Коля ушел и хлопнул дверью… Весело ли мне? Куда как весело!

Потом позвонил Троцкист. Кажется, он был изрядно выпивши, но заикался значительно меньше. Угрожал сжечь все тексты Троцкого, если я не выкуплю их…

Я его стал успокаивать, убеждал, что найдем компромисс, и снова предлагал встретиться лично. Он обложил меня матом и назвал «чекистской сукой». Вот так и пообщались.



***



Под вечер пришел возбужденный Родя и сказал:

— А я все-таки был прав, Шеф!

— Что такое? Опять вскрыл происки ФСБ?

— Какая, к черту, ФСБ. Я про Комарницкую.

— Понял: Комарницкая — тайный ликвидатор ФСБ… И ее овчарки тоже.

Родион закурил и сказал серьезно:

— Я не поленился съездить во Всеволожск, шеф.

— Да? А зачем?

— Дача Комарницких под Всеволожском. Я съездил и нашел следака, который вел проверку по факту самоубийства Стаса Комарницкого…

— Ну-ка, ну-ка.

— Следак считает, что Стаса убили. Либо сама Комарницкая, либо его заместитель, за которого Аллочка и вышла замуж спустя всего три месяца после «самоубийства» мужа… Но доказательств нет.

— Бывает, — согласился я. — Что предлагаешь?

— А что тут предложишь? Там даже дела не возбуждали — самоубийство. Следак говорит: наглая тварь. Он ей в лицо сказал: а не ты ли, Алла Феликсовна, муженька-то убила? А она в ответ: а ты докажи… Вот тварь какая!

— Не бери в голову, Родя, — ответил я… и вспомнил огромных кавказцев… и ухоженную, холеную руку Аллы с обручальным кольцом… и брюлики, подрагивающие в ушках. Еще я подумал, что прокуратурский следак, скорее всего, прав. Но его правота не подкреплена фактами, и Алла Комарницкая никогда не предстанет перед судом. Такова реальность. — Ты, — спросил я, — Родион, пробил телефоны, с которых звонил Троцкист?

— Да, — хмуро ответил Родя. — Звонил он с таксофонов возле метро «Площадь Мужества». Карта компании «Санкт-Петербургские таксофоны» на тридцать единиц, годна до тридцатого ноября.

Звонки только на твой номер… Осторожный, гад.



***



У Полины Гребешковой оказался очень приятный грудной голос, и она, кажется, нисколько не удивилась, когда я позвонил, представился и сказал, что хотел бы поговорить о ее бывшем муже — Олеге Гребешкове.

— Когда вас устроит? — спросила она.

Я ответил, что в любое удобное для нее время, но откладывать не хотелось бы.

— Приезжайте, — сказала она. — Я все равно сижу дома, на больничном. Записывайте адрес…

Я адрес-то уже знал. Знал и то, что вместе с Полиной прописана дочь Яна, 1993 года рождения, и Лосева Тамара Леонидовна, 1940 года, — очевидно, мать. Но говорить Полине этого я не стал. Адресочек, между прочим оказался недалеко от площади Мужества… Но это, конечно, ничего не означает.

Я запряг свою сивку-бурку и поехал.

На самой площади Мужества попал в хорошую пробку — после того, как линия метро оказалась разорванной, пробки здесь стали обычным делом. Полина жила в старенькой пятиэтажке на улице Хлопчина, из ее окон были видны стадион и парк Политеха.

Я извинился за визит в неудобное для этого время, но Полина сказала:

— Это не беда. Болею не я — Янка. Да и она уже, скорее, здорова, чем больна…

Гулять пойдешь, доча?

И Янка закричала: да-а, пойду-у…

Я понял, что Полина не хочет, чтобы девочка присутствовала при разговоре. Через пять минут Яна ушла, а мы с Полиной сели в маленькой кухне. В окно было видно, как Яна играет на детской площадке.

— Итак, Андрей… э-э… простите… — произнесла Полина.

— Если вы не против, то, может быть, обойдемся без отчеств? — спросил я.

Она кивнула: не возражаю… А потом вдруг заплакала. Я много раз видел, как плачут женщины, и каждый раз меня это угнетало… я не знал, что сказать или сделать, и сидел молча. За окном бушевало солнце, и скрипели качели на детской площадке.

