Теперь, десять тысяч лет спустя, когда Солнечная империя Перри Родана давно уже получила наследство арконидов, кажется странным, что власть метанцев не была сломлена уже тогда.
Помещение было небольшим, примерно четыре на четыре метра, с одной полукруглой и тремя прямыми стенами. Перед полукруглой стеной находился огромный пульт с четырьмя зеленоватыми светящимися рефлексными экранами пеленгатора. Потолочное освещение было выключено. Все, что видел Марк Лаллье — это маленькие яркие контрольные лампочки и мягкий зелёный свет четырех экранов. Однотонное гудение приборов усыпляло. Марк пытался не заснуть, изучая координатную сетку на одном из рефлексных экранов. Прошло уже три дня по земному времяисчислению с тех пор, как лёгкий крейсер «Уэльс» неподвижно застыл в пространстве примерно в трех миллионах километрах от Кахало. Уже три дня Марк Лаллье находился на этом посту. И за эти три дня не произошло абсолютно ничего, достойного упоминания.
Через пятьдесят три часа «Уэль» вернётся на Кахало. Марк был уверен, что за эти пятьдесят три часа тоже не произойдёт ничего необычного. Система Орбон с её шестью планетами была самым спокойным местом во всем Млечном Пути.
Было пятнадцать часов десять минут по бортовому времени, когда такие мысли в десятый или в двадцатый раз пришли в голову Марку Лаллье. А в пятнадцать часов двенадцать минут он заметил кое-что интересное.
В верхнем правом углу одного из пеленгационных экранов внезапно появилась яркая точка. Одновременно прозвучал предупредительный сигнал. Марк вскочил. По опыту пеленгатора ему с самого начала стало ясно, что на его крючок попалась совершенно особая рыба. Неизвестный объект находился далеко, примерно в трех миллионах километрах. Но, несмотря на это, он давал сильное отражение и поэтому должен был быть довольно большим.
Марк включил приборы. Через несколько секунд у него в руках были результаты приблизительных измерений. Он прочитал их, и у него захватило дыхание. Чем бы ни был этот объект там, впереди, он был больше всего, что Марк Лаллье видел когда-нибудь до сих пор.
В пятнадцать часов двенадцать минут на одном из второстепенных экранов централи управления «Уэльса» появился тот же пеленгационный отблеск, который в то же мгновение двумя палубами ниже увидел Марк Лаллье. Однако никто не обратил на него внимания. На оптическом экране появилось нечто, что намного больше привлекло внимание дежурного офицера.
Над Кахало возник зеленовато светящийся шар, содержащий красные искорки. Он с быстротой и ослепительной яркостью молнии выпрыгнул из темноты, и Кахало потонула в его сиянии.
Майор Каттнер, командир «Уэльса», объявил тревогу по всему кораблю. В его задание не входило наблюдать за всем происходящим в непосредственной близости от Кахало. Красно-зелёный световой пузырь не имел к нему никакого отношения, но ему, конечно, было известно, что он означает. Пирамида трансмиттера сработала. Командование флота приказало командирам находящихся возле Кахало кораблей немедленно докладывать о всех передвижениях, а также о прибытии через трансмиттер новых соединений. Но эта штука, внезапно появившаяся над Кахало, была чем-то совсем иным. Каттнер был убеждён, что это чужой корабль. Появление чужого корабля вблизи Кахало означало опасность.
В пятнадцать часов пятнадцать минут он получил сообщение из пеленгационного отсека. Голос Марка Лаллье звучал возбуждённо, почти истерически:
— Пеленгация, сэр! — вскричал он. — Огромный предмет примерно в пяти тысячах километрах над Кахало. По предварительным оценкам, он не менее ста пятидесяти километров длиной!
Каттнер отреагировал так, как на его месте отреагировал бы любой другой. Он приказал Марку проверить все приборы. Не существовало корабля длиной в сто пятьдесят километров!
— Такова была моя первая реакция, сэр, — ответил Марк. — Приборы в порядке. Эта штука на самом деле так огромна.
Каттнер объявил на «Уэльсе» тревогу высшей степени. Теперь завыли сирены и поступило сообщение от командования флота. Оно гласило:
«Через трансмиттер вторгся чужой летающий объект. Всем соединениям быть готовыми действовать согласно указаниям командующего соединениями. Внимание! этот летающий объект невероятно огромен».
Тут Каттнер понял, что Марк Лаллье не ошибся.
Возле Кахало начался второй бой.
— Что такое? — пробурчал Арно Калуп, не поднимая глаз от приборов.
Перед ним был сложный пульт, управляющий пирамидой трансмиттера. Пульт находился в куполообразном зале, который являлся центром офомного устройства. Зал был пуст, за исключением бесчисленных рядов гудящих приборов — а также Арно Калупа, который приказал не мешать ему работать.
— Случилось кое-что неожиданное, профессор, — произнёс мягкий голос. — Трансмиттер выбросил…
Арно Калуп и громогласно рассмеялся. Он поднял взгляд. С маленького экрана перед ним улыбалось лицо молодой женщины.
— Я сижу на самом источнике, девочка, — продолжал смеяться он. — Неужели вы думаете, что я этого не заметил? Трансмиттер сработал в пятнадцать часов двенадцать минут по местному времени и с тех пор я выяснил, какие приборы здесь, внизу, сработали.
— Конечно, сэр, — ответила женщина. Что-то в её голосе озадачило его.
— Ну? — спросил он.
— Это незапланированное вторжение, сэр. Корабль, прибывший в пятнадцать часов двенадцать минут, не из нашего флота.
Арно Калуп был не тем человеком, который легко выходит из себя. Со времени первого боя при Кахало, который закончился изгнанием вражеского штабного корабля и взятием пирамиды трансмиттера, он работал здесь, в центре управления, пытаясь разгадать тайны чужой техники. Он был учёным. Планы политиков и военных его не касались. С тех пор, как он начал работать здесь, через трансмиттер туда и обратно прошло много кораблей. Это приносило пользу Арно Калупу. Потому что каждый раз, когда трансмиттер срабатывал, он получал новую информацию о функционировании механизмов управления. Теперь он мог уже по своему желанию включить трансмиттер на передачу в обе стороны или устанавливать его только на отправку или на приём. Команда из пятидесяти учёных, к которой принадлежала и Джейн Кайзер, женщина с экрана, работала с оборудованием, находящимся вне зала управления. Арно Калуп рассчитал, что самое большее через два месяца они ознакомятся со всеми приборами и устройствами, так что он и его люди смогут пользоваться ими по своему усмотрению
Когда Джейн сообщила ему о чужом корабле, он тотчас же понял, что время пришло. Противник предпринял новую попытку воспрепятствовать землянам пользоваться трансмиттером.
— Соедините меня с командованием флота, Джейн, — с серьёзным выражением лица попросил он.
— Разговор заказан, профессор, — ответила Джейн. — Я соединю вас с «Наполеоном».
Изображение сменилось. Появилось дружески улыбающееся лицо мужчины средних лет. Маршал Солнечной империи Аллан Д. Меркант выглядел таким же беспомощным и незначительным, как и всегда.
— Профессор, — робко начал он. — Вы уже слышали о крепости, не так ли?
Калуп вспомнил описание гигантского космического корабля, с которым Перри Родан когда-то сражался в межгалактическом пространстве. Меркант не стал ожидать ответа на свой вопрос.
— Она здесь! — произнёс он — Посмотрите на изображение! Мы отправили зонд, который сделал снимки с расстояния двенадцати тысяч километров Взгляните на это!
Улыбающееся лицо Мерканта исчезло. На его месте появилась россыпь звёзд, а на переднем плане было видно массивное, сверкающее, переливающееся тело, и дух захватывало от его чужеродности. Зонд сделал телескопические снимки. Арно Калуп видел чужой корабль так, словно он находился прямо перед ним.
Главной составной частью корабля была толстая цилиндрическая ось. Из центра оси выступали восемь спиц, и на каждой спице находилось по десять шаров. Угрожающая конструкция молча и неподвижно застыла в центре экрана телевизора. Арно Калуп всматривался в неё до тех пор, пока у него не заболели глаза.
Внезапно изображение разорвалось. Вспыхнула яркая молния, и секундой позже появилось лиц Аллана Д. Мерканта. На этот раз он не улыбался.
