высокомерием. Причем она явно знает, насколько мне это неприятно, а потому обязательно, хотя бы разочек в день, но ввернет: «Стажер». Вот уж действительно стерва!

Не доезжая саженей пятидесяти до дома, в котором жила врач Кирюшкина, показалась небольшая толпа, человек пять-семь. Из окна валил дым, раздавались тревожные голоса, и среди этой людской массы виднелся дворник в овчинном полушубке и мохнатой папахе.

Вставать и идти к зеркалу не хотелось. Что в моем виде могло их всех так поразить? Я осмотрел себя мутным взглядом и только тогда сообразил, в чем дело. Я всегда приходил на работу в потертых джинсах и неброском джемпере, а сегодня в «адидасовском» костюме, подаренном сестрой, и таких же кроссовках. Столько с утра испытал потрясений, что надел первое попавшееся под руку. А под руку попалось именно то, в чем вчера кутил по барам.

— Полагаю, Клим Пантелеевич, тут что-то не так.

— Ну чего уставились? Подумаешь, переодеться не успел! Вон Завгородняя в какой юбке сегодня пришла, чего вы на меня пялитесь!

Горностаева хохотнула, хотя мое замечание к ней абсолютно не относилось, а все остальные, как по команде, уставились на Светкины ноги. Это тебе за стажера, мстительно подумал я. Вроде бы мелочь, а как приятно!

Поляничко спрыгнул с коляски и направился к дворнику.

Завгородняя тем же жестом, что и девушка в метро, одернула юбку, причем с тем же успехом. Видимо, не горела она желанием быть сегодня в центре внимания мужской половины Агентства, а потому зло бросила:

— Что тут у тебя, любезный, стряслось?

— Чего уставились-то? Ног никогда не видели? Работайте давайте, а то глаза сломаете!

— Да вот, ваше благородие, докторша спать легла, а какой-то супостат обмотал живую крысу паклей, пропитанной керосином, поджёг и бросил ей в форточку. Крыса носилась по комнате, поджигала всё вокруг, пока ейный Примус серую бестию не придушил.

Глаз, конечно, никто не отвел, но и ответить тоже не решились: в таком состоянии Завгородняя становится общественно опасна.

— Что ты мелешь, какой ещё Примус?

— Докторша кота Примусом нарекла. Он-то крысу и задавил, хозяйку спас от пожара и верной погибели, но и сам, бедолага, сгорел заживо. Хочите зайти али мне кликнуть её?

Чтобы как-то разрядить обстановку, я спросил:

— Позови. Пусть выйдет. Дымно там.

— Зураб, анекдот рассказать?

— Я мигом, ваше-ство.

— Конечно!

Почти сразу появилась доктор Кирюшкина в наброшенном пальто и с заплаканным лицом. Её трясло, точно в лихорадке.

Анекдот мне вчера Димка рассказал, и я хохотал над ним минут пять.

— Екатерина Ивановна, как вы, целы? — участливо поинтересовался Поляничко.

— В общем, — стал рассказывать я, — музей. В одном из залов стоит крутая девушка, в песцах вся и в золоте. Стоит девушка и в течение получаса всматривается в одну и ту же картину. Мимо проходит смотрительница музея, и дама обращается к ней: «Простите, а вы не подскажете, это… это Моцарт?» — и показывает на картину. Смотрительница, конечно, в шоке, и с упреком в голосе говорит: «Да вы что, это же Ван Гог!» Дама переводит свой взгляд снова на картину и восклицает: «Охуеть!»

Секунды две все смотрели на меня с удивлением, потом Гвичия зашелся от смеха. А Горностаева возмущенно фыркнула. Но напряжения как не бывало.

— Я-то в порядке, а вот котик мой погиб.

Я подошел к двери и, искоса глядя на Завгороднюю, сказал:

— Некоторые девушки своим поведением очень напоминают мне эту самую дамочку из анекдота, — и ужом выскользнул из кабинета. Вовремя: что-то тяжелое ударилось в дверь за моей спиной.

