Нельзя поломать связку прутьев.

Сильное находится внизу, а слабое – наверху.[5]



Еще один перл из тысячелетней сокровищницы китайской мудрости. Да Лун повторяет про себя эти строки и вспоминает голоса во дворе. Внезапно пахнувший в лицо легкий ветерок – холодное дыхание смерти.

Покажи ему кто‑нибудь это стихотворение раньше, найди его Да Лун в какой‑нибудь потрепанной книге в родительской библиотеке или в школе, то не понял бы, что с ним делать. Старая культура – старый образ мысли. Он разорвал бы эту книгу и выдал бы ее владельца властям.

Суровые времена создают суровых людей. Но сильное и суровое нежизнеспособно. Живет только нежное и слабое. И теперь они – соратники смерти.



* * *



Через полгода после смерти отца Да Лун был направлен в провинцию Сычуань, в отдаленную горную деревушку. Партия решила, что только труд и суровая крестьянская жизнь могут перевоспитать молодых городских интеллигентов: всех этих гимназистов, академиков и прочих профессорских сынков. Да Лун был для этого слишком молод, всего четырнадцать лет. Но он вызвался добровольно. И ему, как доказавшему на деле преданность революции, позволили встать в ряды бойцов армии Мао.

Историкам остается только догадываться, какую цель преследовал Мао Цзэдун этим приказом. Быть может, таким образом он хотел распустить набирающую силу Красную гвардию, которая все больше уходила из‑под его контроля. Но для Да Луна ответ на этот вопрос был очевиден: Великий Председатель предпринял последнюю попытку осуществить свою мечту о «новом человеке» – лучшем и более чистом, чем люди старого мира. И Да Луну выпало счастье принадлежать к поколению избранных.

Вместе с восемью своими товарищами Да Лун пришел в деревню, расположенную в двух днях ходьбы до ближайшего города. Первое, что он увидел, были два устремленных в небо белых дымовых столба да десятка два глиняных и тростниковых хижин, разбросанных по берегам реки посреди зеленого, изрезанного ущельями горного ландшафта. За ними террасами поднимались по склонам поля.

Да Луну выделили домик на краю деревни. Ни водопровода, ни электричества в нем, конечно, не имелось. Из перемазанных глиной стен кое‑где торчали пучки соломы. Кровати представляли собой две вмурованные в стены полки, под которыми можно было развести огонь, чтобы не замерзнуть насмерть холодной ночью.

Крестьяне выращивали рис, кукурузу и овощи, этим и жили. Да Луна удивило, что помощников из города они приняли без восторга. Секретарь местной партийной ячейки – низенький, крепкий человек с похожими на лопаты руками – благополучно пережил многочисленные политические чистки и управлял деревней, как собственной маленькой империей. Молодых горожан, изнеженных интеллигентских выкормышей, он презирал от всего сердца и никогда не упускал случая напомнить, кому председатель Мао обязан победой в гражданской войне. Крестьянам. Не студентам, не учителям, не торговцам и не рабочим. Таким крестьянам, как он.

Больше всех он ненавидел Да Луна, писаку, типичного городского чистоплюя. Слабый, с неловкими руками, тот совершенно не был приспособлен к тяжелой работе на земле. А рвение Да Луна во время ежедневных политических занятий только раздражало секретаря. Этот слабак мнил себя героем революции, хотя не мог толком выполнить ни одно поручение. Секретарь не упускал случая показать всей деревне его никчемность. Он заставлял Да Луна носить самые тяжелые корзины, направлял его на самые отдаленные и запущенные поля, посылал копать самые глубокие котлованы. Не раз Да Лун, надорвавшись, падал без чувств, и тогда товарищи на руках относили его в хижину. Но и там, отлеживаясь на соломе, Да Лун продолжал верить в «революционный дух» китайского крестьянства.

Остальные члены бригады, заметив такое отношение начальства к Да Луну, стали его избегать. Новая жизнь, а привычки старые.

Однажды, спустя две недели после китайского Нового года, секретарь ворвался в хижину Да Луна и переворошил солому на его ложе.

– Где красная книжка с речами председателя Мао? – закричал он.

– В моей куртке, – ответил Да Лун, вскакивая с полки.

В куртке? Как бы не так! Секретарь выхватил перепачканную книжонку из своей сумки и замахал ею под носом юноши. В куртке?! Почти на каждой странице – жирные пятна, буро‑зеленые разводы высохшего ила. И даже первоначальный цвет обложки было трудно определить из‑за налипшей грязи. Он нашел ее на берегу реки, в грязи. В грязи! Секретарь с наслаждением перелистывал отсыревшие страницы. Сзади на обложке чернели два размытых иероглифа: Да Лун.

– Должно быть, она выпала из кармана, – заикаясь, оправдывался Да Лун.

Другого объяснения этому не могло быть.

– Меня не проведешь, чертов вредитель! – Секретарь подошел к нему вплотную. Да Лун чувствовал на лице его теплое, зловонное дыхание, смешанное с едким запахом табака. – Это тебе так не пройдет, – пригрозил секретарь, развернулся и вышел за дверь.

Уже спустя два часа Да Лун сидел в парткоме. Кроме секретаря и двух его заместителей, в кабинете присутствовали партийные чиновники из района, которые ездили по деревням с ревизией и по случаю оказались здесь. Они передавали друг другу перепачканную книжонку, и каждый, кому она попадала в руки, мрачнел лицом. Жалкое состояние сборника было красноречивым свидетельством пренебрежения к самому вождю. Есть ли Да Луну что сказать в свое оправдание?

Да Лун молчал, чиновник повторил вопрос.

Да Лун открыл рот, но язык его не слушался. Он несколько раз набирал в грудь воздуха и выдыхал, не в состоянии произнести ни одного внятного звука.

Всему виной его неосмотрительность, оплошность. Непростительная – кто спорит? – но без всякого умысла. Тем не менее он готов понести заслуженное наказание. Кто он такой, чтобы идти против воли партии? В этот момент на память Да Луну пришел отец – и словно черные крылья вдруг затенили его мысли. О чем думал он, когда деревянная лестница скрипела под тяжелыми шагами гвардейцев? Очевидно, он не ожидал их появления, иначе давно уничтожил бы бумаги, спрятанные под половицей на кухне. Понял ли он, кто его предал? Какая мысль мелькнула в его голове за секунду перед прыжком?

Да Лун долго молчал, прежде чем снова обрел дар речи. Но что с ним случилось? Он не узнавал собственного голоса. Каждое слово давалось с невероятным трудом. Да Лун по нескольку раз повторял один и тот же звук, запинался, начинал снова, словно брал разбег, прежде чем произнести фразу.

Секретарь партячейки вытаращил глаза: что это – симуляция или болван действительно стал заикой? Чиновники продолжили допрос, но улучшения не наступало. Тогда они решили ограничиться внушением – самым пространным и велеречивым, на которое только были способны.