— Они обнаружили зонд и уничтожили его, — холодно произнёс он. — Если вас это интересует, профессор, центральная ось двести километров длиной и более пятидесяти в диаметре. Каждая из спиц длиной тоже в пятьдесят километров, а шары имеют два километра в диаметре. Это самая большая штука, с которой нам когда-либо приходилось сталкиваться, профессор! Нет никакого сомнения в том, что у крепости задание или снова завладеть Кахало, или уничтожить её. Я нападу на неё через десять минут со всем, что у меня есть. Шансы у меня не особенно велики. Но Кахало нужно удержать во что бы то ни стало. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы защитить трансмиттер. У вас там внизу десять тысяч человек охраны. А теперь у меня больше нет времени. Сделайте все, что сможете!
У Арно Калупа не было времени даже на то, чтобы подтвердить получение приказа. Связь прервалась. Калуп встал. С проворством, которого никто не мог ожидать от его, казалось бы, чисто технического разума, он начал давать указания. Отрядам охраны было приказано занять оборону и отгонять или уничтожать каждого чужака, который попытается проникнуть в область пирамиды трансмиттера. Собственная команда Калупа подготовила к старту пару телезондов и запустила их в космос, так что теперь профессор мог получить информацию самостоятельно, а не из третьих рук.
Сам он остался в зале управления трансмиттером. Он позвал к себе Джейн Кайзер и пару ассистентов. Они вместе стали наблюдать за маленьким экраном, на котором зонды, один за другим, проецировали свои снимки.
Положение выглядело совсем не в розовом свете. Прежде, чем маршал Солнечной империи сможет нанести удар, крепость, со своей стороны, перейдёт в нападение. Вид чудовищного корабля изменился. Он окутался защитным полем. Эллипсоидное зеленовато светящееся покрывало поля скрыло очертания гигантского сооружения. Словно бледные призрачные пальцы, фантомные спирали пронизывали тьму космоса, и одна из них попала в земной корабль, который был почти беззащитен против могущественного оружия врага. Тот вспыхнул и взорвался.
Крепость находилась далеко вне зоны действия энергетических полей трансмиттера. Арно Калуп намеревался как можно быстрее отправить гигантский корабль туда, откуда он прибыл. Однако теперь его план был неосуществим. Крепость все больше удалялась от зоны действия трансмиттера, и каждый третий залп её орудий уничтожал один из кораблей Аллана Д. Мерканта.
Потом положение внезапно изменилось. Крепость легла на новый курс. Арно Калуп не заметил этого, потому что зонды постоянно находились на одном и том же расстоянии от вражеского корабля. На это обратила внимание Джейн.
— Зонды приближаются, профессор, — воскликнула она. — Похоже, что крепость направляется к Кахало!
Арно Калуп прикусил губу. Враг собирался сомкнуть пальцы в захвате. Его защитное поле могли пробить только земные орудия большого калибра. Но в непосредственной близости от планеты такие орудия использовать было нельзя. Кроме того, крепость совершала этот манёвр в непосредственной близости от шестиугольного трансмиттера. Теперь Арно Калуп в любую секунду мог ждать нападения на пирамиду.
Арно Калуп спросил себя, как ему продержаться с его десятью тысячами человек, когда Аллан Д. Меркант со своими двумя тысячами кораблей не смог напугать противника.
Крепость остановилась в пяти тысячах километров над Кахало, однако далеко вне зоны действия трансмиттера. Зонды наблюдения показали, как от расположенных вдоль спиц шаров отделились крошечные летающие предметы. Они чудовищным облаком сначала ринулись вниз, потом взяли курс на шестиугольник трансмиттера.
Это было величайшее мгновение для Арно Калупа. Никто ещё не видел его в таком возбуждённом состоянии. Его сильные костистые пальцы, казалось, приросли к переключателям огромного пульта управления. Затаив дыхание, профессор следил за курсом армады крошечных летающих объектов.
Эти предметы не имели никакого представления об опасности, которая им угрожала. Они без колебаний влетели в зону действия трансмиттера. В это мгновение Арно Калуп нажал на два переключателя. На экране сверкнула яркая, пёстрая вспышка. Когда поле зрения снова прояснилось, маленькие летающие предметы исчезли. Арно Калуп отправил их туда, откуда они прибыли — в систему Твин.
Уоррен Роберт Пенн
Но никто в огромном зале управления не питал никаких иллюзий насчёт этого успеха. Противник не рассчитывал на то, что трансмиттер будет захвачен. Теперь он знал, как ему планировать свои будущие действия. Крепость все ещё висела неподвижно, окружённая зелёным защитным экраном, в пяти тысячах километров над Кахало. Арно Калуп не был уверен, не решится ли враг просто уничтожить пирамиду трансмиттера, если решит, что захват её невозможён.
Цирк на чердаке
Положение было безрадостным. Потому что против фантомных спиралей у Арно Калупа такая же слабая защита, как у всех остальных во флоте Солнечной империи.
2
РОБЕРТ ПЕНН УОРРЕН
ЦИРК НА ЧЕРДАКЕ
Второй бой при Кахало, собственно, начался уже задолго до этого, хотя и в девятистах тысячах световых лет от места наиболее ожесточённого сражения.
Перевод Олеси Качановой
На огромном панорамном экране «Креста-2» Перри Родан увидел яркую вспышку в самом центре трансмитера у двойного солнца. На секунду желтоватые кружки обоих солнц системы Твина исчезли в яркой вспышке разряда, сопровождающего процесс переноса.
Уоррен нечасто обращался к малым прозаическим формам. Сборник \"Цирк на чердаке\" (1948) - практически единственный его опыт такого рода; две-три новеллы потом промелькнули в периодике, однако сам он, видимо, не придавал им большого значения и не включил в свои книги. На родине Уоррена ценят прежде всего как поэта, у нас он больше известен романами. \"Вся королевская рать\" она вышла за два года до книги рассказов, а русский перевод появился в \"Новом мире\" под самый конец эпохи Твардовского - оставила ясный след в сознании целого поколения, которое именуют шестидесятниками. \"Потоп\", самим автором явно недооцененный, стал литературным событием на тусклом фоне нашего \"застоя\".
В силу дурной традиции значение Уоррена преуменьшается, но понятны причины, по которым это происходит. Как всем писателям его поколения, генетически связанным с американским Югом, Уоррену приходится выдерживать сопоставление с Фолкнером. А оно едва ли кому-нибудь по силам.
То, что исчезло, было гигантской космической крепостью дышащих метаном существ, самым гигантским сооружением из всех, какое когда-либо видели люди со времени начала их путешествий по Вселенной. Сражение было закончено. Соединения понёсшего большие потери флота землян собрались под командованием Юлиана Тиффлора. «Крест-2» пока держался в стороне.
Между ними двумя и правда много общего. Оба привержены своему клочку земли - только фолкнеровский находится в штате Миссисипи, а владения Уоррена расположились на границе Кентукки и Теннесси, поблизости от городка Гатри, окруженного табачными плантациями. У обоих эти две-три сотни акров, эта глухая провинция становится целой вселенной, где внимательному взгляду откроется необычайное разнообразие выразительно и точно обрисованных человеческих типов.
Возле Перри Родана за исчезновением крепости наблюдали арконид Атлан и халютер Ихо Толот, гигантская фигура которого неподвижно застыла в центре помещения. У пультов управления спокойно сидели офицеры, управляющие гигантским кораблём.
Оба они - и Фолкнер, и Уоррен, который был всего восемью годами младше, а писать начал практически одновременно с будущим мэтром, - мечтали об огромной фреске, сложенной из мозаики фрагментов. Фолкнер даже построил свое \"Собрание рассказов\" как роман в новеллах, вводя персонажи, известные по другим его произведениям, и дополняя их описание новыми эпизодами. Под пером Уоррена повесть на пятьдесят страниц вмещает несколько десятилетий биографии героев, которых автор заставил соприкоснуться с эпохальными событиями их времени, и становится чем-то вроде конспекта: из него мог бы вырасти многочастный эпос. Однако Уоррен писал и новеллы, которые представляют собой законченные миниатюры - иногда гротескные, иногда лирические. Подобно \"Ежевичной зиме\" или \"Памяти половодья\", они сразу дают почувствовать, что это проза поэта.