— Это поправимо. Нового заведёте. Главное — вы живы. Хорошо ещё, что так всё закончилось. А ведь злодей мог и зажигательную бутылку в форточку бросить. Вы уж больше её не открывайте. Ещё лучше — перейдите спать в другую комнату с окнами во двор. Так будет спокойнее.

Больше, пожалуй, на рабочее место сегодня возвращаться не стоит.



— Хотелось бы знать, Ефим Андреевич, когда вы поймаете этого Слепня?

***



— Ищем.

План разоблачения старушки-процентщицы — то есть бабули-предсказательницы — созрел в голове сразу и полностью, но лишь после того, как эта самая голова чуточку оправилась от похмельного синдрома. Итак, представившись Дмитрием Беловым, то бишь моим лучшим другом, я должен проникнуть в квартиру гадалки, наплести про внезапно слегшую с сердечным приступом в больницу маму, которая и попросила меня подъехать к старушке за, так сказать, консультацией. Не будет же она у меня документы спрашивать? Потом подложить диктофон в какое-нибудь потайное место, включить его на запись и слинять, после чего через пару часов вернуться за предварительно оставленной, ввиду врожденной рассеянности, вещью, например ежедневником. Хотя нет, лучше за зонтиком. И забрать диктофон, на котором явно окажется записано что-нибудь интересное.

— Скажите, а остальные, о ком в газете писали, в порядке? Или он только ко мне привязался?

Звонить бабушке я не стал — хотя сначала и была такая мысль, — а решил сразу поехать к ней домой (адрес мне установили без проблем). Но все упиралось в диктофон. Своего диктофона у меня не было. И мне не хотелось никому рассказывать о своих блестящих планах, поэтому я решил использовать факт удачного соседства с семьей Соболиных (мы с ними жили в одном доме и даже на одной лестнице).

— К сожалению, убит коллежский асессор Бояркин, — угрюмо проронил Поляничко.

Аня Соболина была на рабочем месте и что-то увлеченно просматривала на мониторе. Точно с таким же увлечением безумный Макс Кононов просматривает в рабочее время порносайты. Пришлось ее отвлечь.

— Господи! Горе-то какое! Видать, и мой черёд не за горами…

— Аня, привет! Ты мне нужна как женщина.

— Сейчас, подожди секунду.

— Из дома, пожалуйста, не выходите. Двери на ночь проверяйте. Мне пора. Честь имею кланяться.

Она прочитала текст до конца и повернулась в мою сторону.

— Что случилось?

Когда доктор удалилась, Поляничко приблизился к Ардашеву на шаг и сказал негромко:

Я не стал вдаваться в подробности, просто сказал, что мне очень нужен диктофон. Очень. Цифровой. Маленький.

Хвостик пумпочкой. А Соболин мне его не даст. А ей даст. И не потому, что Соболин жмот, а потому что Скрипка ему голову оторвет, если узнает, кому доверили ценную вещь, да еще и шефу пожалуется.

— Теперь понятно, что означала посылка с крысиным хвостом. Как видим, Слепень уже дважды потерпел фиаско. Вы правы. Он попытается взять реванш. Что выдумает на этот раз? И будут ли новые посылки, или нет? Откровенно говоря, мне трудно представить, каким, например, ещё вариантом можно свести в могилу судью, используя вилку и сыр, если один из способов убийства вы сумели предвидеть и не допустить.

Аня выслушала меня молча, ничего не спросила.

— Думаю, тут надобно смотреть шире. Вилка — не обязательно вилка, под нею может подразумеваться любое острое орудие, а сыр — всё, что относится именно к нему. Фантазии есть где разгуляться. Так же и с крысиным хвостом. Слепень маниакально настойчив. Я убеждён, что он будет следовать предметам, находящимся в посылках.

— Подожди секунду.

— И как быть?

Она вышла и вернулась минуты через три — уже с диктофоном. Вот оперативность!

— Необходимо сузить круг лиц, осведомлённых о грехах теперь уже покойного Бояркина и ещё здравствующих Приёмышева и Кирюшкиной.

На, держи. Только, пожалуйста, не натвори глупостей.

— Каширин этим занимается. Тут вот в чём беда: если доктора можно заставить не выходить из дому, то что делать с безопасностью Приёмышева?