Чиновники уехали – заикание осталось. Оно окончательно сделало из Да Луна изгоя. Теперь он все чаще работал на поле один, порой за весь день не обменявшись ни с кем ни словом.

Несколько месяцев спустя в деревню прибыли восемь молодых людей и девушек из столицы провинции Сычуань – города Чэнду. В их числе оказалась Минь Фан – дочь врача и учительницы музыки, четырьмя годами старше Да Луна. Она тоже быстро стала отщепенкой благодаря привычке распевать песни, которых не знали ни крестьяне, ни секретарь партячейки. Высокая и крепкая, она возилась с несчастным заикой, как с младшим братом. Поднимала, когда во время уборки урожая он без сил падал на землю и крестьяне оставляли его лежать. Зимой, когда Да Лун заболел воспалением легких, Минь Фан сбивала ему температуру с помощью холодных компрессов и растирала грудь травяными настоями. А когда пошел на поправку, делила с ним свою порцию рисового супа, чтобы поддержать его силы.

Минь Фан заступилась за него на партсобрании, когда секретарь во всеуслышание объявил о бегстве матери и сестры Да Луна в Гонконг. Секретарь говорил, что человека с таким сомнительным классовым происхождением нелишне будет наказать дополнительной рабочей сменой.

Минь Фан и Да Лун стали почти неразлучны. Плечом к плечу сеяли рис в мокрую землю, вместе собирали урожай и полоскали белье на речке. Вместе предпринимали долгие и утомительные походы в город, если что‑то срочно было нужно. Старшая сестра и младший брат – рука в руке.

Она никогда не перебивала его. Терпеливо выслушивала до конца каждое предложение и уверяла, что никуда не торопится. И он верил ей, поэтому со временем стал заикаться меньше.

Потом что‑то изменилось. Он стал обращать внимание на тех, с кем она говорила особенно долго, кого чаще одаривала улыбкой, кому предлагала помощь. Теперь его сердце билось сильнее при ее появлении. Вечером он с нетерпением ожидал ее прихода. Беспокоился, если она где‑нибудь задерживалась по дороге с поля. Наконец он разглядел, что она красива. В этот момент он будто увидел ее впервые. Маленькие ямочки на щеках, когда она смеялась. Лучистые карие глаза. Длинные черные волосы, которые она заплетала в две косы. Сильные руки и ноги, на которых обозначались мускулы, когда она поднимала наполненные доверху корзины. Крепкие груди, которые отчетливо вырисовывались под рубахой, когда Минь Фан наклонялась, сажая рис. Они стояли у Да Луна перед глазами долгими бессонными ночами.

Да Лун и сам не заметил, как влюбился. Не то чтобы безответно, но Минь Фан не спешила. Она то избегала его, то позволяла приблизиться и неловко подставляла щеку для поцелуя. При этом Минь Фан как будто давно ожидала такого исхода дела.

И вот однажды он стал ее любовником. Это произошло на пути в город, в одну из летних сычуаньских ночей, когда даже звери не могли спать от жары.

Больше двух лет они хранили эту тайну. Встречались темными безлунными ночами в поле, в лесу, во время ливней, от которых прячутся даже крестьяне. Ограничиваясь короткими страстными взглядами, нежными, но будто случайными прикосновениями, когда были не одни. Два года они виделись каждый день и хранили тайну. Да Лун заикался все меньше, пока не перестал совсем. Впервые в жизни у него появилось нечто свое, что принадлежало только ему и что он ни с кем не мог и не хотел разделить. У него, который совсем еще недавно не осознавал разницы между словами «мое» и «наше».

Тайна была раскрыта, когда однажды в поле сын секретаря партячейки случайно застал их за любовными ласками и рассказал отцу. Тот уже на следующий день собрал на совещание комитет защиты революции, а с ним и всю деревню. Все до одного явились на площадь за мостом, где обычно сушили рис. Крестьяне встали в круг, в середину которого поставили два стула, для Минь Фан и Да Луна. Потом вышел секретарь и призвал присутствующих заклеймить позором отступников. Слова хлестали, как плети. Предатели революции! Нарушители общественной морали! Буржуазные подонки! Эгоисты, которые превыше всего ставят личные интересы.

От них требовали публичного покаяния, или публичной самокритики, как это называлось. Но Да Лун не понимал, в чем его вина. Минь Фан он был обязан жизнью, так в чем же ему каяться? В том, что с ее помощью заново освоил человеческую речь? Что любил ее? Он хотел бы уже завтра взять Минь Фан в жены, но по закону мог сделать это не раньше чем в двадцать пять лет, а ему всего девятнадцать. Не за это ли он терпит поношения этого сброда, словно паршивая уличная собака? Не будет никакого публичного покаяния. Нет – вот его ответ им. Не высказанный вслух, но оттого не менее решительный.

И это начало его Культурной революции. Не великой и не пролетарской, а маленькой, тихой, что свершается не на улицах, а в сердце. И принесет он ей в жертву не чужие жизни, но всего лишь собственную веру в Великого Председателя и в громкие слова. Это будет его собственный путь, долгий, утомительный марш, но начнется он с этого маленького шага.

Да Лун попытался встать, надеясь, что на этот раз голос ему не изменит. Какое впечатление могут произвести на судей оправдания заикающегося подсудимого? Он хотел возразить, что все обвинения – чушь, ничего другого просто не приходило ему в голову. И тут над самым его ухом раздался голос Минь Фан.

Да, оба они совершили ошибку, говорила она. Они повели себя легкомысленно, дав волю своей страсти. Гнев товарищей справедлив, но только в отношении нее. Да Лун не виновен.

Да Лун хотел оборвать ее, но Минь Фан жестом приказала ему молчать.

Она на четыре года старше его и должна понимать больше. Она поддалась мимолетному романтическому чувству, которое еще Великий Кормчий сравнил с пламенем свечи посреди штормовой ночи. Ей не хватает дисциплины и классового самосознания – последствия декадентского прошлого и буржуазного воспитания в семье врача и преподавательницы музыки. Но она исправится. Она здесь, чтобы учиться у революционного крестьянства, чтобы стать верной служительницей партии. Эта ошибка лишь подстегнет ее быть жестче по отношению к себе. Отныне Да Лун значит для нее не больше, чем назойливая муха для лошади. Она обещает, что в течение шести месяцев не перекинется с Да Луном ни единым словом. Она готова принять любое наказание, какое только назначит комитет защиты революции, и просит об одном: не лишать их с Да Луном последнего шанса. Разве не говорил председатель Мао, что революционеры не падают с неба? Что революционный характер выковывается в борьбе с ошибками и трудностями? Именно поэтому молодым так нужна помощь и направляющая рука старших. И железо не куется само собой. Нужен молот и пламя, в котором оно обретет форму. Минь Фан не просит ни о милости, ни о пощаде. Все, что ей нужно, – направляющая рука революции.