Было несколько тем, которые притягивали этого писателя на протяжении всего творческого пути, продолжавшегося более полувека, - они постоянно о себе напоминают и в книге \"Цирк на чердаке\". Уоррен писал о гнетущей бесцветности будней, которой герои тщетно пытаются противодействовать, сочиняя для себя другую - романтичную, но эфемерную - жизнь, и о травмах после первого соприкосновения с жестокостью мира. Он воссоздавал атмосферу южного захолустья, заурядность и мелочность повседневности, в которой словно бы ничего не происходит, но судьбы людей оказываются искалеченными непоправимо. Мотивы несчастья, жизненной неудачи, нежданной беды определяют у него выбор и развитие сюжета. А через перипетии предсказуемых житейских испытаний и потрясений, которыми заполняются его рассказы, через показываемое им \"строгое, логичное сочленение факта с фактом\" Уоррен стремится увидеть \"скелет Времени\". Как все писатели-южане начиная с Фолкнера, он верит, что время, собственно, ничего не прибавляет к человеческому опыту, но лишь помогает увидеть за случайным и мелким нечто существенное, повторяющееся век от века. И в этом смысле время неподвижно, словно дерево, живое и прочное. А то, что мы считаем движением времени, - это только шелест листьев, когда спокойный ветер касается его старых, узловатых ветвей.
Перри Родан почувствовал облегчение. Он в первый раз смог выиграть чудовищный бой в космическом пространстве. Противник бежал. А бежавший противник означает победу.
Для воспитавшихся на новейшей литературе с ее пристрастием к минимализму, то есть к предельной скупости выразительных средств, поскольку изображаемая стандартизация и обезличенность менее всего требуют красочного изображения или нюансировки оттенков, проза Уоррена - явление другого, непривычного художественного ряда. В ней пластичные описания, интонация, которая способна становиться то проникновенной, то ироничной, ритм, отмеченный сложными модуляциями. Пренебрежение этими ее особенностями при переводе убивает весь художественный эффект: так произошло с провальной русской версией романа \"Приди в зеленый дол\". Почти все переводы, печатаемые в этой книжке журнала, принадлежат участникам семинара В. Голышева (переводчика \"Всей королевской рати\") в Литературном институте; для большинства из них это дебют в \"ИЛ\". Хотелось бы надеяться, что после знакомства с их работами несколько ослабнут опасения за судьбу русской переводческой традиции, очень устойчивые - и небеспочвенные - все последние годы.
Или, может быть, нет?..
Алексей Зверев
Цирк на чердаке
Мысли роились у него в голове. Что, если крепость покинула поле боя по тактическим соображениям? Что, если метанцы, движимые тайными соображениями, на самом деле не бежали, а всего лишь прибегли к новому варианту нападения?
Допустим, что сейчас лето. Если идти с севера, то прямо с гребня горы открываются долина и Бардсвилл. Это широкая долина Кадманова ручья, которая двумя милями ниже резко спускается к реке. Справа на западе блестит серебристо-зеленая река, а дальше, в низине, - зеленовато-серебряные поля кукурузы. Облитая солнцем шоссейная дорога вьется по долине, будто брошенная на зеленое сукно размотанная кинопленка. А в конце - стальной мост над ручьем.
Он не успел обдумать это.
За ручьем - длинные, свежего кирпича строения военного завода на вспоротой и кровавой глине; в неподвижном, оцепеневшем от жары воздухе над одной из глянцевых железных труб неколебимо стоит одинокий столб дыма немыслимой высоты. Рядом - остатки мебельной фабрики (в войну здесь делали ящики под боеприпасы); угольные склады на почернелой, блестящей, как слюда, земле; путаница рельсов, стрелок и запасных путей - словно клубок обнаженных нервов, - тоже блестящих и подрагивающих в раскаленном мареве. Каменных развалин старой мельницы, что у другого конца моста, не видно. Зато видно: за ручьем и рельсами беспорядочно разбросаны хибары, трейлеры и сборные дома, куда селили в войну рабочих, а дальше разбрелись по холму хибары негритянского поселка с сумбуром веревок и жалко висящим на них бельем - импровизированные \"белые флаги\" среди руин. Но это пока не Бардсвилл. Бардсвилл будет еще дальше на обрывистом речном берегу.
Халютер Ихо Толот издал трубный крик. С внезапностью, которой никто не мог ожидать от его массивного тела, он пришёл в движение и ринулся к главному пульту управления, за которым следил за приборами Карт Рудо. Действия Ихо Толота были неожиданными для всех, кроме Перри Родана. На ступенях, ведущих к главному пульту управления, стояли два офицера. Халютер одной из могучих рук отмёл их в сторону, прежде чем они успели осознать опасность. Ихо Толот ринулся вверх по ступеням. Карт Рудо, увидев его приближение, вскочил. Он хотел что-то сказать, но первые слова ещё не слетели с его языка, когда халютер схватил его и поставил по другую сторону пульта, словно он был игрушкой. Ихо Толот с неописуемой скоростью начал манипулировать рычажками и кнопками. Взревели сирены предупреждения. Голос робота, включённого Ихо, проревел из динамика:
— Внимание, тревога высшей степени! Максимальное ускорение. Всем людям по местам боевой готовности…
Кадманов ручей течет на запад к реке, образуя с ней большую римскую цифру V, и у той ее части, что упирается в реку, берег высокий; подмытый известняк все еще сопротивляется разрушительному действию морозов и паводков и каждой весной гонит вздувшуюся красную реку на запад через кукурузные поля. Когда смотришь с севера, видны шпили, водонапорная башня и лилово-синие, цвета блестящей голубиной грудки, шиферные крыши, укрытые буйной курчавой зеленью; то тут, то там вдруг глянет среди деревьев матово-красный кирпич, белая стена или белый штакетник; и то и дело за много миль, на Растреклятом холме, будто гелиограф, передающий неведомый шифр, вспыхивает на солнце окно. Вот это Бардсвилл. Главный город округа Каррадерс.
На все это понадобилась лишь пара секунд. Никто, кроме Перри Родана, не понял, что произошло. Родан осознал опасность в ту же секунду, что и халютер, но у Ихо Толота была более быстрая реакция.
Бой при Кахало позволил землянам взять трансмиттер в свои руки. Вектор трансмиттера был зафиксирован непосредственно на системе Твин. Тело, оказавшееся между солнцами этой системы в поле действия трансмиттера, могло материализоваться лишь в одном месте.
Едва доберешься до гребня горы, как долина и Бардсвилл накрепко приковывают взгляд, так что можно и не заметить небольшой памятник слева от шоссе. Гранитный обелиск, футов десять высотой, почти не виден за сплошной стеной пурпурных хохолков вернонии, огненных хохолков молочая и лавровой поросли. Зато с правой стороны дороги бросается в глаза большой рекламный щит гостиницы \"Каррадерс-хаус\" (\"В лучших традициях южного гостеприимства\") и столовой, в которую приглашал, до войны 1941-1945-го, Дункан Хайнс (\"Деревенский окорок - наша Specialitee\"). Щит установлен на бывшем участке Сайкса, а полуразвалившийся бревенчатый дом чуть поодаль, под одиноким чахлым кипарисом, покосившийся и безглазый, задушенный цепкими лапами дикого винограда и шиповника и уходящий в землю, - это и есть Сайксов дом, приют полевок, лисицы и пары толстых черных змей, которые любят греться в солнечных лучах на каменной крышке старой цистерны. Даже мальчишки теперь туда не ходят.
Двадцать с лишним лет назад какой-то старик-бродяга забрался туда и умер. Его тело нашли почти через год, к тому времени канюки давно потеряли к нему интерес. Несколько лет после этого мальчишки ходили в жилище Сайкса, шептались в прошитом солнцем сумраке дома с дырявой крышей и, сладко замирая, слушали в тишине звук собственного дыхания. Но история эта, даже приправленная убийством, исчезла из мальчишеского фольклора Бардсвилла, и следующим поколениям мальчишек это место уже не казалось романтичным: слишком близко оно было к шоссе. Заросли и щелястые стены не могли заглушить гул моторов и блеянье гудков, а только ослабляли их.