— Как можно, Аня! Я же взрослый человек.

— Ставя себя на место преступника, я бы постарался сосредоточиться на его служебном присутствии. Для этого надобно проникнуть либо в кабинет, либо в залу заседаний, где будет слушаться дело. Но вот как связать новый способ убийства с сыром и вилкой — пока не знаю. Завтра у меня процесс у другого судьи. Но я постараюсь прийти пораньше и осмотреть кабинет Приёмышева.

— Благодарю вас, Клим Пантелеевич. Доброй ночи!

— Взрослый человек не приходит на работу с черепом в ухе и с бешеными глазами.

— Честь имею.

Ей очень не нравилась серьга у меня в ухе, уж не знаю почему. Но диктофон в кармане, а значит, все идет по плану.

Широко выбрасывая вперёд трость, присяжный поверенный шагал по Казачьей улице, сохранившей название с момента основания города. Тротуары были заботливо посыпаны песком, и острый зимний наконечник трости был не удел. Фонари здесь стояли не электрические, как на Николаевском проспекте, а керосино-калийные, выполняющие роль своеобразных маяков в ночном пространстве. Их задача — освещать на сажень в диаметре и не дать прохожему заблудиться в кромешной тьме.

Город спал, но в окнах некоторых особняков, разрисованных затейливыми морозными узорами, горел свет и двигались тени. Там текла чужая, неведомая жизнь. В двухэтажных домах ставней не было. Да и зачем они, если дотянуться до окон даже первого этажа было невозможно? Ставни присущи простым горожанам с невеликим достатком или чиновникам средней руки, врачам, учителям и небогатым адвокатам.



Вскоре показался особняк Ардашевых. Построенный в стиле модерна и неоклассицизма, своим северным фасадом он выходил на Николаевский проспект. Архитектурные изыски отличались смелостью решений. Входная дверь имела форму громадной замочной скважины. Три восточных окна были обрамлены плоскими горизонтальными выступами и фигурными овальными расширениями. Венчал здание простой карниз, над которым высился ажурный кованый парапет с тумбами в ширину каждого оконного проёма. Всё сооружение имело вид строгой роскоши и числилось под номером 38.

***

В гостиной из-за наглухо задёрнутых портьер пробивался электрический свет. Несмотря на столь поздний час, горничная накрывала на стол. Вероника Альбертовна перенесла ужин, ожидая возвращения супруга с минуты на минуту. Так подсказывало сердце. И оно не ошиблось. Хлопнула входная дверь.



X

27 января, вторник

Никогда не верил никаким гадалкам, вещуньям и прочим предсказательницам, хотя было время, когда вместе со всей семьей, да что там с семьей, вместе со всей страной, сидел перед телевизором и ждал, когда же наконец рассосутся спайки. Однако ничего у меня не рассосалось, но недоверие, даже неверие во все, что с этими магами и экстрасенсами связано, осталось…

Обычно Клим Пантелеевич просыпался в половине восьмого. После пятнадцатиминутного комплекса гимнастических упражнений приступал к бритью. Первым делом правил свой Solingen по доводочному ремню из мягчайшей кожи, неторопливо взбивал помазком пышную мыльную пену и наносил на лицо. И хотя в продаже уже появились так называемые безопасные бритвы господина Жиллетта — коммерсанта из Северо-Американских Штатов, — их присяжный поверенный не признавал. Да разве можно назвать бритвой этот тонкий кусочек металла, которым бреются до тех пор, пока не затупятся обе стороны лезвия, а потом выбрасывают и заменяют новым? Бритва, как сабля, должна быть одна. Приятная неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи, всегда придавала уверенность выверенным за годы коротким движениям руки.

Бабушка-гадалка жила недалеко от «Нарвской», на проспекте Стачек. Стоя перед входом в подъезд, я еще раз прокрутил в голове заранее заготовленный сценарий. Откровенно слабых мест в нем было только два. Точнее, их было гораздо больше, но выделил я только два из них: во-первых, Димкина мать вполне могла показать бабуле семейные фотки, и тогда меня, несомненно, ожидает фиаско (слово-то какое!), а во-вторых, она же — то есть Димкина мать — ни в какой больнице не лежала, а отдыхала на даче (дачка, к слову сказать, знатная!) вместе с дядей Толей, Димкиным отцом, и в любой момент могла вернуться.