Да Лун опустил голову, уставившись на свои колени, и не смел поднять глаз. Он не знал, что означает это самобичевание Минь Фан. И что за странные цитаты из Мао она приводила, он прежде никогда такого не слышал? Неужели она их выдумала? Если это откроется, он ее точно больше никогда не увидит. И с чего ей вдруг вздумалось от него отречься? Неужели она действительно так боится народного гнева?

Ее речь возымела действие. Возмущенное роптание в толпе поутихло, даже секретарь партячейки в задумчивости опустил голову. Потом сказал, что комитет удаляется на совещание и свое решение объявит завтра.

Наутро вышло постановление. Минь Фан и Да Лун должны были написать объяснительную и наказывались дополнительными рабочими сменами. Отныне им предписывалось трудиться в разных бригадах и избегать всяческих контактов друг с другом.

Так начались самые долгие шесть месяцев в жизни Да Луна. В поле он видел Минь Фан лишь издали. Они ели в одной столовой, не смея поднять друг на друга глаз. Минь Фан больше не замечала его, ни взгляда, ни жеста, ни улыбки. И чем больше Да Лун мучился вопросом о причине такого ее поведения, тем чаще приходил к одному неоспоримому выводу: она его разлюбила. Романтическое чувство угасло, как пламя свечи в штормовую ночь.

Прошло два бесконечных месяца, прежде чем он получил от нее первую весточку – крохотную записочку, прикрепленную к бамбуковой палочке, которую обнаружил у себя в сапоге.



От недостатка веры происходит неверие,

Знающий постоянство или вечность – мудрец.

Не знающий постоянства

Будет действовать по своему произволу,

Поэтому он призовет к себе беду.

Знающий постоянство имеет всеобщую душу.

Имеющий всеобщую душу будет правосуден.

Правосудный будет царем.

Кто царь, тот соединяется с Небом.[6]





Лао‑цзы




Да Лун не был уверен, что правильно понял эти стихи, но одно больше не вызывало у него сомнений: Минь Фан все еще любит его. И какое значение имеют эти жалкие шесть месяцев, если в их распоряжении вечность? Отныне это вопрос терпения и самодисциплины, а их у него достанет, покуда душу не истощили ревность и подозрения. Ее поступок он оценил много позже, наслушавшись историй о влюбленных красных гвардейцах, которые, в отличие от Минь Фан, не признали своих ошибок. Таковых партия заслала в самые отдаленные уголки страны, разлучив с избранницами на долгие годы, а кого и на всю жизнь.



В следующий раз их близость имела более серьезные последствия: Минь Фан забеременела. За это ей грозило изгнание из деревни, поэтому, пока было возможно, она прятала стремительно округлявшийся живот в складках рубахи. Дальше не оставалось ничего другого, как только просить секретаря партячейки выдать разрешение на свадьбу – с учетом исключительности случая.



Тот смерил влюбленных долгим холодным взглядом. За восемь лет перманентной революции он устал от бесконечных процессов, обличений и актов самокритики и теперь прикидывал, какими неприятностями грозит ему разлучение этой пары. Он мог бы отослать женщину в город, а мужчину отдать под трибунал, но не выйдет ли ему боком публичный скандал? Что, если его обвинят в халатности и пренебрежении служебными обязанностями? Да Лун и Минь Фан всячески намекали ему на это и уговаривали пойти по пути наименьшего сопротивления.



На этот раз они взяли верх и поженились уже неделю спустя. А еще через два месяца у Минь Фан родился сын Сяо Ху – Маленький Тигр.




* * *



Солнце давно село. Сквозь открытые окна в комнату вкрадывалась темнота. В свете маленькой лампы рядом с кроватью Минь Фан Да Лун мерил шагами комнату. Он и сам не понимал, с чего вдруг на него нахлынули мысли о прошлом.

Не так часто он вспоминал день смерти отца. Иные события в жизни подобны темным углам, в которые никак не решаешься заглянуть. Но бывает, туман забытья рассеивается на несколько мгновений и перед глазами мелькают лица, слышатся голоса. Странно, но он никогда не думал о смерти отца в прошедшем времени. Видения были настолько яркими, будто все происходило здесь и сейчас. Разве что исчезали быстро.

Должно быть, это визит сестры разбередил старые раны. Не надо было посылать ей никакого письма. Какой же он наивный дурак! Выставил себя на посмешище. Но Да Лун хотел испробовать все. Теперь он знает, что сестра не врач и что у нее нет денег, чтобы помочь Минь Фан. Больше она его не интересует.

Она немного рассказала о себе, Да Лун видел, как тяжело ей это далось. Она ожидала, что он станет задавать вопросы, но мысли Да Луна были заняты болезнью Минь Фан. Ни о чем другом он не мог думать.

К кому теперь обращаться за помощью? Доктор Чжоу не оставил им никаких надежд, как и его предшественники. Неужели все так безнадежно?

Да Лун набрал в грудь воздуха и прислушался. Все стихло, даже отдаленный гул автобана. Без‑на‑деж‑но… Тишина давила, он ощущал ее почти физически. Малейший шорох в комнате, скрип половицы отзывались в голове этим словом: без‑на‑деж‑но…

Так недолго и сбрендить. Он слышит несуществующие голоса и снова начал заикаться. Да Лун подошел к кровати, коснулся губами лба Минь Фан: не горячий? Потом растворил в воде таблетки от спазмов и осторожно поднес стакан к ее рту. Перевел взгляд на диски на ночном столике, выбрал Струнный квинтет Шуберта до мажор. Одна из ее любимых вещей. Инь‑Инь с четырьмя сокурсниками играла ее незадолго до болезни матери. Да Лун осторожно подвинул жену, прилег рядом с ней и потушил свет. Выступление Инь‑Инь. При первых же звуках на глаза навернулись слезы. Вскоре Да Лун уже рыдал. Она никогда так не играла. Он, конечно, не считал себя экспертом, но разницу чувствовал. Нежные звуки будто поднимались откуда‑то из глубины. В них было столько жизни, что они казались протестом Инь‑Инь против медленного умирания матери.

Минь Фан тихо застонала. Была это боль или она хотела что‑то сказать? Слова застревали у нее в горле. Да Луну вдруг почудилось: жена что‑то напевает. Что же такое говорят эти врачи? Разве могут они измерить своими приборами, сколько осталось в ней жизни? Жизнь нельзя измерить. Ни одна диаграмма не отразит того, что происходит в мозгу, сердце или душе. Что знают здоровые о мире больного? Разве поймет зрячий слепого или сытый голодного? Что мы вообще знаем друг о друге?

Она стала иначе пахнуть. Да Лун осторожно повернул голову. Минь Фан, рядом с которой он просыпался каждое утро больше сорока лет, понемногу испарялась. И она тоже стала соратницей смерти, подумал Да Лун. С каждым днем смерть приближалась к ней, и Да Лун ничего не мог с этим поделать. Минь Фан превращалась в свою полную противоположность. Как же он любил ее! Почему же теперь Минь Фан ускользает, как песок между пальцами? Неужели любовь бессильна ее исцелить? Других средств у Да Луна нет, но разве этого недостаточно? Ему захотелось вдруг вцепиться в Минь Фан, чтобы никакая сила не смогла у него ее вырвать.