— Извините, — сказала Гребешкова. — Извините меня… У вас есть сигареты?



***



— Да, конечно. — Я протянул сигареты, щелкнул зажигалкой. Она затянулась довольно неумело, закашлялась. — Вы… вы, Андрей, что-то узнали об убийстве Олега?

— Нет, Полина, я, к сожалению, почти ничего не знаю. Я пришел к вам за помощью… Расскажите мне про Олега.

— Про Олега, — сказала она, — можно рассказывать долго. Он ведь очень цельный был человек. Очень глубокий.

Я ведь, по сути, многие годы не понимала его… Что конкретно вас интересует?

— Почему вы расстались, Полина?

— О-о, какой вопрос… По наивности.

По глупости, если хотите. Время было дурное — угарно-демократическое. Все что-то разоблачали, ниспровергали… В общем, долго рассказывать, но когда Олег заявил, что пойдет работать в КГБ, на факультете начали его травить. Вопили о демократии, о праве вслух высказывать свои взгляды и — травили подленько. Заправлял этим делом профессор Немчинов…

— Владимир Спиридонович? — удивился я.

— Вы знакомы?

— Да, я был на кафедре… Немчинов показался мне глубоко порядочным человеком. И об Олеге он отзывался в высшей степени положительно…

— А вам что — никогда не встречались подлецы в обличье порядочного человека?

— Встречались, но Немчинов…

— Именно Немчинов больше всех обозлился на Олега, когда узнал, что лучший его ученик вдруг собрался в КГБ, — сказала Полина. На лице у нее обозначилась вертикальная морщинка между бровей. — Травили Олега. Доставалось и мне… А я же еще девчонка была. Замужняя женщина, но девчонка. Потом я забеременела. Сказала Олегу: себя не жалко, меня не жалко — ребенка-то пожалей. И он сказал: да.

Но у меня выкидыш случился. Он очень трепетно ко мне относился. А я решила, что из-за него этот выкидыш. И что-то во мне переменилось, перегорело… Господи, зачем я вам это говорю?!

Полина взяла еще одну сигарету из пачки, повертела в руках и положила обратно.

— В общем, я вела себя мелко, пакостно, по-бабски мстительно… И ведь нельзя сказать, что я не понимала, что делаю.

Понимала. Не все, не до дна, но понимала. Теперь я это вижу очень ясно. И мне почему-то кажется, что если бы я осталась с Олегом — все было бы по-другому. Но тогда процесс, как говорил Горбачев, пошел… теперь надо углубить. Я и углубила.

Я Олегу изменила и сделала так, чтобы он об этом догадался. Какой же я была дрянью!…Вы меня осуждаете?

— Нет, — сказал я не правду.

— Вы лжете. Но теперь это не важно.

В девяностом году мы расстались окончательно. Мне мама говорила: дура ты, дура, Полинка! Где ты еще такого мужика найдешь?… А я и сама знала, что дура и стерва, но уже делала всем все назло, А тут из тюрьмы вернулся Федька. Вы слышали про историю Федора Островского?

— Краем уха.

— Уже много, — усмехнулась Полина. — Федька и того не стоит. Сел он за драку с милиционером на митинге. Папа у Федьки был большой партийной шишкой, но сынка отмазать не сумел — КПСС уже шаталась. Вот так Федька и стал «жертвой режима»… Отсидел, вышел…

Приперся ко мне. Мне бы выгнать его к черту. Но мне хотелось Олега еще раз оскорбить, унизить, и я стала жить с Федором. Он тогда все рвался в политику.

Шустрил возле Собчака. В публичной политике делать ему, конечно, было нечего, но где-то он крутился, что-то организовывал, даже статья о нем была в «Огоньке»…

В девяносто третьем у нас Янка родилась.

Я тогда оттаяла. Федора я не любила, но привыкла уже… да и дочка… У вас, Андрей, есть дети?

— Нет.