Но имя Сэта Сайкса осталось на памятнике, рядом с именем Кассиуса Перкинса, - два бардсвилльских героя, которые, как гласит надпись на обелиске, отдали здесь жизни, чтобы спасти жизнь своим товарищам и чтобы нога захватчика никогда не осквернила родную землю. Эти слова можно прочесть, если оторвать повилику от серого гранита (привезенного из Вермонта). Памятник был воздвигнут в 1917 году на волне или всплеске неожиданного воодушевления и патриотизма, пробудившихся в дамах Бардсвилла с наступлением новой войны, войны, в которой уже объединенный народ защищал свою свободу за морями.
Летом 1917 года война по-настоящему пока не ощущалась. От бинтов, изготовляемых на собраниях Красного Креста в подвале у священника церкви Святого Луки и в помещении Баптистской воскресной школы, пользы, казалось, было не больше, чем от приготовляемых здесь же перед Рождеством корзинок для бедных. Матери и зазнобы проливали на вокзале слезы не горше, чем если бы провожали своих мальчиков в школу или колледж. На улицах Бардсвилла еще не появились пустые рукава цвета хаки. Поэтому грудь местных дам бальзаковского возраста щемило от переполнявшего их бурного бессмысленного восторга, воплотившегося наконец в обелиске. Объединенные дочери конфедерации, ревнительницы исконных добродетелей и сосуды исторического невежества, взялись собирать деньги. У Бардсвилла были герои, будут и впредь. Ждать теперь недолго. Обелиск будет вдохновлять новых героев. Вот так появился памятник, и пока на торжественном открытии мэр произносил речь, взвод новобранцев из лагеря под Кентукки, в новехонькой форме, с до блеска отмытыми лицами, стоял не шелохнувшись - с таким деревянным смущением томятся на сцене школьники во время выпускной церемонии.
Кассиус Перкинс и Сэт Сайкс погибли на старом большаке у вершины холма. Была зима 1861-1862-го, войска федералистов надвигались со стороны Кентукки. В руках янки находились уже пограничные кентуккийские города. Но у Бардсвилла имелось собственное ополчение: несколько взрослых мужчин и целая свора мальчишек, умевших гарцевать на лошади не хуже цирковых наездников и стрелять изо всего, в чем только держался порох, - война казалась им развеселым пикником, куда деспотичные мамаши не разрешали им пойти. Позже кто-то из них все-таки пошел на этот пикник. Кто-то набил мозоли на заду, проехав с Форрестом Миссисипи, Теннесси и Алабаму. Кто-то крючился в окопах под Виксбургом, злой июньский пот жег глаза и росой оседал на мягких мальчишеских бородках, и плечи ныли от непрерывной ружейной отдачи. Но единственным из бардсвилльского ополчения, кто в декабре 1861-го пошел на пикник и пробыл там до самого конца, был Кассиус Перкинс.
Пятнадцать или двадцать ополченцев, и среди них Кассиус, вечером 16 декабря 1861 года стали лагерем на холме к северу от Бардсвилла. Они подстерегали конные разъезды янки, пару раз уже наезжавшие из Кентукки. Бивак их располагался в дубовой рощице, теперь не существующей. Лошадей привязали в ряд под деревьями. Развели небольшие костры, с собой у них имелся бочонок виски. Все походило скорее на рыбалку или охотничью вылазку, и воздух уже пах Рождеством. Они казались себе настоящими мужчинами. Ощущали себя в полной безопасности. Ведь они послали на вершину двух ребят. \"Дозорных\", как они их гордо именовали. Сонный, полупьяный и растерянный лагерь был внезапно атакован на рассвете. Дозорных захватили врасплох, они даже не успели сделать предупредительного выстрела. Ополченцы кое-как сумели добраться до своих лошадей, вскочить на них, помотаться по холму, а затем, после краткой перестрелки, ринулись обратно в Бардсвилл. Днем, когда разъезд уже убрался в Кентукки, на холме нашли тело Кассиуса. Жена Сэта Сайкса еще раньше приволокла тело мужа домой. Никто толком не знал, что произошло, но решено было, что они спасли Бардсвилл.
Однако, когда открывали памятник, старик по имени Джейк Вели, один из тех мальчишек, пустился в воспоминания. Теперь это был старик лет за семьдесят, а на вид еще старше: засаленный рваный комбинезон, усы и подбородок перепачканы табаком, обрубок правой руки торчит из плеча, как ощипанное куриное крылышко (руку он потерял двадцать пять лет назад, когда работал тормозным кондуктором), - отброс и укор обществу, он сидел на корточках под кленом на судебном дворе, распространяя вонь давнишнего пота и дешевого виски.
- Да, - произнес он и сплюнул на жиденький дерн, вытолкнув слюну быстрым, как у змеи, движением жилистой грязной шеи, - соорудили вот памятничек Кэшу Перкинсу. Я знал его. Я там был. Был в ополчении, как все те недоноски. Солдаты, нечего сказать. Легли вон там меж дубов на холме. Теперь тех дубов нету, тридцать годков как нету. Разлеглись себе, как на охоту пришли, жрали мясо, виски пили, думали: вот мы этим янки покажем. Да уж, показали, - сказал он и на минуту замолчал, опять погрузившись в воспоминания и сивушную вонь.
Потом сказал:
- Ага, показали, держи карман шире. Валялись все пьяные, а на другой день пришли янки. Из тех недоносков половина о ружьях и не вспомнили даже. Про лошадей зато не забыли. Иначе сказать, подались в родные края. Рванули по домам. Один Кэш остался. Пьяный был. По пьяни сел на чужую лошадь. А с Майка Стаффорда норовистой гнедой кобылой справиться никто не мог, разве что сам Майк. Кэш был пьяный, но это ж как надобно напиться, чтоб в одиночку на целую шайку янки поскакать. И генерал Ли , и все эти хваленые генералы навряд ли б так смогли. И Кэш не смог. Просто гнедая кобыла понесла.
Потом сказал:
- Они ему показали. Не стали рассусоливать. Ухлопали его, да и все тут. И ни единый недоносок городской не остановился, чтоб выслушать его последние слова. Их и след простыл. Мой тоже.
Сидя под сенью кленовых, в серых воробьиных отметинах листьев, он сплюнул и произнес:
- Кэшу Перкинсу памятничек. А ведь он случайно. С тем же успехом и мне можно памятник поставить, за то, что у меня вот тут оттяпано.
Он помахал обрубком руки в обрезанном рукаве синей рубашки.
Потом сказал:
- Кэш ни одного янки не прикончил. Он приканчивал выпивку. Смелый был только пробки вытаскивать. Прикончил тогда вечером выпивки без счету и сел на чужую лошадь. На норовистую гнедую кобылу. Так что можно было б наверху памятника вырезать бутылку кукурузного виски - вроде ангела над могилой.
Но здесь, под кленом, слушать его было некому. По случаю торжественного открытия весь Бардсвилл собрался на вершине холма. Не ушли только два темнокожих мальчугана, колли, осклабленной пастью хватающая раскаленный воздух, и другой такой же, как Джейк Вели, отброс общества, который дремал на траве, укрыв лицо соломенной шляпой. Да и будь тут целый Бардсвилл, Бардсвилл не поверил бы любой правде, в порыве искренности и старческого сарказма исходящей из уст Джейка Вели. Даже когда тот нагнулся и трижды яростно хлопнул ладонью по жиденькому дерну, прохрипев: \"Это правда. Ей-богу, правда! Я там был. Это правда!\"
Люди не поверили бы ему и его правде, они вынужденно верили лишь тому, что не сбивало их с выбранного пути.
Но всей правды Джейк Вели не знал. Все ее знавшие - знавшие, как погиб Сэт Сайкс, - давно умерли. Правду знали янки из того разъезда и Сайксова жена, но они умерли.
У Сэта Сайкса было сто акров земли на холме; каждый год ливни срывали с вершины почву и уносили ее вдоль борозд вниз, а солнце круглое лето прокаливало известняк. Он жил в бревенчатом доме с женой и двумя детьми, и весь мир кругом ограничивался его участком. До происходящего за пределами этого мирка в огромном враждебном мире ему не было дела. На бардсвилльских улицах мужчины рассказывали ему о войне.
- Что мне за дело до вашего откола? - отвечал он и пожимал худыми плечами. - Что мне нигеры? Да пропади они вовсе, мне-то что?
Они стращали его приходом янки.