Этой женщине он был обязан всем.

Разве не она сделала его соратником жизни?



IX



Сяо Ху был не тот человек, что подолгу мучается нерешенными проблемами. Он вообще ничем подолгу не мучился. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать время без пользы. Сяо Ху полагал, что не проблема, а ее решение должно занимать его внимание. Для того, кто тратит время на проблемы, ничего, кроме них, не существует. А тот, кто сосредоточивается на решениях, видит только их. Подобная установка, по мнению Сяо Ху, позволила ему избежать в жизни многих неприятностей. Только в двух случаях она почему‑то не сработала. Одним из них была болезнь матери.

То, что сообщил ему невролог Чжоу, нисколько его не удивило, напротив, полностью подтвердило все ожидания. Мама потеряна и никогда к ним не вернется. Жизнь в ее теле угасла навсегда.

Сяо Ху сидел на двадцать первом этаже здания «Чайна лайф» в Пудуне и пытался сосредоточиться на подготовке к заседанию правового отдела, руководителем которого его назначили шесть месяцев назад. Но мысль снова и снова ускользала совсем в другом направлении.

Он оглядел свой новый офис. Пожалуй, здесь просторней, чем в родительском доме. Даже если не считать положенной ему по статусу комнаты для отдыха, где его предшественник соблазнял секретарш. Из окон от потолка до пола открывался вид на город: автобаны и многоэтажки, сколько хватало глаз. Прямо перед ним вздымался в небо новый символ Шанхая – телевизионная башня «Восточная жемчужина». Слева темнела громада небоскреба Цзинь Мао, самого высокого строения в Китае. Дальше простирались строительные площадки, на которых с головокружительной скоростью росли такие же офисные здания. Прогресс не знает границ, только не в этом городе.

В хорошую погоду отсюда были видны верхние этажи небоскреба на Народной площади, что по ту сторону реки Хуанпу. Но не сегодня, когда город накрыт колпаком ядовитого серого тумана, сквозь который едва прорисовываются башни отеля на набережной Вайтань.

На письменном столе Сяо Ху мерцали два монитора. На одном мелькали столбики цифр – актуальные биржевые сводки. Акции «Алибаба груп», «Сино кемикал» и «Петро чайна» поднялись, «Чайна мобил» – почти на десять процентов. То есть за последние двадцать четыре часа Сяо Ху разбогател почти на пятьдесят тысяч юаней – больше, чем он зарабатывал за месяц в «Чайна лайф».

Начальные аккорды Девятой симфонии Бетховена вырвали Сяо Ху из размышлений. Ему потребовалось несколько минут, чтобы отыскать в бумагах свой новый айфон.

Между тем доктор Чжоу не привык подолгу дожидаться ответа.

– Прости, если помешал… – раздался в трубке его нетерпеливый голос. – Я забыл сказать тебе нечто очень важное. По дороге в Иу иностранец обронил странную фразу. Судя по всему, он подозревает, что твоя мать была отравлена.

– Отравлена? – В первую секунду Сяо Ху истолковал это как дурную шутку. Доктор Чжоу вообще был человек не без юмора. – Как ему пришло в голову такое?

– Ни малейшего понятия.

– И кто, он считает, мог ее отравить?

– Не знаю. Твой отец, видимо, кто же еще?

– Исключено! – отрезал Сяо Ху. – А что, разве симптомы свидетельствуют в пользу этой версии? – помедлив, спросил он.

– Напрямую – нет, – ответил Чжоу. – У нее дегенеративное заболевание мозга. Причиной могло стать что угодно, в том числе и отравление. Но с какой стати твоему отцу…

– Это полная чушь! – оборвал доктора Сяо Ху. – Выбрось это из головы. Лучше подумай насчет нашего совместного обеда в ближайшие выходные.

– С удовольствием.

На этом тему закрыли. День предстоял жаркий: заседание за заседанием, вечером ужин с клиентами и пьянка в баре‑караоке. Лишь ночью в постели, уже погасив свет, Сяо Ху нашел время поразмыслить над словами доктора. Что, если медленное умирание матери действительно на совести Да Луна? Но зачем? Ничего похожего на мотив не приходило в голову. Что это, еще одна семейная тайна? Нет, такого просто не могло быть. Сяо Ху на мгновение прикрыл глаза. Один раз он действительно обманулся в отце, но на такое Да Лун не способен, в этом Сяо Ху уверен как ни в чем другом.

Однако сомнение уже угнездилось в его душе. Маленький Тигр знал, что никаким доводам рассудка не удастся искоренить его до конца.

Но этот Пол Лейбовиц, он‑то как пришел к такому выводу? Что увидел такого в доме родителей? И зачем он задержался в Иу, вместо того чтобы отбыть в Гонконг? Нет, Сяо Ху должен познакомиться с Лейбовицем – завтра же вечером, после выступления Инь‑Инь. С этой мыслью он закрыл глаза и провалился в сон.



* * *



Концерт Инь‑Инь проходил в одном из корпусов консерватории, в бывшем здании Французской миссии на Дунпин Лу, 9. Это здание по сей день служило напоминанием о позорной странице в новейшей китайской истории, когда с 1840 года и до Второй мировой войны Шанхай был поделен на американскую, британскую, французскую и японскую части. Тем не менее оно было красиво. Как и весь этот район с его европейской планировкой, виллами в стиле ар‑деко, маленькими парками и садами и особняками в стиле югенд. Платановые аллеи создавали атмосферу городка на юге Франции, в которую плохо вписывались типичные китайские дворы с многонаселенными квартирами по периметру, называемые еще «лилун».

Особняк на Дунпин Лу, 9, где Инь‑Инь выступала не в первый раз, украшали многочисленные башенки и эркеры. Дом был построен в 1930‑е годы. Пышный подъезд, изящно декорированный холл, темный паркет на полу и деревянные панели на стенах – остатки былой роскоши.

Зал был полон. За рядами кресел до самой стены теснилась толпа зрителей, которым не хватило места. Сяо Ху от души радовался успеху сестры. Разглядел в первом ряду Иоганна Себастьяна Вайденфеллера – немецкого друга Инь‑Инь, который занял место и для него. Рядом с Вайденфеллером сидел Лейбовиц. Он успел представиться, еще пока музыканты не вышли на сцену.

Инь‑Инь была в красном шелковом ципао модернизированного покроя по щиколотку длиной. Сяо Ху невольно залюбовался сестрой. В облегающем фигуру платье, с закрытым воротом и шлицей выше колена, она была неотразима.