— Тогда вам трудно меня понять. В общем, жизнь как будто наладилась. Хотя, конечно, это самообман. Но я его старалась не замечать… Потом моего Феденьку из «политики» вышвырнули. Пришли новые люди — деловые, хваткие. Такие, как Федька, болтуны и демагоги, стали никому не нужны. И Федька скис. Мгновенно скис. Потыркался туда-сюда — а никому и не нужен. Попробовал заняться бизнесом, его кинули партнеры. Мало того, что пришлось продать гараж и машину, так еще и долг на нем повис.

— Большой? — спросил я.

— Как вам сказать. Около двух тысяч долларов… Мы его погасили. Продали половину папиного «номенклатурного» участка в Рощино. Но Федор сломался — запил. Шел уже девяносто пятый год. Янка — маленькая, денег нет и муж-алкоголик… Ох, я с ним намучилась! Трижды к наркологу его таскала. Он «подшивался», но ненадолго. Плакал, в ногах валялся, а через три-четыре месяца все повторялось. Я устала. Я устала чудовищно. В девяносто восьмом мы разошлись окончательно. Трагедии никакой уже не было… какая трагедия? Я, напротив, вздохнула с

облегчением.

— С тех пор живете врозь? — спросил я.

— Разумеется… Да он появляется довольно часто, живет-то неподалеку, приходит «дочку навестить». Но хотя бы раз фруктов ей принес! Куда там — пьет.

Пропивает потихоньку, что от отца осталось. Кажется, дачу собирается продать.

Продаст — так пропьет. Впрочем, это не мое дело.

— Понятно, — сказал я. — А Олег?? С Олегом вы после развода отношения поддерживали?

— Скорее нет, чем да… Он звонил иногда по праздникам, но общался больше с мамой, чем со мной, — ответила Полина.

Мне показалось, что она снова заплачет, но этого не произошло. Она улыбнулась и сказала:

— А потом мы с ним столкнулись однажды возле «Академической». Месяца за три до его гибели.

— О чем вы говорили?

— В общем-то ни о чем. Поносталъгировали немножко… — Она снова улыбнулась и махнула рукой.

— А все же? — спросил я.

— Так… Знаете, как это бывает, когда люди не общаются очень долго? Кого видел из наших? Как дела? Чем занимаешься?

— Неужели, Полина, все так банально? Ведь вас многое объединяло когда-то: любовь… мечты.

Полина нахмурилась:

— Мечты? Мечты растаяли в тумане льдинкою… Мне, собственно, и не хотелось какого-то серьезного разговора. Всегда есть риск опошлить то, что было. Да и виновата я перед Олегом…

— Понятно. Скажите, у Олега могли быть враги?

— Навряд ли. Он жил в своем мире.

— А женщина? Была у него женщина?

— Вот этого не скажу… не знаю. Да и на что ему женщина? Его женщина — История, воплощенная в облике Бронштейна. — Полина усмехнулась.

— Да, — сказал я, — жаль.

— Чего вам жаль, Андрей?

Я закурил и ответил совсем не то, что должен был бы:

— Жаль, что он так и не открыл своего Троцкого.

— Но ведь он-то как раз и открыл! — сказала Полина.

— Что?

— Он нашел письма и дневник Троцкого!

Меня как будто током ударило. Я сделал несколько затяжек подряд и спросил:

— Где нашел?

— В архиве, который Олегу подарил Бударцев — старый партиец, активист общества «Мемориал». Он собрался на старости лет к детям, в США, и оставил весь свой архив Олегу. Гору пыльных картонных коробок, которые не разбирались десятилетиями. Для Олега копаться в старых бумагах — просто наслаждение! Когда он сказал мне о своей находке, я не поверила. А он: хочешь, дойдем до моего дома, и я покажу тебе подлинники документов?…

Какое-то время я сидел ошеломленный.

Я не знал, как относиться к словам Полины… Потом сигарета обожгла мне пальцы, я чертыхнулся и спросил:

— Кто еще знал о том, что Олег хранит дома документы Троцкого?

— Понятия не имею, — ответила она.

— Подумайте, Полина, подумайте… Это очень важно.

— Я… я не знаю, — сказала она. В голосе прозвучал испуг.

— Когда вас допрашивали в связи со смертью Олега, вы сказали чекистам или убойщикам об этих документах?

— Н-нет…

— Почему?