Горничная Варвара уже внесла самовар и накрыла завтрак. Нарезанная аккуратными ломтиками розовая ветчина благоухала свежестью, а осетинский сыр успел покрыться лёгкими прозрачными каплями влаги. Масло в маслёнке начинало медленно таять. Сваренные в мешочек два яйца стояли в подставках-пашотницах и ждали, когда специальными ножницами будут аккуратно срезаны их верхушки. Пахло свежезаваренным чаем. Супруга сидела напротив. Намазывая масло на хлеб, справилась:

— Дорогой, говорят, что вчера убили старшего советника Бояркина через каминный дымоход? Неужели такое возможно?

Остальные слабые места моего плана я просто не принимал в расчет — не получится так не получится. Всего-то делов: оставить диктофон, вернуться через часок и забрать его. Потом прослушать, о чем бабуля трещит с клиентками, и на основе этого состряпать материальчик.

— Откуда тебе это известно, если преступление совершено вчера, а газеты сообщат об этом в лучшем случае сегодня вечером?

Не ахти что, конечно, но на безрыбье и рак рыба.

— У нас закончился осетинский сыр, и Варвара пошла на базар. Там ей и поведали. Право, а ты откуда знаешь об этом? Неужто решил отыскать злодея?



— Судье Приёмышеву тоже угрожают. Он обратился за помощью. Я согласился.

***

— Бесплатно?



— А ты считаешь, я должен был взять с него деньги за то, что он просит спасти его жизнь?

Дверь в бабкиной квартире была хорошая — металлическая, обшитая деревом, с тремя замками. Я смело нажал на кнопку звонка. Послышалась переливчатая трель соловья, а потом и шаги. Видимо, бабуля кого-то ждала, потому что открыла дверь, даже не спросив: «Кто?»

— Ты прав, прости.

Женщина, которая стояла передо мной, меньше всего походила на гадалку, а точнее, на тот образ гадалки, который я заранее себе нарисовал. Женщине было лет пятьдесят-пятьдесят пять, рост 170-175, НТС (нормального телосложения), волосы светлые, средней длины, глаза серые… Тьфу ты, черт побери!

— Приёмышева собирались отправить в мир иной в тот же день, когда он и подошёл ко мне со своей просьбой. Кроме него, мог пострадать кто угодно. И гости, и жена, и дети. Им принесли отравленный хлеб якобы из булочной.

Ориентировка какая-то получается. Вот она, дурацкая привычка все переводить в ментовские категории, никак от нее не избавиться. В общем, «бабуля» эта ни на какую бабулю похожа не была.

— Какой ужас!

— Баба Люба? — решил уточнить я.

Клим Пантелеевич допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— Да.

— Ты когда сегодня вернёшься? — спросила жена.

— Здравствуйте, я Дима Белов, сын Марии Беловой. Мама в больнице и очень просила меня к вам зайти. Можно?

— Заседание начнётся в десять. А сколько продлится — одному Богу известно.

— Заходи.

— Желаю тебе удачи, милый.

Не знаю, может, я надеялся увидеть в квартире гадалки связки сушеных мышей или гигантское чучело крокодила, висящее под потолком, только на деле все оказалось гораздо проще и в то же время стильнее. Как мне показалось, строго, изящно, со вкусом. Особенно мне запомнилось огромное зеркало на стене, возможно даже ручной работы, хотя точно и не скажу.

— Спасибо, дорогая.

Женщина (не поворачивается у меня язык называть ее бабкой) испытующе смотрела на меня, словно пыталась прочитать мысли. Дохлый номер, подумал я, свои мысли в данный момент даже мне самому прочитать не под силу. Она наконец спросила:

Снег под подошвами прохожих скрипел жалобно, словно был обеспокоен за свой ногами мятый вид. Дома стояли угрюмые и отрешённые, будто сонные. Дымными нитками из печных труб тянулось тепло. Колокольня Казанского собора расчертила бирюзовое небо на две ровные части, точно по линейке. Справа — Нижний базар и Ташлянское предместье, слева — Николаевский проспект, Александровская улица, Воробьёвка, Барятинская, Госпитальная… Шум пролёток, крик молочницы и ленивое карканье ворон тонули в снежных перьях, покрывавших землю.