Первым номером шла соната для скрипки Моцарта. Уже в первые пять минут выступления в зале трижды звонили мобильники (один принадлежал Сяо Ху), но ничто не могло помешать ни пианисту, ни скрипачке. Сяо Ху прикрыл глаза. Любовь к музыке, прежде всего к европейским композиторам, передалась ему от матери. Это она терпеливо обучала его нотной грамоте и развивала слух. Сяо Ху вздохнул. Работа оставляла все меньше времени на это увлечение.

Тем бо́льшим праздником было для него каждое выступление сестры. Инь‑Инь всегда играла превосходно, но сегодня ее музыка показалась Сяо Ху необыкновенно выразительной. Как только ее могли не взять в симфонический оркестр? Сяо Ху завидовал таланту Инь‑Инь, что бы она там о нем ни думала. Он и сам мечтал стать музыкантом. Быть может, тогда его жизнь была бы спокойнее.Вот зазвучала следующая соната, а тревожные мысли в голове Сяо Ху никак не хотели улечься. И чем больше замирал зал, тем сильнее неистовствовали бури в его душе. Все стремительней уносил его этот поток планов, голосов, обрывков фраз, воспоминаний, ассоциаций. Этот вихрь закрутился в голове еще утром, прежде чем Сяо Ху успел открыть глаза, временами он то спадал, то нарастал, но Сяо Ху знал, что он не отпустит его до поздней ночи. Сяо Ху вспомнил об опционах на акции на Alibaba.com. Стоит ли их выкупать? Потом подумал об отце, матери и вечерах в родительском доме, когда для него ничего не существовало, кроме пения матери и дыхания спящей сестры. Каким покоем веяло от всего этого… Мать сидела за старым кухонным столом и при тусклом свете лампы оборачивала его учебники старыми газетами. Интересно, есть ли у него шансы перевестись в Пекин? Потом мысли унеслись в другом направлении, и перед глазами Сяо Ху встало лицо молодой женщины, с которой он занимался любовью сразу после караоке.

Инь‑Инь, бывает, целыми днями не слышит в голове ничего, кроме музыки, и может часами ни о чем не думать. Она сама ему это говорила. Тишина. Пустота. Нет, для Сяо Ху такое невозможно. Это просто страшно. Уж лучше беспрерывный поток мыслей, даже если порой он действует на нервы. Если тишина – необходимая плата за карьеру музыканта, Сяо Ху предпочтет остаться при своем.

Они ожидали Инь‑Инь у подъезда. Лейбовиц стоял чуть в стороне, под фонарем, и разговаривал по мобильнику. Сестра описала его как обаятельного и смешливого, но сейчас он не оправдывал этого отзыва. Лейбовиц нервничал, беспрерывно ходил из стороны в сторону, бросая отрывистые реплики невидимому собеседнику. Сяо Ху растерялся еще больше. Чего ему ждать от этого человека? Даже на концерт Лейбовиц явился в застиранных джинсах и рубашке с коротким рукавом. А его седые локоны можно было заплетать в косу.

Тело молодое, натренированное. Но самое поразительное – взгляд. Такой тяжелый и пронизывающий, что у Сяо Ху по спине пробежали мурашки. Стоило, однако, появиться Инь‑Инь, как Лейбовиц расслабился, завершил разговор и присоединился к ним.

Сестра забронировала столик в ресторане «Симпли тай», через два дома. Они устроились в маленьком саду, тут же сделали заказ, так как успели проголодаться, выпили за знакомство и молча принялись за еду. Тишина за столиком действовала Сяо Ху на нервы. Очевидно, Инь‑Инь была без сил после концерта. Лейбовиц словно выжидал чего‑то. А Иоганн Себастьян просто не знал, что говорить, и чувствовал себя лишним в компании.

– Вы ведь уже бывали в Шанхае? – наконец спросил Вайденфеллер, как видно, только ради того, чтобы разрядить атмосферу. Пол кивнул. – Должно быть, город сильно изменился после вашего последнего визита?

– Нет.

– Когда же это было?

– Больше десяти лет назад.

Вайденфеллер вымученно рассмеялся.

Пол остановил взгляд сначала на Сяо Ху, потом на Инь‑Инь.

– Я должен вам кое‑что сказать… – И замолчал, прежде чем произнести следующую фразу. – Это касается вашей матери.

Все трое с любопытством подняли головы.

– Ее болезнь никак не связана ни с генетикой, ни с нервами. Это отравление.

Сяо Ху открыл рот. Инь‑Инь смотрела на Пола с укоризной, словно он испортил только что звучавшую у нее в голове прекрасную мелодию. И снова молчание нарушил Вайденфеллер:

– С чего вы это взяли?

– Я снял несколько волосков с ее расчески и отдал в лабораторию. Содержание ртути в ее волосах в тысячи раз превышает допустимые в Европе и Америке нормы. Просто чудо, что она вообще до сих пор жива.

Сяо Ху наморщил лоб. Что такое вообразил о себе этот иностранец? Кто разрешил ему взять волосы с головы матери, да еще и отдать их в какую‑то там лабораторию?

– Вас наняла моя тетя? – грубо спросил он.

– Нет.

– Тогда с какой стати вы вмешиваетесь в дела нашей семьи?

– Я полагал, вам будет интересно узнать, от чего на самом деле страдает ваша мать.

Чертов засранец! Сяо Ху чуть не захлебнулся от гнева. Слова уже подкатывали к горлу, когда Инь‑Инь жестом приказала ему молчать.

– Наш отец не убийца, господин Лейбовиц, – холодно заметила она.

– Я такого и не говорил. Вы неправильно меня поняли. Она отравилась рыбой. Эта же рыба убила вашего кота и сделала беспомощными инвалидами госпожу Ма и госпожу Чжо.

– Что за рыба? – не поверил своим ушам Сяо Ху.

– Рыба из озера, где ваша мать ее ловила.

– Откуда вам это известно? – Возмущение зазвучало в голосе Сяо Ху с новой силой. Он и сам не знал, почему не верит этому иностранцу. – Кто вы? Врач? Химик? Токсиколог?

– Ни то, ни другое, ни третье, – ответил Пол. – Я журналист и много лет тому назад занимался похожей историей. Тогда тоже пострадали кошки. Это болезнь Минамата – отравление тяжелыми металлами. Я увидел вашу мать и вспомнил тот случай.

– Что за странное название у этой болезни? – спросила Инь‑Инь.

– Это название рыбацкого поселка в Японии, вблизи которого в пятидесятые годы работал химический комбинат. Они сбрасывали отходы прямо в море, в том числе и соединения ртути. Яд проникал в рыбу, в результате погибло более двух тысяч человек. Женщины до сих пор рожают больных детей. Это крупнейшая экологическая катастрофа за истекшее столетие.

– Но почему именно мама должна была…

– Симптомы болезни такие же, как и у вашей матери, – перебил Инь‑Инь Пол. – Я день и ночь сидел в Интернете, связывался с экспертами из Нью‑Йорка и Германии. Ту же рыбу ели госпожа Ма и госпожа Чжо, и они заболели одновременно с госпожой У. Другого объяснения здесь быть просто не может.