- Янки, - говорил он, - а мне что за дело? Янки, нигеры - один черт.
У него даже случилась драка не на живот, а на смерть с кем-то на улице в Бардсвилле, он был сильно избит и вернулся домой весь в крови.
Потом настала зима, и Сэт больше не ходил в Бардсвилл, он засел в своем бревенчатом доме на холме, как медведь или какой-нибудь суслик, ел наструганную ломтиками свинину от своих тощих хрюшек, которых зарезал по первому морозу, и сплюснутые кукурузные лепешки и подбрасывал в огонь охапки дров.
Потом пришли янки. Сэт Сайкс, склонившись на рассвете над очагом, чтобы раздуть огонь, услыхал выстрелы на большаке. Когда он спустился по тропинке, ополченцы уже удирали во все лопатки по склону в город, а на большаке лежало тело Кассиуса Перкинса. Кассиус Перкинс был тот человек, с кем он подрался в Бардсвилле.
Сэт вышел на большак к одетым в синее кавалеристам на неспокойных лошадях, кивнул, поздоровался. Стал над телом Кассиуса Перкинса - тот лежал растянувшись во весь рост, ничком, раскинутыми руками подгребая большак под грудь, - поковырял башмаком гравий и сказал:
- Откололись. Чего я им говорил.
Он глянул вверх на молодого мужчину со светлыми шелковистыми усиками и спросил:
- Ты капитан?
- Я лейтенант Виггинс, - ответил мужчина; его длиннополая синяя шинель казалась слишком большой для него и тяжелой, будто наброшенное на детские плечи одеяло. Когда он говорил, над желтыми усиками в тихом воздухе поднимался пар.
- Ты главный над этими ребятами?
- Я командир, - ответил молодой мужчина.
Сэт Сайкс поглядел на тело, распластанное на шоссе. Пальцем потрогал свежий шрам на подбородке: этот человек пнул его лежачего. Отвел взгляд от тела и поднял глаза на лейтенанта.
- Вы тут голодные, - не спросил, а утверждающе сказал он. - Потом прибавил: - Я дам вам мяса. Пожарите на костре. - Он кивнул в сторону рощицы, где слабо дымился последний лагерный костер.
Неловко, враскачку ступая по мерзлой щербатой земле, он свернул на тропинку. За Сэтом шагом поехал лейтенант, следом двинулись остальные. Поднялись во двор. Сэт Сайкс ушел в коптильню. Кто-то из мужчин спешился и посмотрел на деревянную кормушку возле хлева. Не успел Сэт Сайкс вернуться, как тот уже сообщал лейтенанту:
- У них кукуруза.
- Отлично, - сказал лейтенант. - Возьмите ту повозку. - Он кивнул на повозку, стоявшую возле хлева.
Когда Сэт Сайкс, с копченой свиной лопаткой в руках, вышел из коптильни, он увидел, что они запрягают в повозку его мулов.
- Что вы делаете? - воскликнул он.
Лейтенант объяснил и сказал, что ему заплатят.
- Это моя кукуруза, - ровным голосом уточнил Сэт Сайкс.
- Тебе заплатят. Я выпишу ордер.
Сэт Сайкс оглядел лейтенанта с головы до кончиков шпор. Затем не спеша повернулся, бросил копченую лопатку и направился к людям возле повозки. Он подошел к кавалеристу, державшему за узду ближайшего мула.
- Отпусти его, - сказал он.
Сэт Сайкс взял кавалериста за руку и развернул к себе. Тот махом сбил его на землю. Другой кавалерист встал над ним с карабином. Сэт Сайкс лежал на мерзлой земле и глядел, как они впрягают мулов и нагружают повозку. На шум из дома выбежала Сайксова жена. Ее схватил один из кавалеристов.
Когда повозку загрузили, лейтенант распорядился:
- Пусть поднимется.
Процессия двинулась по тропинке; лейтенант ехал впереди, рядом с ним кавалерист вел в поводу лошадь своего товарища, который теперь управлял повозкой. Два кавалериста ехали сзади. Колеса повозки поскрипывали на ухабах.
Они почти добрались до большака, как вдруг из-под земли вырос Сэт Сайкс. Он прибежал за ними по тропинке.
- Сэт! - звала его жена. - Сэт!
Ее голос тонул в чистом сером небе над огромным холмом.
Он настиг их в тот момент, когда повозка только выезжала на большак. По канаве забежал в голову колонны, кавалеристы безразлично провожали его глазами. Лейтенант повернулся в седле.
- Иди домой, - сурово приказал он.
- Это моя кукуруза! - выкрикнул Сэт Сайкс и выскочил из канавы на дорогу перед лейтенантом.
- Ступай назад! - властно и уже раздраженно прикрикнул лейтенант.
Под взглядом кавалеристов Сэт Сайкс придвинулся ближе. Вцепившись лейтенанту в ногу, он кричал:
- Это моя кукуруза!
Лейтенант нагнулся и затянутым в перчатку кулаком ударил его по голове. Лошадь отпрянула, лейтенант едва не вылетел из седла.
Но к ним уже подскочил соседний кавалерист. Свесившись с седла, он ухватил Сэта Сайкса за длинные нечесаные космы, оттянул голову назад и, аккуратно приставив к ней пистолетное дуло, нажал на спусковой крючок.
Тело обмякло и повалилось на землю между лошадьми, как мешок с кукурузными початками.
Лошади шарахнулись в сторону и стали. Глаза стрелявшего кавалериста, тускло светящиеся на мясистом бородатом лице, встретились со светлыми изумленными глазами лейтенанта.
- Я не давал команды, - неуверенно произнес лейтенант.
Бородатый кавалерист не ответил. Он взглянул на тело и угрюмо спрятал оружие в кобуру.
- Смотри! - вскрикнул лейтенант, обнаружив, что его сапоги с брюками забрызганы мозгами и кровью. - Смотри! - в его голосе смешались боль, отчаяние, ярость, он указывал на испачканные ткань и кожу. - Смотри, ты это все на меня!
Пустым утром, под взглядами пустых глаз, он перегнулся через луку седла; его рвало.
Когда разъезд уехал, жена Сэта Сайкса вышла и отволокла тело в дом.
Вот какова была правда и как Сэт Сайкс стал героем.
Опять, как в случае с Кассиусом Перкинсом, здесь оказалась замешана кукуруза, так что, возможно, в ее-то честь и следовало поставить памятник, причем не только вырезать на нем бутылку кукурузного виски Кэша, как предлагал Джейк Вели, но и окружить бутылку на вершине обелиска венком из кукурузных листьев и молодых початков, вроде тех, что выращивал у себя на холме Сэт Сайкс. Обелиск этот, с бутылкой и венком из кукурузы, никоим образом не оскорбил бы память Сэта Сайкса и Кассиуса Перкинса, равно как вообще любого когда-либо погибшего героя. Ибо вполне вероятно, что Сэт и Кэш мало чем отличались от других героев, мужчин, которые напились виски или чего-нибудь столь же крепкого, а лошадь понесла их в самую гущу неприятеля, либо тех, что пали, отстаивая кормушку с кукурузой или чем-нибудь другим, выращенным в поте лица.
Но обелиск у обочины слепящего глаза бетонного шоссе - простой столб, без бутылки и венка, только два имени и надпись, возле которых и шага не замедлишь. Вполне возможно, вы вообще его не заметите: дорога переваливает через вершину холма, и шины шипя плавно скользят в долину по мосту над Кадмановым ручьем, мимо призывной вывески клуба \"Ротари\" , мимо разрушенной мельницы; позади остаются военный завод, мебельная фабрика, табачные склады и угольные дворы, потом заурчавший мотор проносит вас через негритянский поселок, где по обеим сторонам бетонного полотна ветвятся между хибарами грязные дорожки и большеглазый полуголый шоколадный негритенок под кустом красных роз отнесется к вашему мимолетному появлению с философской невозмутимостью.
По холму вы выедете на площадь с бензоколонкой и пообедаете в ресторанчике с видом на реку - в январе 1862 года туда залетел снаряд с федералистской канонерки и перевернул все вверх дном. (Дальше канонерки поднялись по реке, наткнулись на ружейную пальбу местного ополчения, дали три залпа по береговым обрывам и взяли Бардсвилл.) Обед вам подаст белая девушка в зеленой форме, с кроваво-красными губами и неизменно презрительной миной: прежних ловких, проницательных, седовласых пожилых официантов-негров больше нет, приходите еще, сэр. После обеда вы подниметесь с Чилтон авеню на Растреклятый холм, а там доберетесь до шоссе 83 и повернете на юг к сердцу Южных штатов.