— Что с мамой? Сердце?

Похоже, первое из слабых мест мною пройдено — гадалка не видела Димкиной фотографии, — и, значит, сиюминутное разоблачение мне не грозит.

Коляски по близости не было, ждать её не хотелось. Извозчичья биржа находилась за Тифлисскими воротами, и присяжный поверенный пошёл вниз по проспекту.

— Да, сердце, — ответил я. — Можно я пройду, посижу у вас, а то всю ночь и полдня на ногах. Отец в командировке, а я ночь в больнице просидел да еще утром в офис поехал.

— Конечно, проходи. Может, кофе?

До начала судебного заседания оставалось ещё три четверти часа, можно было не спешить. Да и думалось, идя пешком, легче. «Итак, на сей момент ситуация пресквернейшая. Один труп уже есть, а могло быть три. Способы убийства на любой вкус: отравление, разрыв картечи, сожжение. И всё это несмотря на присланные фальшивые покаянные письма… Ох, господи, я же должен был проверить залу судебного заседания Приёмышева…

— Если не трудно. Только покрепче.

Такого гостеприимства, признаюсь, совсем не ожидал. Правда, глядя на мои красные, с перепоя, глаза, трудно было не поверить в то, что я провел бессонную ночь. «Бабуля» подалась на кухню, а я прошмыгнул в комнату и осмотрелся. Тяжелые портьеры на окне практически полностью отсекали солнечный свет, в комнате был полумрак. Сомнений быть не могло, именно здесь она принимает своих клиенток. Надо было найти надежное место для диктофона, желательно поближе к столу. Как назло, ничего подходящего найти не удавалось. Черт, неужели все накроется из-за того, что я не отыщу тайник для диктофона? Хотя с другой стороны, что накроется? Пока только моя надежда самостоятельно сделать материал в газету.

— Извозчик! — Ардашев махнул тростью, и пролётка остановилась.

Полностью — от начала и до конца.

Вошла гадалка и принесла мне кофе. Кофе действительно был хороший.

И крепкий.

XI

— Так твой отец ничего про маму не знает?

— А? — Я так увлекся мысленным поиском потенциального места для диктофона, что не расслышал вопрос.

— Папа, говорю, не знает, что мать в больнице?

Поднявшись по ступенькам здания окружного суда, Клим Пантелеевич понял, что опоздал. В коридоре, у кабинета судьи Приёмышева, толпились люди. Ардашев заглянул в приоткрытую дверь. Приёмышев лежал на полу лицом вниз и корчился в судорогах, пытаясь что-то произнести. Прокурор и присутствующий в процессе присяжный поверенный склонились над ним.

— Нет, он в командировке и вернется только на следующей неделе.

— Что здесь произошло? — Ардашев обратился к присутствующим.

— А что твоя мама от меня хотела?

— Ничего не могу понять, — развёл руками секретарь судебного заседания. — Павел Филиппович зашёл в залу, сел в кресло и вдруг вскрикнул. Тут же резко поднялся, сказал, что заседание начнётся позже, и вышел. Ни я, ни прокурор, ни адвокат ничего не поняли. Он слегка пошатывался. Я за ним. Открыв дверь, увидел, что судья опустился на четвереньки. Тут же послал за доктором. Я и в полицию на всякий случай протелефонировал, ведь в его адрес были угрозы… Смотрите, он еле дышит. Наверное, апоплексический удар.

— Она мне ничего толком не сказала, только ей важно, чтобы вы знали про нее.

— Маловероятно, — выговорил Ардашев и тут же направился в залу судебного заседания.

Не знаю, насколько меня удовлетворил бы подобный ответ, но гадалка, похоже, осталась довольна.

На зелёном сукне стола среди стопки чистой бумаги лежал конверт, адресованный Приёмышеву. Текст на нём был набит на пишущей машинке.