– Но как эта отрава попала в озеро?

По голосу сестры Сяо Ху понял, что та начинает верить в эту чушь.

– «Золотой дракон», – коротко объяснил Лейбовиц, как будто только и ждал этого вопроса.

– Но они производят чаи от кашля, – ехидно усмехнулся Сяо Ху.

Пол кивнул:

– Именно так и сказал мне ваш отец. Однако фабрика принадлежит химическому концерну «Саньлитунь», а те, если верить информации на их веб‑сайте, производят не столь безобидную продукцию. Например, поливинилхлорид, отходы которого содержат хлорид ртути. В воде, под действием микроорганизмов, он превращается в метилат ртути – очень токсичное вещество.

– На этой фабрике производятся чаи от кашля, – настойчиво возразил Сяо Ху. – Вы что, не слышите меня?

– Откуда вы это знаете? – задал встречный вопрос Пол.

– Н…но… у нас это знает каждый.

На мгновенье у Сяо Ху похолодело внутри от ужаса. Что это с ним? Он начал заикаться, совсем как отец.

Официант принес две порции цыпленка карри, рисовую лапшу с папайей и пиво. Но никто не коснулся еды.

– Хорошо, допустим, вы правы… – чуть слышно пролепетала Инь‑Инь. – Значит ли это, что у мамы есть шансы? – (Пол решительно замотал головой.) – Что, совсем никаких средств?

– Против острых отравлений – возможно, но только не на этой стадии.

– Тогда зачем нам все это? – снова подал голос Сяо Ху.

Пол Лейбовиц едва не задохнулся от возмущения:

– Вы серьезно?

– Да, – спокойно кивнул китаец.

– Речь идет о преступлении, если только мои предположения подтвердятся. И вы просто не представляете себе его масштабов.

– Прекрасно представляю, – невозмутимо ответил Сяо Ху. – Именно поэтому предпочел бы держаться от всего этого в стороне. Боюсь, это вы плохо представляете себе ситуацию, господин Лейбовиц.

На последних словах голос китайца задрожал. Инь‑Инь поспешила вмешаться.

– Но разве другие крестьяне не ловили рыбу в этом озере? – обратилась она к Полу. – Почему же заболели только мама, госпожа Ма и госпожа Чжо?

– Вы уверены? – Пол в недоумении выкатил на нее глаза. – Вы уверены, что нет других подобных случаев, которые врачи в Иу диагностировали как инсульт или болезнь Паркинсона?

– Нет, конечно не уверена, – призналась Инь.

– Все это надо срочно выяснить.

– Да что вы хотите выяснить? – почти закричал Сяо Ху.

– Есть ли другие жертвы, – объяснил Пол.

– Зачем?

– Вы действительно такой циник или притворяетесь? – Пол Лейбовиц презрительно скривил рот.

– Я не циник, – возразил Сяо Ху. – Я прагматик. Это большая разница. В Китае, во всяком случае.

– Господин Лейбовиц, – вмешался Вайденфеллер, до сих пор молча следивший за разговором, – как часто вы бывали в Китае? – (Пол закатил глаза.) – Полагаю, вы здесь не в первый раз. Инь‑Инь рассказывала, что вы превосходно говорите по‑кантонски. Ваш мандаринский, насколько я могу судить по этой беседе, безупречен. Вы должны понимать, что законы, на которых испокон веков стоит западное общество, здесь не действуют. Вы же не хотите на полном серьезе развязать международный экологический скандал?

– Нет. Я всего лишь хочу знать, от чего пострадала У Минь Фан. Что, если она стала жертвой преступления? Вам это не интересно?

– Нет, – пожал плечами Вайденфеллер. – Если это ничего не изменит в ее судьбе.

– Нет, – в тон ему повторил Сяо Ху.

– Что это даст нашей маме? – шепотом спросила Инь‑Инь.

Пол свернул салфетку, положил ее рядом с тарелкой и поднялся:

– В таком случае больше нам разговаривать не о чем. Приятного вечера.

Он невозмутимо задвинул стул и развернулся, спиной почувствовав нависшее тягостное молчание, которое на этот раз не решался нарушить даже Вайденфеллер. Инь‑Инь откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Сяо Ху пригубил пива, положил себе риса и карри и принялся за еду.

– Что, если он прав? – робко спросила его сестра.

– Маме это не поможет, ты же слышала, – ответил ей Сяо Ху с набитым ртом.

– А другим? Мы должны по крайней мере предупредить остальных жителей деревни.

Сяо Ху молча продолжал есть.

– Они тоже ловят рыбу в этом озере? – спросил Вайденфеллер.

Инь‑Инь пожала плечами:

– Без понятия. – Она потыкала палочкой салат с рисовой лапшой и отставила его в сторону, не попробовав. – Но если он говорит правду, разве не должен «Саньлитунь» выплатить маме и папе компенсацию за причиненный ущерб?

Сяо Ху поднял голову от миски, продолжая жевать куриный хрящ, и серьезно посмотрел на сестру:

– Выбрось это из головы. – И выплюнул кость на тарелку.

– Но почему?

– Ты знаешь, что такое «Саньлитунь», сестренка?

– Химический комбинат.

– Один из десяти крупнейших концернов в Китае, насколько мне известно. Ты представляешь, что это в масштабах провинции Чжэцзян! Дома можем погуглить, что за люди сидят у них в правлении и какие связи имеют в Пекине. Не тебе с ними тягаться.

– Но…

– Милая сестренка, – ласково‑снисходительно продолжил Сяо Ху, – я пять лет изучал юриспруденцию и точно могу тебе сказать, что произойдет, если мы попытаемся добиться от них возмещения. Начнем с того, что мы не найдем в Иу адвоката, который решится за это взяться.

– А в Шанхае? – неуверенно спросила Инь‑Инь.

– Не думаю. Но даже если такой сумасшедший и отыщется, ни один суд в этой провинции не примет нашего иска. Нас вообще не станут слушать.

– А что, если все‑таки станут? – настаивала сестра.

– Даже если, вопреки логике и здравому смыслу, какой‑нибудь судья и возьмет на себя такую смелость, у нас нет ни малейшего шанса выиграть этот процесс. У нас будет один адвокат, пойми, а в «Саньлитуне» их целый правовой отдел… Нам все придется доказывать. И то, что эта отрава попала в озеро именно из комбината, и то, что именно она причинила вред здоровью мамы… Доказывать, понимаешь? Не думать, не предполагать и не воображать. Но если у нас и это получится, в чем я очень сомневаюсь, можешь представить себе, во что нам это обойдется… Даже если все цифры, факты, результаты обследований и свидетельские показания будут в нашу пользу, мы их не победим. Потому что за ними правительство, провинциальные власти, Пекин… а за нами что? – Сяо Ху заглянул сестре в глаза, чтобы придать своим словам больше убедительности. – Никого… никого, ты слышишь, сестренка? Подумай об этом…

Он отодвинул пустую тарелку на середину стола, схватил зубочистку и принялся выковыривать из зубов остатки мяса.