Растреклятый холм - самый высокий обрыв над обегающей Бардсвилл западной частью цифры V. Когда-то его покрывали леса: могучие дубы и тюльпанные деревья, а на западном уступе - над пытливо ощупывающими известняковое лицо кедрами, над широкой рекой и гущей сахарного тростника на другом берегу разместилась заросшая травой поляна. Однажды в июне 1778 или 1779 года, под вечер, на поляну вышел человек по имени Лем Лавхарт и, опершись на длинную винтовку, устремил взгляд за реку. На нем были кожаные штаны, куртка из оленьей кожи с бахромой, какие носили переселенцы, и енотовая шапка. На боку висели нож и рог для пороха, а на спине - завернутый в кожу и перетянутый ремнями тюк. Этот человек родился тридцать пять лет назад в лачуге в предгорьях Северной Каролины, пятнадцати лет убежал из дома с охотниками, торговал с индейцами чероки и спустился в большие долины за горами, гонимый каким-то жгучим смутным беспокойством, которое он не умел назвать. Зимовал он в хижине где-то на юге теперешнего Теннесси, один, а с весной двинулся на северо-запад, медленно и бесцельно петляя, словно странствуя во сне. Это был невысокий коренастый мужчина, мускулистый, но с жирком, легко и обильно потеющий. От его кожаной одежды исходил смрад зимнего лежбища, и теперь, утомленный подъемом на обрыв, он стоял на краю поляны и потел медвежьим жиром и олениной, из которых нарастил мякоть на своих широких костях.
Под обрывом он нашел ручей, подстрелил двух белок, изжарил их на костерке и поужинал; близился закат, пламенеющее светило садилось на западе за поля сахарного тростника. Он лег в траву посреди глубокого безмолвия, изредка нарушаемого плавным, убаюкивающим журчанием малиновки или самочинным взрывом птичьих трелей на соседнем кедре; и отчего-то кожаное сердце вдруг набухло и размякло у него в груди, и он заплакал.
Он заплакал не потому, что вспомнил дом и недолгую пору ласки и любви, за которой последовали годы одиночества и непоседливости, невзгод и жестокости, смерти. По правде говоря, в тот миг он ни о чем не вспоминал и ни о чем не думал. Его немного удивляло то, что он вообще мог плакать. Но слезы текли. Он почувствовал себя легким и счастливым; настала ночь, и он уснул, как ребенок.
Спустя три года он привел на обрыв партию поселенцев. Выстроил хижину и женился на пятнадцатилетней девушке, дочери одного из поселенцев. У них родилось трое детей, два мальчика и девочка, а когда старшему сравнялось семь, отца за семьдесят пять миль к югу от дома, где он разведывал местность, убил и оскальпировал чикасо.
Его праправнук, Болтон Лавхарт, живет сейчас на склоне Растреклятого холма в старом кирпичном доме, на полпути к площади. Все большие дома в Бардсвилле, за исключением нескольких новых, построенных в благодатные 1920-е на \"Чилтонском перевале\" - пятачке возле местного клуба, - находятся на Растреклятом холме. Постройка больших домов на холме началась более ста лет назад, когда самые удачливые сыновья пионеров постепенно превратились в земельных спекулянтов и табачных плантаторов, переправлявших лист вниз по реке. Первый дом выстроил в 1811 году Толливер Скаггс: подростком он пришел с партией Лавхарта, молодым парнем прославился тем, что лихо управлялся с бутылкой, конем и ножом, покуда не ударился в религию и не сделался ярым пресвитерианцем, процветающим и почти бессмертным; в старости, когда ему перевалило за девяносто, он сказал:
- Я пришел сюда рано. Я пришел одним из первых. Я снял скальп с первого индейца. Убил последнего медведя. Опустошил первую бутылку виски и сбыл первую бочку табака, и я, ей-богу, думаю, что я принес цивилизацию в округ Каррадерс.
Он говорил правду, даже насчет первого индейца, и он к тому же построил первый кирпичный дом на холме - небольшое, но прочное прямоугольное сооружение среди дубов.
Остальные дома появлялись в течение последующих сорока-пятидесяти лет, по мере того как удачливые внуки пионеров выживали своих неудачливых ровесников с хороших табачных земель либо становились банкирами и выживали с насиженных хороших земель удачливых собратьев. Но дворцов среди этих домов не было. Они представляли собой большие прочные здания с высокими потолками; в белых портиках летом нежились собаки, а на скамьях валялись седла и сапоги. В годы тридцатые-сороковые, когда социальная структура Бардсвилла стала усложняться, люди, жившие у площади, со смесью иронии и зависти прозвали холм \"Аристократовым\". В устах тех, кто жил не у площади, а внизу у ручья, название это сменилось на \"Растикратов холм\", а потом, без зависти и иронии, но с бородатой, желтозубой, кривой ухмылкой - на \"Растреклятый\". И \"Растреклятый холм\" прижился среди всех, кроме разве агентов по продаже недвижимости и дам, обитающих в этих старых кирпичных домах и по утрам провожающих мужей в конторы, банки, аптеки, страховые компании, на фабрики или склады.
Болтон Лавхарт, праправнук Лема Лавхарта, живет в доме пусть не самом лучшем, зато тоже расположенном на склоне холма. Возможно, вы даже не обратите внимания на этот дом, ничем не замечательный, если не считать заглохшего газона и отсутствующих ворот кованой железной ограды. И уж вряд ли увидите Болтона Лавхарта, высокого худощавого мужчину шестидесяти семи лет в мятом пиджаке без пуговиц, лысого, с седыми обвисшими усами над мягким ртом; неугомонные ловкие руки с длинными пальцами и тонкой кожей испещрены голубыми жилками и коричневыми пятнами. Не увидите вы его потому, что он, по всей вероятности, будет на чердаке, с цирком.
Болтон Лавхарт родился в этом доме в семье майора конфедератской армии, а к моменту рождения сына - епископального священника; мать его, разочаровавшись в брачном ложе, нашла себя в страстной привязанности к епископальной церкви, своему позднему болезненному ребенку и имени \"Болтон\". В действительности первые две страсти являлись продолжением третьей - ибо епископальная церковь (ее отец был приходским священником) и сын обретали святость исключительно в силу своей кровной связи с Болтоном.
Было бы неверно назвать ее чувство к своему ребенку любовью - предельно эгоистичное по сути, оно превратилось в бескорыстную и всепоглощающую страсть. Но раз уж нет иного названия и раз уж любовью именуются многие другие, столь же темные и глубокие, страсти, обозначим этим словом то, что управляло ею и управляло ее ребенком, посредством тысячи невидимых нитей контролируя малейшее движение его конечностей, губ и мысли - будто умной марионеткой с красивыми каштановыми кудрями и в бархатной куртке с кружевным воротничком.
По утрам в весенние воскресные дни соседи видели маленького мальчика, между рядами нарциссов бредущего по дубовой аллее к железным воротам, рядом с которыми находились каменная подножка для экипажей и увенчанная лошадиной головой коновязь; его сопровождали высокий, одетый в черное мужчина и худая, одетая в черное женщина с костистым лицом. Мальчик с такой придирчивой аккуратностью и трогательной немощью переставлял по мшистым кирпичам свои изящные ножки в маленьких ботиночках (черные ботиночки с красными пуговицами), будто каждый шаг заключал в себе задачу, обдуманную и решенную. Мужчина и женщина приноравливались к его шагу, и тридцать ярдов от портика до ворот казались бесконечными. Глядя на них с расстояния шестидесяти лет, мы видим их почти застывшими на месте, как на фотографии в альбоме, - милое и непреложное свидетельство былого. Наконец они добираются до ворот со скрипучими петлями и с той же скоростью движутся по кирпичному тротуару к церкви Святого Луки.