— Господи, я совершенно о них не думала…

— А еще кому-нибудь вы о них говорили?

— Не помню…

— Постарайтесь. Может быть — маме?

— Да, маме я сказала. Но что из этого следует?

— Вы сказали маме о документах Троцкого до убийства Олега или после?

— До. В тот самый день, когда я встретила его возле метро. Не хотите же вы, Андрей, сказать, что моя мама…

— Нет, Полина, я не хочу сказать, что ваша мама… Но не могла ли она рассказать кому-либо о документах? — спросил я.

— Кому? Кому, Андрей? Мама — пенсионерка, обычный технолог со «Светланы», — почти выкрикнула Полина.

— Хорошо, — сказал я, — хорошо. Давайте успокоимся… Когда придет мама?? Где она сейчас?

— Да вот же она. — Полина указала в окно. — Вернулась из поликлиники, беседует с Янкой.

Я посмотрел в окно. На детской площадке стояла пожилая женщина в коричневом плаще, с хозяйственной сумкой в руках. Вокруг нее прыгала на одной ноге Янка.



***



По лестнице мы спустились почти бегом…

— Бабушка! — закричала Яна. — Смотри — мама идет!

Бабушка удивленно посмотрела на Полину и еще более удивленно — на меня.

Мы подошли.

— Мама, — сказала Полина, — это Андрей Серегин, журналист.

— Очень приятно…

— А это моя мама, Тамара Леонидовна.

Я тоже сказал, что мне очень приятно. Тамара Леонидовна смотрела настороженно…

— Мама, — сказала Полина, — мама… Мама, помнишь, я говорила тебе про Олега? Ну зимой я встретила его у метро… Помнишь?

— Конечно, помню. Склероза у меня еще нет.

Полина перевела дух и спросила:

— А помнишь, я сказала тебе о письмах Троцкого, которые нашел Олег?

— И это помню… А в чем, собственно, дело?

— Тамара Леонидовна, — вмешался я, — постарайтесь вспомнить: вы рассказывали кому-нибудь об этом?

— А в чем, собственно, дело? Полина, я не понимаю…

— Мама! Мама, это очень важно…

— Ну рассказывала… А что? недоуменно произнесла Тамара Леонидовна.

Я уже начал терять терпение от тупости этой мамаши: неужели вы, мадам, не понимаете, что дали наводку убийце?… Я взял себя в руки и спокойно спросил:

— Кому вы это рассказали, Тамара Леонидовна?

— Да никому. Только одному Федьке-паразиту.

Меня как будто оглушили. До меня доносились слова пенсионерки-технолога, но я их не воспринимал: «А кому я еще расскажу? Федьке… Он пришел раз пьяненький, расхвастался, что вот, мол, скоро продаст дачу, так разбогатеет. А я ему и попеняла: дурак ты, Федор. Пьяница и бездельник. Что в тебе Полинка нашла? А он: да уж не такой я дурак, как ее Олег… А я ему: Олег-то еще может прославиться — он письма Троцкого нашел…»

— Как среагировал Федор? — быстро спросил я. — Заинтересовался?

— Заинтересовался… Но не так чтобы очень. Я же говорю: он пьяненький был.

Дурак дураком.

— Мама! — сказала Полина. — Почему ты ничего не рассказала об этом мне?

— А о чем говорить-то, доча? — искренне удивилась пенсионерка.

Действительно, подумал я, о чем тут говорить? Дело-то плевое: две… как бы сказать помягче?… две курицы дали Федору наводку на квартиру, где лежит настоящий клад. А он историк. Хоть и не доучившийся, но историк — он сразу просек, сколько могут стоить рукописи Троцкого.

Я повернулся к Полине:

— Полина, а среди знакомых Федора нет человека с сильным заиканием?

Я спросил просто так. Я не рассчитывал на положительный ответ: навряд ли Полина знает всех знакомых своего бывшего гражданского мужа… Да и разошлись они давно — за это время у Островского могла появиться масса новых дружков-собутыльников. Не исключено, впрочем, что Федька подключил кого-то из старых корешей по отсидке… Полина посмотрела на меня изумленно, а Тамара Леонидовна сказала:

— Да сильнее самого Федьки-то никто, наверное, не заикается.