— Ты сейчас снова в больницу?

Затем присяжный поверенный перешёл к осмотру кресла. Он вынул лупу и принялся изучать поверхность сиденья.

— Нет, позже. Сейчас поеду, Руслана заберу к себе, а то как он там один.

— Господа, господа, это полиция! Приказываю всем разойтись! Пропустите врача! — донеслось из коридора.

— Руслана?

Ардашев обернулся.

— Ну да. Собаку нашу. С ним же гулять надо, а я не могу через весь город мотаться каждый день, да и скучать он один будет.

Перед ним возник Поляничко.

Я уже лепил все подряд, тянул время, только бы не выгнала. И тут снова раздалась трель соловья. Баба Люба направилась к выходу из комнаты.

— Клим Пантелеевич, вы уже здесь?

— Подожди секунду, я сейчас.

— Да, но Слепень меня опередил и на этот раз. Вот, посмотрите, — адвокат указал на кресло.

Наверное, к бабуле пришла клиентка.

— Что это?

Вот он мой шанс! Я достал диктофон, включил его на запись и засунул в стоящую возле стола здоровенную кадку с каким-то пышным цветком. Хотел повесить на цветок табличку: «Убедительная просьба меня в течение ближайшего часа не поливать», но передумал. Слишком уж любят русские люди по доброте душевной делать все назло. Взять хотя бы ту же Завгороднюю. Ладно, должно получиться. Иначе Скрипка сожрет с потрохами.

— Сырная кнопка?[9]

Сначала Соболина, а потом меня.

Начальник сыскного отделения уже протянул руку, но адвокат предостерёг:

Рядом с креслом, в котором я так уютно сидел, попивая кофе, пришлось оставить и зонтик, сделав вид, что он просто завалился за кресло.

— Осторожнее, Ефим Андреевич, не пораньтесь. Она заточена на манер ножа, и остриё, вероятно, пропитано ядом. Состав ещё предстоит выяснить химикам.

После этого я направился к выходу из квартиры. Гадалка меня не задерживала, только попросила передать маме, что поняла, о чем та просила. Хоть бы мне объяснила, чего такого она нашла в моих словах? Ну да ладно — поняла, и хорошо.

— Он что, сел на неё? — рассматривая орудие убийства, спросил Поляничко.



— Именно. Преступник проник в зал заседаний, скорее всего, ещё вчера вечером или сегодня утром, вспорол кресло и укрепил кнопку в деревянной части.

***

— А почему она коричневая? Обычно сырные кнопки стального цвета.



— Слепень выкрасил её под цвет обивки, чтобы она была незаметна. Расположив кнопку под обивкой острыми концами вверх, он, как я смею предположить, обмазал её ядом повышенной концентрации. Ведь судья сумел только дойти до кабинета и упал. Яд быстро проник в кровь. Не последнюю роль сыграло его щуплое телосложение. Злодей предусмотрел и это.

Полтора часа я проторчал возле дома гадалки и все это время неистово молился, чтобы ей, не взбрело в голову полить цветочек. Иначе хана диктофону.

— Получается, что и в данном случае вилка для нарезки и сыр соответствуют способу совершения преступления?

А заодно и мне. Примерно через час пошел дождь — не сильный, но противный, поэтому пришлось перебазироваться в ближайший подъезд. Смена погоды привела к смене настроения: было агрессивно-решительное, а стало лирическо-ностальгическое. Подумать только, еще месяц назад я и не думал, что стану работать в «Золотой пуле», у самого Обнорского. Так, работал на стройке, писал для личного пользования рассказы. А потом…

— Совершенно верно.