Мужчина, Саймон Лавхарт, идет не поднимая глаз, словно не замечает ни своих спутников, ни улицы. Иногда он их все же замечает - посреди ночи или весенней улицы, видит плотную, вибрирующую гигантскую паутину жизни, связывающую друг с другом женщину и ребенка, жреца и жертву (но кто из них кто? спрашивает он себя: разве настоящее не есть жертва прошлого, а прошлое настоящего?), и когда он видит эту паутину, эти бесчисленные темные, пульсирующие щупальца - ему кажется, что он одиноко стоит у самого края, на уступе, и где-то за спиной далеко в ночи неистовствует ветер. Там он ни о чем не жалеет. Он выше сожалений. Ветер накинется на него - он только плотнее запахнет пальто и застегнется на все пуговицы. Случись ему у себя дома задеть хотя бы одну, тончайшую, нить паутины - и он замирает на месте, трепеща каждой клеточкой.
Свое нездоровье он списывает на старую рану: засевшую в бедре шрапнель, из-за которой появилась заметная, но почти не беспокоящая его хромота. По ночам в левой ноге бешено толкается кровь, часами не давая ему уснуть. Когда погода хмурится или подходит зима, нога дает о себе знать. Шрапнель, размером с ноготь большого пальца, давно уже любовно омытая его кровью, ценным грузом лежит в своем теплом тайном кармашке в недрах его плоти, как драгоценность или талисман, и сообщает все, что нужно. Шрапнель отпускает ему грехи и делает счастливым. Он принадлежит к тем счастливчикам, которые все могут объяснить. Не каждый способен проникнуть в собственное бедро и осознать правду - не больше ореха, но тяжелую, как свинец. Это соображение приглушает ужас, что вышвырнул Саймона Лавхарта из седла на исходе битвы при Франклине : он лежал, а над ним с чудовищной скоростью несся хаотичный поток. Человек хочет знать правду, тогда он становится выше всех страстей, а Саймон Лавхарт знал правду. В бедре - шрапнель, в руке - молитвенник, он идет по улице с женой и сыном и знает все, что ему нужно знать. Шрапнель и книга - его жезл и его посох, и они успокаивают его.
Соседи видели маленького Болтона Лавхарта, с отцом и матерью бредущего между нарциссов. Видели его постарше, лет, скажем, девяти, в погожий осенний день гуляющим по широкому двору: кудри теперь вьются чуть меньше, узкие голубые брючки из саржи едва доходят до колен, и по бокам, над отворотами, красуются пуговицы - по три на каждой ноге. Он медленно ходит по двору, пристально вглядываясь в землю, словно что-то потерял в хрустком ковре охряных дубовых листьев. Он шуршит листвой, но так тихо, так мягко.
- Нет, - говорит ему мать, - тебе нельзя играть с Олстонами.
- Почему?
- Не твое дело допрашивать мать. Но я скажу тебе. Олстоны вульгарны.
- Что такое \"вульгарны\"?
- То, каким ты никогда не должен быть.
Соседи видели, как он гуляет по опавшей листве, но не видели его в те мгновения, когда миссис Лавхарт вдруг бросалась на колени, впивалась пальцами в худенькую спину и притискивала мальчика к своей груди - в этой рабской позе она на несколько минут замирала посреди одной из пустых комнат, где с высокого потолка черной вуалью свисали тени. Он привык к этому и стоит терпеливо; наконец она отталкивает его и, охнув, как от боли, быстро встает с колен; ее желтоватое стянутое лицо уплывает в другую, почти такую же, комнату.
Он был хорошим ребенком, послушным и прилежным. Много читал. Читал Библию и книги по истории, которые давал отец или он сам брал в отцовском кабинете. На обрыве за домом он собрал коллекцию кремневых наконечников для стрел. Собирал он также марки и знал столицы всех стран мира на большой карте и все цвета, которыми эти страны обозначались. Иногда представлял себя высоко в небе - как Бог, он обозревает целый мир; тогда страны представали перед ним в лучах солнца, раскрашенные каждая в свой цвет. Его сокровища хранились в большой комнате на чердаке вместе с кавалерийской саблей, которой когда-то давно вроде бы размахивал отец, и полковым красно-синим знаменем, местами вылинявшим. Мать думала, что он станет священником.
Хорошим ребенком он был до лета 1892-го; ему скоро исполнялось двенадцать. Тогда он неожиданно даже для себя совершил проступок, вызвавший в городе пересуды и чрезвычайно смутивший родителей. В одной из баптистских сект в поселке у Кадманова ручья происходило молельное собрание. Тихими августовскими вечерами до Растреклятого холма доносилось оттуда пение - неслышнее шепота, просто ритмическая пульсация воздуха. В последнее воскресенье августа собрание завершилось многолюдным крещением в ручье, выше поселка, где вода не загрязнялась общественными отходами.
Тем воскресным днем Болтон Лавхарт вышел из ворот и пошел через город к ручью. Он говорил себе, что идет к ручью искать наконечники для стрел. Джон Сандерс, его одноклассник, нашел там кремневый топор. Дойдя до Гаптоновой мельницы, уже тогда, в девяностые годы, всего-навсего груды камней, чуть выше по течению он услышал хор. Но густой сахарный тростник и большие косматые ивы, заполонившие берег, а также росший поодаль, на ровной земле, орешник с шершавой корой мешали ему что-либо увидеть. Он пошел вдоль ручья по заброшенному, поросшему бурьяном полю, которое открывалось за тростником и деревьями. Старая сука, по виду гончая, с желтой, словно отслаивающейся от реберных дуг шкурой, увязалась за ним у самых хижин внизу холма и теперь бежала следом на почтительном расстоянии. Когда он понял, что она не отстает, он повернулся и крикнул, чтобы она уходила. Она остановилась шагах в десяти и смотрела на него скорбно и испытующе, будто была в чем-то виновата. Он снова крикнул ей и прошел еще немного. Собака за ним. Он нагнулся и подобрал горсть камней. Один за другим швырнул их в собаку. Та не отвернулась, не уклонилась, лишь припала на передние лапы и стояла под камнями, поджав хвост и опустив морду. Последний камень с тупым деревянным звуком стукнулся ей о морду. Собака не шевельнулась, не заскулила. Символом средневекового голода, шелудивой дряблососочной кротости и скорбного вселенского всепрощения стояла собака перед мальчиком, дрожа в сверкании августовского дня.
Мальчик, бледный от ярости и злобы, стоял под взглядом устремленных на него глаз и вдруг ощутил себя потерянным и одиноким. Он ощутил, что никто его не знает и что в целом огромном мире для него не найдется местечка. Потом он снова зашагал на звук голосов и нарочно не оборачивался. Собака за ним не пошла.
В излучине ручья ивы расступились, и он увидел поющих. Песчаная отмель вклинивалась здесь в поток, воде приходилось пробираться в теснине, и выше ее образовалась широкая заводь. На берегу и на отмели стояли люди и пели. На незнакомого мальчика никто не обратил внимания. Остановись на нем хоть пара глаз - он ушел бы бродить по миру, так велико было его чувство растерянности и одиночества. Никто, однако, его не заметил. Он подошел ближе и, бесшумный, как мысль, стороной двинулся к отмели, откуда было лучше видно.
В заводи по пояс в зеленой воде стоял высокий проповедник; мелкие волны легко толкались в дальний берег, омывая никлые ивовые ветви и мягко качая уплывшие на простор мелкие сучки и желтые листья. С черного сюртука проповедника стекали блескучие капли, и кое-где к этой сверкающей черной одежде прилипли золотые ивовые листья. Когда Болтон Лавхарт вышел на отмель, какой-то мужчина вел в воду одну из спасенных, худенькую девочку лет четырнадцати в белом мешковатом платье. Девочка робела; вода доходила ей до бедер, и белое платье вздувалось, как у танцовщицы. Мужчина нетерпеливо потянул ее за руку. Она неуверенно шагнула вперед, потом обернулась и обвела поле, небо и ряды обращенных ввысь поющих лиц испуганным, ищущим, умоляющим взглядом. Но лица людей, поглощенных пением, были бесстрастны. Рука мужчины неумолимо тянула ее дальше; внезапно она перестала сопротивляться, тело качнулось вперед, и под пение толпы \"Пусть приступят к нам воды...\" - девочка стала заходить на глубину.
Свободной рукой она тщетно пыталась прибить пузырящийся подол белого платья.