***



Пробки! Чертовы пробки… С началом дачного сезона по пятницам все выезды из города превращаются в автопытку. По пятницам к гигантскому стаду автомобилей, колесящих ежедневно, присоединяются еще и те, что используются только для поездок на «фазенды». Среди «дачных водителей» масса пожилых людей на «Москвичах». И масса дамочек на иномарках. Водители «Москвичей» любят возить багажник на крыше, а дамочки лепят на заднее стекло сразу пачку нашлепок… Водят и дедки, и тетки одинаково — очень медленно уходят со светофоров и, набравши скорость сорок километров, с достоинством катят до следующего светофора… я их очень сильно уважаю.

Я гнал джип на север, к выходу на Выборгскую трассу. Я протискивал машину в любую щель, где только можно.

Выскакивал на разбитые в хлам трамвайные пути. На выбоинах джип скакал козлом, и Полина хваталась за ручку под потолком.

— Вы всегда так ездите, Андрей? — спросила она.

— Хотите, чтобы Федька успел все сжечь? — зло ответил я.

…После того, как Тамара Леонидовна произнесла: да сильнее самого Федьки, наверно, никто не заикается, — у меня, как нынче говорят, «снесло башню».

— Что? — спросил я. — Что это значит?

— То и значит, ответила Тамара Леонидовна, — что он заика, каких еще поискать.

Я повернул голову к Полине:

— Как же так? Я спрашивал у Немчинова. Он мне сказал: Цицерон, язык без костей.

— Немчинов, — тихо ответила Полина, — не видел его после тюрьмы. Федька подхватил там какую-то инфекцию, чуть не умер… В результате стал очень сильно заикаться. Но в «демократических» кругах Федька всем говорил, что заикается потому, что его избивали на допросах чекисты…

Я почувствовал себя полным дураком.

Я всегда считал, что заикание бывает либо врожденным, либо появляется в детстве после сильного испуга. Я сам учился в первом классе с мальчиком, который стал заикой после нападения собаки… Но мне и в голову не могло прийти, что эта напасть может поразить взрослого мужчину.

Все стало на свои места. Образовалась цепочка, в которой еще не хватало нескольких звеньев, но это уже не имело принципиального значения.

— У Островского, — спросил я, — есть ружье?

— Нет, — ответила Полина. Она, в отличие от своей матери, все уже поняла. — У Виктора Федоровича, отца его покойного, было… Сам Романов ему дарил.

Вот так! Сам Григорий Васильевич Романов подарил секретарю обкома Виктору Федоровичу Островскому ружьишко… В апреле 2001 года Федор Викторович Островский расстрелял из этого подарка офицера ФСБ.

— Федор, — снова спросил я, — знал адрес Олега Гребешкова?

— Конечно, — сказала Полина, — Олег адрес не менял… Сто лет в этой квартире. Мы у него пару раз Новый год встречали. Еще студентами. — Она замолчала, потом прошептала:

— Неужели… Федька?

И зажала рот рукой. И ужас отразился в глазах. Я ничего не ответил. Во-первых, я не знал ответа. С вероятностью девяносто девять процентов Гребешкова убил Федор. Троцкист. Но не исключено, что не сам, а кого-то навел… Маловероятно, но один процент оставим… Во-вторых, я был почти уверен, что доказать вину Островского будет невозможно. Следов в квартире Олега он не оставил, свидетелей нет. Ни одна экспертиза в мире не сможет «привязать» дробь к конкретному стволу…

А все остальные факты — косвенные, любой, даже начинающий, адвокат развалит обвинение в пять минут. Троцкист — неуязвим для Фемиды.

Я стоял на детской площадке в окружении трех женщин разного возраста и молчал. Тамара Леонидовна, Полина и Янка смотрели на меня… Янка сосала палец, слегка покачивались качели на ржавеньких опорах.

— Не соси палец, — сказала Тамара Леонидовна и шлепнула Янку по руке.

— Ба-а, укоризненно протянула Янка.

И в этот момент заверещал мой сотовый. Мне ни с кем не хотелось говорить, я думал о подлом и неуязвимом Троцкисте… Мне ни с кем не хотелось говорить, но механически я вытащил трубу. И услышал голос Троцкиста!