Обстоятельства моего появления в Агентстве не слишком загадочны. После школы я пытался поступить в университет на юридический, но, сдав два экзамена, завалил литературу устно (меня спросили: как в романе Чернышевского «Что делать?» описывалась любовь? А я не вспомнил). Потом армия, полгода в «учебке», полтора на «точке». А после армии куда податься? Ну и пошел в милицию. Три года там отбомбил и ушел — надоело. Халтурил на стройке. А как-то вечером зашла Аня Соболина, они с Володей этажом ниже живут, не помню зачем, а я как раз свой первый рассказ заканчивал. Я ей дал почитать, потом она показала рассказ Обнорскому. Обнорский тоже почитал, сказал мне при встрече, что задатки у меня есть, но надо работать и набираться опыта. Я сказал, что я готов, но не знаю как. Тогда он предложил мне постажироваться в репортерском отделе — ведь в милиции у меня какие-то связи остались, и их можно использовать… Так я стал стажером в «Золотой пуле».

Поляничко потёр лоб и промолвил:

Я посмотрел на часы. Через пять минут уже можно было двигать за диктофоном.

— Вы не представляете, какой я сегодня получу разнос от полицмейстера. Чувствую, коллежским секретарём и отправят в отставку. Титулярного не дадут…



— Очень важен состав яда. Зная его, будет легче выйти на преступника.

***

— На это уйдёт день-два, — вздохнул Поляничко, — слишком долго. Но я потороплю эксперта.



Появился Каширин с фотографом.

Мои полуторачасовые молитвы были благополучно услышаны, и диктофон оказался в полном порядке — его не выкопали и не залили водой. Не возникло никаких проблем и с изъятием записывающего устройства из тайного хранилища — в смысле, из горшка с неизвестным, если не науке, то уж мне точно, растением. Так же благополучно вернулся в мое пользование и зонтик, который мне очень пригодился по дороге к метро.

— А? Клим Пантелеевич, и вы тут? — делано удивился полицейский.

Ардашев усмехнулся:

В общем, все вышло как нельзя лучше.

— А где ещё быть адвокату, как не в суде?

Все, да не все…

Начальник сыскного отделения недовольно посмотрел на своего помощника и проговорил ледяным голосом:

Я перемотал кассету диктофона на самое начало и приготовился слушать.

— Позовите фотографа. Пусть снимет орудие убийства — сырную кнопку. Укупорьте её в пакет как вещественное доказательство.

Только вот слушать оказалось нечего.

— Мать честная! — воскликнул Каширин, наклоняясь над креслом. — Ого! На обшивке следы крови, глубоко вошла. Жестоко, спору нет. Но зачем? Таким образом ведь не убьёшь.

Где— то на фоне полной тишины хлопнула входная дверь, потом еще раз -и все. Сорок минут я ждал чуда, но увы… Чуда не получилось. Я плюнул на это дело, и пошел к Восьмеренко рубиться в виртуальный футбол, пока никого из боссов не было на рабочем месте.

— Как сказать, Антон Филаретович. Если лезвие смазать ядом, то можно и сдушегубить.



— Вот оно что! Теперь понятно, почему потерпевший еле дышит. — Он поднял глаза на Поляничко. — Приёмышева увезли в санитарной карете. Даст Бог, выкарабкается.

***

— Спаси его Господь от смерти, а нас с вами от позора! — Начальник сыска перекрестился и велел: — Пошлите за судебным следователем. И выясните, кто заходил в залу до начала судебного заседания.



— Да-да. Начну с секретаря, — согласился помощник и скрылся за дверью.

— Обратите внимание на письмо. Адрес набит на машинке. Думаю, Ефим Андреевич, его надобно вскрыть.

Кассету мне удалось дослушать до конца только вечером, когда вернулся домой. Мама с удовольствием прочла мне лекцию о вреде алкоголизма и беспорядочных половых связей, словно какому-то малолетке. Сестра Ленка сидела в моей комнате за компьютером и ржала, слушая, как мне устраивают разнос. Доказывать матери, что мне не шестнадцать лет, а двадцать три, было бесполезно, поэтому от этой затеи я отказался сразу. Лучше дослушать до конца, и тогда она сама отвяжется.

— Давайте посмотрим.

Когда наконец лекция закончилась, я решил позвонить своей утренней гостье. Полез в карман и вместе с записной книжкой вытащил диктофон. На диктофоне включил воспроизведение, а на телефоне набрал Юлин номер.