– Но папа тоже может съездить в Пекин и подать жалобу, – неуверенно предложила Инь‑Инь.

– А мы будем потом возить ему передачи в исправительно‑трудовой лагерь… – подхватил Сяо Ху. – Отличная идея! – Он затряс головой. – Послушай, оставим это. Давай лучше подумаем, как организовать уход за мамой. Папа явно не справляется.



* * *



Они молча поднялись по Феньян Лу, потом свернули на Дунху Лу, которая вывела их к Чанлэ Лу. В этих кварталах машин на улицах почти не было. Люди сидели во дворах и возле домов и наслаждались вечерней прохладой. Сяо Ху обратил внимание на двух стариков, которые играли в шахматы за шатким бамбуковым столиком. Рядом седовласая женщина в пижаме обмахивалась веером. Сяо Ху невольно вздрогнул под ее пристальным взглядом. Кто знает, не работала ли эта женщина в прошлом на правительство? Что, если она вот так же шпионила за всем кварталом?

На следующем перекрестке мужчина с перепачканными машинным маслом руками латал велосипедную камеру. Рядом стоял ящик с инструментами и ведро воды. На Чанлэ Лу они распрощались. Вайденфеллер взял такси, Инь‑Инь одна побрела домой.

Сяо Ху смотрел, как ее фигура исчезала между платанами. Он боялся за сестру, которую очень изменила болезнь матери. За последние недели Инь‑Инь сильно побледнела, похудела и совсем перестала смеяться. В их отношениях с Вайденфеллером появилось напряжение, которое Сяо Ху чувствовал все больше с каждой их встречей. А теперь еще этот Лейбовиц. Его речь сильно задела Инь‑Инь. Сяо Ху заметил, как дергались ее губы, как слабел голос. Он слишком хорошо знал сестру, чтобы ошибиться. Его же аргументы не вполне ее убедили. Сяо Ху понял это по тому, как сестра с ним распрощалась – резко, почти грубо. Это его огорчило, он ведь не хотел ее сердить. Он подумал было позвонить Инь‑Инь завтра утром, извиниться и объяснить, что между близкими людьми бывает всякое. Даже если слова брата и показались ей циничными, она должна понять, что он переживает не меньше ее. И полностью разделяет ее чувства к «Саньлитуню», если только причина действительно в нем. Преступники должны быть наказаны, это так. И будь они в Америке, адвокаты давно выстроились бы в очередь со своими предложениями. И не только к ним. Если Лейбовиц прав, пострадавших должно быть гораздо больше. Ущерб же в этом случае исчисляется миллионами. Но это в Америке, не в Китае. Здесь они с Инь‑Инь ничего не смогут изменить, как бы ни возмущались. Здесь это напрасная трата сил и времени. И тому и другому можно найти в Шанхае куда лучшее применение, это сестра тоже должна понимать.

Сяо Ху захотелось немедленно набрать ее номер и объяснить, что, по сути, они придерживаются одной и той же точки зрения. Она не просто сестра, она самый близкий ему человек, и он меньше всего хотел бы ссориться с ней по поводу болезни матери. Но время перевалило за полночь. Он позвонит ей завтра и пригласит на завтрак или на обед.



X



Кристине было плохо. Она глубоко вдохнула и выдохнула и еще раз попыталась растолковать непонятливому клиенту, почему не может предоставить ему бесплатный перелет бизнес‑классом. Одновременно она жестами объясняла практикантке, где лежат анкетные бланки для китайской визы. Потом положила трубку и пошла в туалет, держась за заваленные рекламными проспектами полки, чтобы не потерять равновесия. Кристина успела даже закрыть дверь на крючок, а потом ее вырвало над унитазом.

Вот уже несколько дней ее мучили эти приступы рвоты, сопровождавшиеся головными болями. Кристина чувствовала, что силы ее на исходе. На работе она едва не теряла сознание, а дома засыпала перед включенным телевизором. По утрам ее будила Тита Несс, филиппинская горничная, потому что будильник не мог поднять Кристину с постели. Два раза она выключала его и засыпала снова, а в бюро появлялась только к обеду.

Теперь все. Баста. Сегодня она пойдет к врачу, впервые за много лет. Кристина была не из тех, кто сильно печется о здоровье, будь то свое собственное или своих близких. В противоположность Полу, которого беспокоило каждое пятнышко на ее коже, который замечал малейшую бледность на ее лице и каждый раз придирчиво осматривал все ее родимые пятна. «Ты ничего не понимаешь», – повторял он в ответ на ее подтрунивания.

В отличие от Пола, Кристина полагала, что никто и ничто в этом мире не избежит своей судьбы. Коль скоро конец предопределен, оттянуть его не удастся, каким бы печальным или несправедливым это ни казалось. Поэтому Кристина крайне редко и неохотно соглашалась на плановые медицинские обследования, несмотря на все уверения Пола. Фаталисты редко отличаются мнительностью в отношении собственного здоровья.

Но сейчас ей хотелось бы видеть его рядом. Что он забыл в этом своем Шанхае? Только ли желание помочь ее брату удерживало его там? Вчерашний телефонный разговор получился уж очень таинственным, хотя Пол и пообещал объяснить все позже. А сейчас он и вовсе недоступен по мобильному, а значит, снова придется ждать вечернего звонка из отеля.

Во рту ощущался отвратительный кисловатый привкус, и Кристина тщательно почистила зубы. В кабинете практикантка освободила погребенное под грудой каталогов кресло и заварила для Кристины травяной чай. Кристина прикрыла глаза. Неужели причина всему – поездка к брату? Может, она подцепила в Китае какой‑нибудь вирус или это симптомы более серьезного заболевания? Сестра одной ее подруги тоже поначалу жаловалась на головную боль и приступы рвоты, а потом умерла от опухоли головного мозга. «Главное, чтобы Пол ничего не узнал», – решила Кристина. Но тут раздался звонок от одного важного клиента, с которым надо было срочно переговорить. Кристина облегченно вздохнула и взяла трубку.



* * *

Вечером Кристина, как и обычно, если только не была у Пола, сидела с матерью перед телевизором. Та полгода назад переехала в маленькую квартирку тремя этажами ниже и заходила каждый день. Джош в своей комнате был занят новой компьютерной игрой, Тита Несс гладила в спальне белье.