Если бы он позвонил хотя бы на десять минут позже! Или хотя бы на пять… Все могло бы быть по-другому.



***



— З-здравствуйте, Андрей, — сказал Троцкист.

Меня обдало жаром. Меня просто окатило горячим потоком… И я ответил:

— Здравствуйте, Федор.

В трубке повисла тишина, и мне показалось, что я ощущаю, как скручиваются от напряжения соединяющие нас радиоволны.

— Ну, — сказал я, — что же ты замолчал, Федя? Ты же хочешь потолковать о трофеях с квартиры Олега Гребешкова?

Охнула, зажимая рот рукой, Полина.

Замерли качели.

— Ну, Федя, что молчишь?

— Ка-ка-какой Ф-ф-ф… — донеслось из трубки и я передразнил его:

— М-молочник, кефиру…

Я уже взял себя в руки и понял, что совершил под влиянием эмоций глупость.

Неслыханную и непростительную глупость. Пока Островский не знал, что его инкогнито раскрыто, он чувствовал себя в относительной безопасности… А вот что он предпримет теперь?

— Слушай меня внимательно, Островский, — сказал я. — Ты наделал ошибок. Теперь у меня на руках железные факты. У тебя один выход — написать явку с повинной. Понял?

Несколько секунд он молчал, а потом зло произнес:

— О-отсоси, пидор гэбэшный. Хуй тебе за щеку…

Странно, но он почти не заикался…

В трубке пошли гудки отбоя. Я зло захлопнул «эриксон». Островский действительно жил недалеко — на Светлановской площади. Езды всего-то на пять минут, но сначала мы задержались потому, что Полине нужно было переодеться, а потом меня тормознул гаишник. Я совал в его лицо (извините — в мурло) удостоверение, говорил, что речь идет о жизни и смерти, но страж дорог был непреклонен.

Короче, мы потеряли минут десять.

Я долго звонил в дверь квартиры Островского. Полина сбивчиво объясняла мне, что эта квартира досталась Федору после раздела с сестрой квартиры отцовой, «номенклатурной»… Я звонил и понимал, что впустую, что Федька уже слинял. Я несколько раз набрал номер его домашнего телефона, но трубку никто не снял. Спустя пару минут из соседней квартиры выглянула голова в бигудях, и толстая тетка сказала:

— Чего трезвоните? Ушел он. Уехал.

— Когда? — спросил я.

— Недавно… с четверть часа.

— А… куда?

— А он мне докладывает? — огрызнулась тетка. Потом увидела лицо Полины и добавила другим тоном:

— На дачу, наверное… с рюкзаком был, спешил сильно.

— Вы знаете, где эта дача? — спросил я Полину. Она кивнула. И мы поехали.

В душе я материл себя: какого черта?? Какого черта я еду на эту дачу? Ведь Островский может рвануть куда угодно: к собутыльникам, к троюродной тетке в Кривоколенск, к черту на рога, в пустыню Гоби… Я материл себя, но поехал в Рощино.

Я отлично понимал, что все делаю не правильно. Все делаю не так, как учу своих студентов. Что озлобленный Федька Троцкист опасен и, возможно, вооружен…

По уму надо было бы просто позвонить в ФСБ: вот убийца вашего сотрудника. Берите. Колите. Но я поехал в Рощино.

Раньше поселок Рощино был «заповедником», в котором паслась советская элита. Простому смертному здесь делать было нечего… Времена переменились, и «элитарность» стала определяться не номенклатурной расфасовкой, а толщиной бумажника, но поселок Рощино все равно остался не для простых смертных.

Фазенда бывшего партаппаратчика выглядела неухоженной. Лохмотьями облезала краска на фронтоне, у самого крыльца «колосились» лопухи… Но над трубой вился дымок! Этот дымок мне сразу не понравился. На кой, спрашивается, хрен, топить печку при двадцатиградусной жаре?

— Что? — спросила Полина.

— Какого черта он печку топит?

— Это не печка — камин.

Я подумал, что принципиальной разницы нет, и бумага одинаково хорошо горит, что в печке, что в камине. Но ничего Полине про это не сказал… А сказал:

— Сидите в машине, Полина.