Начальник сыскного отделения извлёк письмо и прочёл:

Только вот поговорить мне с ней так и не удалось: пленка оказалась далеко не пустой. Буквально через тридцать секунд после того, как я включил диктофон, из динамика послышалась легкая соловьиная трель звонка, а потом и разговор гадалки с кем-то. Точнее, даже не разговор, а всего одна фраза бабули. Фраза, которой мне вполне хватило для того, чтобы повесить телефонную трубку и целиком сосредоточиться на записи:

— «Врата ада открыты. Слепень». Отпечатков пальцев, я полагаю, как всегда, не оставил. — Тут же протянул Ардашеву. Присяжный поверенный обратился к Каширину, допрашивающему секретаря:

— Сегодня же ночью надо квартиру Беловых брать, пока пустая… Ко мне ее сын только что приходил, сказал, что мать в больнице, а отец в командировке.

— Простите, что прерываю, Антон Филаретович, могу ли я задать вопрос Сергею Макаровичу?

Бабуля, оказывается, подрабатывала наводчицей.

Сыщик пожал плечами, встретился взглядом с Поляничко и недовольно ответил:



— Задавайте, уж коли надумали.

***

— А когда это письмецо к вам поступило?



— Как всегда, утром вместе с почтой.

Первым делом я спустился к Соболиным, сияя, словно начищенный до блеска самовар, и, слава Богу, застал своего непосредственного начальника дома. Он сидел с ребенком, а Аня звенела кастрюлями на кухне.

— А почтальон был тот же?

Я отмотал диктофон на начало записанного разговора моей бабули с неизвестным. Честно говоря, я ожидал увидеть на лице Соболина если не радость, то хотя бы понимание моей радости. Но он первым делом спросил:

— Не могу сказать. Видел только со спины. Я слышал, что кто-то ходил по коридору, а когда открыл дверь, корреспонденция уже лежала на общем столе. Я выбрал письма, относящиеся к нашему судопроизводству, и вернулся на место. Это послание было адресовано лично Павлу Филипповичу, но его не было, и я положил конверт ему на стол в залу заседаний. Думал, что прочтёт во время прений.

— А откуда у тебя этот диктофончик, детектив хренов?

— А вы не обратили внимания, что конверт не только без почтового штемпеля, но и без марки?

Вот оно где, прутковское «зри в корень»! Пришлось рассказать все с самого начата: и про диктофон, и про бабулю, и про запись. Володя выслушал и набрал на телефоне чей-то номер:

— Откровенно говоря, нет. Много было работы.

— Алло, Андрей? Ты не можешь ко мне домой заскочить? Можешь? Через пятнадцать минут? Да тут у меня стажер чего-то откопал, надо бы решить, что с этим делать…

— Благодарю вас.

Ардашев обратился к Поляничко:



— Ефим Андреевич, а вы истребовали с почтамта письма, отправленные ранее Слепню якобы от имени трёх его потенциальных жертв?

***

— Это те, что… — замялся он и, не найдя ответа, посмотрел на Каширина: — Изъяли, Антон Филаретович?



— Так от вас указания не было, Ефим Андреевич.

— Соблаговолите, милостивый государь, сии письма немедленно отобрать. Они должны находиться не на почте, а у судебного следователя Леечкина. Это как-никак вещественные доказательства по уголовному делу.

Влетело мне от Обнорского по самое некуда. Распекали они меня напару с Соболиным от души. Мол, не лезь вперед батьки (тоже мне, батьки нашлись!), какого черта никого не предупредил (привожу лишь те выражения, которые подходят под категорию литературных).

— Слушаюсь.

По большей части, конечно, правильно материли, за дело. А в конце Обнорский даже сказал Соболину:

— Вот так и служим, Клим Пантелеевич, — раздражённо махнул рукой начальник сыска, — так и преступников ищем. За всё должен отдуваться начальник сыскного отделения, да-с. Не сомневайтесь. Мы вас ознакомим. А вы уж не сочтите за труд, верните нам. Суток хватит на изучение?

— Видал, какого я вам жука в репортеры подогнал? Стажер, а уже лезет куда не надо.

— Достаточно будет и двух часов.

Я молчал, скромно потупившись, неописуемо гордый самим собой.