Действие мыльной оперы происходило во времена династии Мин. Дочь с матерью молча смотрели на экран. Обычно они ужинали вместе и могли за весь вечер не перекинуться ни единым словом. Мать ни о чем не спрашивала, да и Кристина не была настроена ни говорить, ни слушать. Совершенно не чувствуя аппетита, она ковырялась в миске с рисом, искоса поглядывая на мать, и думала о том, как сможет о ней заботиться, если дела в туристическом бюро и впредь будут идти так же плохо. Положенной по страховке суммы не хватит даже на аренду квартиры, а пенсии мать не получала. Вероятно, чтобы хоть как‑то выкрутиться, им снова придется жить вместе, рассчитать Титу Несс, а заботу о Джоше переложить на мать. Подобная перспектива, конечно, совсем не радовала Кристину, но и не особенно пугала. Дети должны заботиться о родителях, какими бы те ни были. Расстраиваться по этому поводу – бесполезная трата времени и нервов. С другой стороны, можно подумать и о переезде на Ламму. В финансовом плане, безусловно, лучший вариант, но Кристине было жалко Пола. Уживется ли он, при всей своей любви к китайской культуре, с ней, матерью и Джошем под одной крышей? Стоит ли подвергать его подобному испытанию?

– Мама? – позвала Кристина.

Но мать не слышала, погруженная в любовные интриги императорского двора. Кричать у Кристины не было сил, равно как и рассказывать о Шанхае и своей поездке к Да Луну. Она должна щадить себя, так сказал врач. Меньше работать, не волноваться, отдыхать. Через два дня будут результаты анализов, тогда он скажет больше. Разговор с матерью о брате – последнее, что ей сейчас нужно. Кристина представила себе ее округлившиеся глаза, вопросы, слезы – и снова все заслонила черная фигура бескрылого ворона на подоконнике. Почему все‑таки мать ни разу не попыталась разыскать сына? Кристина не чувствовала в себе сил ворошить семейные тайны. Тем более что после сорока лет замалчивания проблема не представлялась такой уж срочной.

Проснувшись, Кристина обнаружила себя на диване перед включенным телевизором. Взглянула на часы – скоро полночь. На дисплее мобильника высветился номер Пола. Должно быть, телефон звонил долго, прежде чем она проснулась. Слушая рассказ Пола, Кристина отчаянно пыталась собраться с мыслями. Мертвые рыбы, мертвые кошки, Япония, Минамата, ртуть. Ее невестка была отравлена. Кристина села на диване и погасила экран нажатием кнопки на пульте.

– А что, если в лаборатории ошиблись? – спросила она Пола.

– Не могу себе такого представить.

– Но ты в Шанхае, не забывай. Ты уверен, что у них есть для этого все необходимые препараты?

– Кристина! У них самая быстрая в мире железная дорога и самый высокий в Китае небоскреб. Думаю, определить содержание ртути в человеческом волосе им вполне под силу. Насколько мне известно, это совсем не сложный анализ.

Кристина наморщила лоб:

– Значит ли это, что она может выздороветь?

– Нет же, черт вас всех подери! – Пол закричал так громко, что Кристина на несколько сантиметров отвела трубку от уха.

Она не помнила, чтобы он когда‑нибудь так выходил из себя.

– Прости, я только спросила. Почему ты так сердишься?

– Потому что твои племянник и племянница спрашивали то же. И потеряли интерес ко всей истории, как только узнали, что в судьбе матери все равно ничего изменить не удастся.

– Ну и что? – удивилась Кристина. – Что тебя так возмутило, не могу понять…

Пару минут Пол сопел в трубку, прежде чем заговорить снова. Судя по голосу, он с трудом сдерживал гнев.

– Если мои подозрения подтвердятся, речь пойдет не только о Минь Фан. В этом случае пострадала вся деревня, и, возможно, не только эта. Надо будет принимать меры.

Кристина вздохнула. Иностранец остается иностранцем, как бы хорошо он ни говорил по‑китайски и как бы ни старался понять китайский образ мысли. Любая культура имеет границы, которые чужаку не преодолеть, и Пол, очевидно, подступил к последнему рубежу.

– Как ты можешь этим возмущаться? – повторила она. – Ты, который так хорошо знает Китай? Моя мама сорок лет живет в Гонконге, но я не представляю себе, что должно произойти, чтобы она обратилась в полицию. Она никогда ни на кого не заявляла, потому что один вид прокурора или судьи вызывает у нее панический ужас. Помню, как‑то раз к нам постучался полицейский. Он всего лишь хотел передать кое‑что на словах нашим соседям. А мама после этого не могла успокоиться несколько дней. Так глубоко засел в ней этот страх. И это после сорока лет жизни в Гонконге! Так чего же ты ожидал от Инь‑Инь и… как там зовут ее брата?

– Сяо Ху. – Пол помолчал. – Я ожидал, что они не смогут спокойно смотреть, как гибнут ни в чем не повинные люди. Я требую слишком много, да?

– Нет… Или да. Не знаю. Лично я понятия не имею, что делала бы на их месте.

– Но если в Гонконге кто‑то будет сливать яды в резервуары с питьевой водой, ты ведь не будешь сидеть сложа руки?

– В Гонконге – да. Но я не знаю, что стала бы делать в таком случае в Китае – молчать, нанимать адвоката или обращаться в полицию. А ты уверен, что идешь по правильному пути?

Кристина почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота.

– Да, – ответил Пол.

Кристина хотела спросить, насколько он серьезен. До сих пор она знала Пола как человека мягкого, совершенно не напористого и не склонного к агрессии.

– Правда? – только и спросила она.

Голова кружилась от наполнившего рот кислого запаха. Только бы ее не вырвало на диван.

– Нет, конечно нет, – раздался в трубке раздраженный голос Пола. – За кого ты меня держишь, в конце концов? Я не настолько продвинулся в расследовании, чтобы быть уверенным на все сто. Сначала нужно собрать факты, все сопоставить. Потом будем решать, стоит ли подключать полицию или нанимать адвоката. Но твои родственники не проявляют ни малейшего интереса, и этого я понять не могу.

Теперь Пол говорил тихо, в его голос как будто даже закрались нотки неуверенности.

Кристина решительно поднялась с дивана:

– Все это не твое дело, тебе не кажется? Вспомни историю с Майклом Оуэном. В тот раз тебе повезло, все могло закончиться гораздо хуже. И комиссар Чжан – твой единственный друг и союзник, который, возможно, согласится помогать тебе и на этот раз, – работает в Шэньчжэне. Далековато, я бы сказала…

– Я знаю, – перебил ее Пол.

– Когда ты вернешься? Я соскучилась, – прошептала она, стараясь ничем не выдать своего состояния.

– Надеюсь, завтра утром, в крайнем случае в субботу. Все зависит от того, есть ли билеты на ближайшие рейсы.

– Только без глупостей, ладно? Будь осторожен.

Кристина направилась к ванной комнате. Нужно было срочно завершать разговор, пока Пол обо всем не догадался.

– Спи спокойно.

Она положила мобильник на край раковины и подняла крышку унитаза.

– Тебе того же. Спокойной ночи.

Кристина успела нажать кнопку слива, а потом наполнившая рот зловонно‑кислая волна устремилась наружу.