И поперся в дом. Героя изображать.

Глупо. Но над трубой вился дымок, и я понимал, что алкоголик — заика — убийца Федька Троцкист жжет рукописи, которые не горят. А они горят. Еще как горят!… И еще он жжет улики, которыми можно привязать Федора Островского к убийству майора ФСБ Гребешкова.

Я вошел в дом. Я вошел в дом и закричал:

— Островский!

Мой собственный голос показался мне чужим… Если сказать по правде, мне было довольно страшно. Я не знал, сохранил ли Федька ружье, подаренное покойному папе Григорием Васильевичем Романовым. По идее он должен был бы избавиться от ружьишка. Но хрен его знает…

— Островский! — закричал я. — Федор! Где вы?

Я стоял в просторной, но захламленной прихожей. В нее выходило три двери… За которой из них Федька, я, разумеется, не знал.

Внутри дома что-то упало. Стул, кажется, или какой-то другой деревянный предмет… Средняя дверь распахнулась, и из проема на меня выглянул Троцкист.

В левой руке он держал ружье с очень короткими стволами.

— Явился? — спросил Федор. — Явился, да? Н-на хер т-ты сюда явился?

Я молчал. Нужно было что-то ответить, но я молчал… За спиной Островского была большая и мрачная комната. Посредине на огромном овальном столе лежал коричневый рюкзак и стояла бутылка водки. Кажется, початая. На заднем плане горел камин.

— Смерти ищешь, журналюга? — спросил Троцкист.

— Не дури, Федор, — сказал я через силу. Стволы гипнотизировали.

На улице хлопнула дверца машины.

— Суки, суки, — выкрикнул Федор и быстро закрыл дверь… Щелкнул фиксатор замка. — Хуй вам, с-суки! — закричал Островский из-за двери. — Я их жечь б-буду.

По с— страничке… Одну за одной. Понял, Обнорский?

— Не дури, Федор, — повторил я.

В прихожую вошла Полина.

— Что? — сказала она, — Что?

Просвистело, громыхнуло. В верхнем углу дверной филенки образовалась дыра размером с футбольный мяч… Забей гол Японии! Я сбил Полину с ног, прижал к полу… Нормальное кино. Я ждал второго выстрела, но его не было. Сверху сыпалась какая-то труха, пыталась встать Полина.

— Лежи, дура, — прошептал я.

— Пустите, — сказала она.

— Лежи, говорят… Шмальнет над полом, и все — салют Мальчишу!

Я ждал второго выстрела, но его не было. Я сказала Полине в ухо: выползаем, — и пополз вон, собирая на светлые джинсы пыль. Следом выбралась Полина…

— Забей гол Японии, — сказал я.

— Что? — сказала она. — Какой Японии?

— Японской… Ты зачем пришла? Я тебе велел в машине сидеть.

— Не ругай меня, Андрюша. Мне очень страшно… Он нас убьет?

— Будешь соваться — убьет, — пообещал я. — Милиция тут есть?

— Кто?

— Милиция, Полина… Ми-ли-ция.

— Наверное, — неуверенно сказала она.

— Иди ищи.

— А ты?

— А я тут погуляю, — ответил я.

Полина пошла по дорожке. Два или три раза оглянулась… Красивая женщина, подумал я.

Она ушла. Я поднялся с крыльца и пошел вдоль дома. Я обогнул дом… Одно окно гостиной было плотно зашторено, но во втором между шторами был просвет. Я осторожно заглянул. Островский стоял ко мне спиной, пил водку из горлышка. Пламя камина освещало темную комнату.

Островский поставил бутылку на стол, взял со стола тетрадку. Вырвал из нее листок, скомкал и вытер им лицо. Потом швырнул листок в камин. Комочек бумаги вспыхнул… Рукописи, значит, не горят?

Признаюсь мне хотелось задушить Федьку — этого маленького подленького Геростратика, страшную «жертву режима»… А если не задушить, то хотя бы разбить морду.

А Федька вырвал вторую страницу, потом третью. Ах, как они вспыхивали! Я постучал по стеклу — Островский сразу обернулся, схватил со стола ружье… Я присел, крикнул:

— Федор! Федор, давай поговорим.