Проповедник развернул ее к людям. Во внезапно наставшей тишине он, воздев руку к небесам, выкликнул ее имя и произнес слова обряда. Затем, поддерживая под спину, стал ее опрокидывать. Какое-то мгновение она не поддавалась, а когда он протянул было другую руку - положить на лицо, чтобы она не захлебнулась, - она порывисто ухватилась за нее обеими руками и прижала к груди. И тут же сдалась и, прогнувшись в спине - голова запрокинута, широко раскрытые глаза неотрывно глядят в небо, - ушла под воду.
Проповедник быстро вытолкнул ее обратно. Тот же мужчина повел девочку к насыпи. Там, едва слышно повизгивая, ей раскрывала объятия литая женщина в добротном черном платье. Вновь грянуло пение. Женщина ступила в воду, не заботясь о туфлях и платье, и обняла девочку; пятясь, она увлекла ее за собой и, прижавшись к ней, опустилась на колени:
- Моя малышка спасена! Моя малышка спасена! Хвала Иисусу, да святится Его имя! - закричала женщина, перекрывая поющие голоса. Девочка смущенно стояла рядом, белое платье облепляло костлявое тельце, мокрые волосы сосульками свисали на щеки и шею, по озадаченному сморщенному лицу стекала вода.
Следующим повели высокого нескладного парня лет восемнадцати-двадцати, он смело шагал за своим проводником. Затем настал черед других: старика, двух женщин и четырех или пяти больших детей. А затем в ожидании своей очереди у кромки воды стал Болтон Лавхарт, и под звуки песнопений мужчина взял его за руку и повел на глубину.
Сразу после крещения Болтон Лавхарт ушел от людей у ручья. Но домой направился не сразу. Он побрел по полю к роще возле старой мельницы. Еще насквозь мокрый, он спрятался в зарослях, среди шершавой коры, и ждал, сам не зная чего. Ему не хотелось думать о том, что пора домой и что скоро наступит ночь. Ему была невыносима мысль провести здесь всю ночь одному, среди деревьев, во тьме-тьмущей. Он хотел умереть.
Но он не умер, и ночь наступила. Незадолго до полной темноты, мокрый, растрепанный, по колено в дорожной пыли, прилипшей к сырым ногам, он свернул в ворота своего дома. Матери сказал, что упал в ручей у старой мельницы. Отмытому и переодетому, отец прочел ему наставление, а мать с неподвижным лицом стояла рядом, стиснув руки. Когда отец уходил в церковь на вечернюю службу, у мальчика поднялась температура. Саймон Лавхарт был вынужден идти в церковь, а миссис Лавхарт и доктор Джордан остались у постели больного.
На следующий день миссис Лавхарт узнала правду. Об этом шумел весь Бардсвилл: за утренним чаем, в магазинах, по гудящим телефонным проводам. Но болезнь избавила мальчика от наказания, он лежал в постели - слабый, невинный, лукавый - и наблюдал, как наливается утренняя заря и гаснет день. Он больше не хотел умереть; выздороветь, впрочем, тоже. Ему хотелось всегда лежать вот так, а день и ночь в неспешном плавном ритме пусть сменяют друг друга, как морские приливы и отливы.
Но он выздоровел и вернулся в мир, где жили люди.
Перед самым Рождеством, надев черный костюм с белым крахмальным воротничком, он отправился на конфирмацию в церковь Святого Луки.
- Слыхали, - говорил старый Айк Спэкмен, склонившись над горном в кузнице, - слыхали, как того мальчонку взяли в епископальную церковь? Его мамаша сама пошла и купила самый большущий котел в округе Каррадерс и целую неделю варила этого выродка, покуда из него вся баптистская водичка не повыходила, - тогда уж они ему дали малость тела и крови епископального Иисуса.
Он бросил зажатую в щипцах раскаленную подкову на наковальню и для начала пару раз ударил по ней молотом.
- Но, клянусь, толку от этого мало. Коль кто окрестился в баптисты - ничем того не вываришь. Сошла благодать - другой не видать. Вот вам крест. Клянусь, этот пацан нынче такой точно баптист, как любой малек в ручье.
Был ли он таким же баптистом, как любой пескарь в Кадмановом ручье, Болтон Лавхарт не знал. Жизнь его потекла по прежнему руслу. Он читал книги и разглядывал марки и наконечники. Теперь он ходил в мужскую академию профессора Дартера и усердно учился. Особенно ему давался греческий, и он радовался, когда его хвалили.
Когда ему было шестнадцать, в город приехал цирк.
Когда цирк уехал, Болтон Лавхарт отправился с ним. Не в пример скороспелому крещению побег был тщательно продуман. Однажды днем, дождавшись, когда мать вышла, он выволок из чулана чемодан, сложил в него костюм, три рубашки и всякую мелочь вроде носков, лучшие наконечники и бутерброды. Затем отнес чемодан к реке, у которой кончались владения Лавхартов, на пастбище позади заброшенного каретного сарая, и спрятал его в кустах бузины и сумаха. В ту же ночь он написал матери стратегическую записку, что едет в Нашвилл, чтобы начать самостоятельную жизнь, и, когда родители уснули, выбрался из дому (в кармане месячные деньги и десятидолларовый золотой кругляшок, подарок к Рождеству), забрал чемодан и по тропинке вдоль обрыва пошел в город. Ночь выдалась звездная, но он с легкостью мог бы пройти по этой головокружительной козьей тропе среди кедров и трухлявого известняка даже самой темной ночью настолько привычны к ней были ноги. Недаром так много одиноких одинаковых дней он провел на этом обрыве, глядя на реку.
Пусть побег и был тщательно продуман, однако за этими приготовлениями скрывалась потребность столь же сильная и неизученная, как и та, что толкнула его в воды Кадманова ручья. Либо вовсе не поддающаяся изучению; допустим, ее возможно изучить, проанализировать даже одну за одной ее составляющие, разве не столкнется он тогда, в сокровеннейшей своей глубине, где неважными станут все планы, намерения, суждения, все в мире книги, истории, проповеди и молитвы, понятия \"хорошо\" и \"плохо\", \"трусость\" и \"отвага\", с каменноликой неизбежностью, которая покоится во тьме, свернувшись туго, как пружина его существа; ее круглые немигающие глаза властно мерцают, освещая это потаенное место и с неумолимостью судьбы приковывая его взгляд? Но он не пытался ничего анализировать. Он все продумал, уложил чемодан и под покровом ночи сбежал: по обрыву в город, обогнул площадь и добрался до железнодорожного тупика, где при свете костров и факелов цирковые люди грузили шатры, зверей и разные приспособления.
Он не стал подходить, а остановился в тени, вдыхая запах дыма, прогорклого масла и пыли; крепко пахло большими животными, раздавались приказы, ворчали и огрызались звери; он смотрел на эту кутерьму, такую же, что царила когда-то на огненных дионисийских вакханалиях или среди объятых ужасом варваров, - на буйство красок, бряцание металла, парадный блеск и первобытных символических тварей, - в племени, спасающемся от вселенского огня или потопа. Когда все улеглось и прогорели костры, он спрятался в том вагоне, куда, он видел, сложили парусину и ящики. Спустя час поезд дернулся, лязгнул; сперва он шел рывками, со скрипом, который потом сменился ровным шумом и перестуком колес. Еще через пятнадцать минут далеко впереди глухо засвистел паровоз, и он понял, что они в десяти милях от Бардсвиллу, у Беделлова переезда. Почти сразу он уснул на парусине и очнулся, когда день был в разгаре.
Поезд стоял неподвижно. Мальчик выбрался из своего укрытия. На открытом пространстве возле путей не было никого, лишь на ящике сидел старик в комбинезоне, разбитых сапогах и сомбреро и ел бутерброд. Старик не заметил, как он вылезал из вагона. Болтон увидел, что поезд стоит на окраине большого города: на убитой угольной земле выстроились сараи, за ними виднелись крыши и высокие здания. Что это за город, он не знал.
Он подошел к сараям с дальнего от старика угла, будто идет из города. Зайдя под навес к старику, назвался Джо Рэндаллом и сказал, что ищет работу. Сказал, что он сирота.
- Дурень ты набитый, - отозвался старик, глядя из-под сомбреро мутными прищуренными глазами.
- Я ищу работу, - произнес мальчик, ощущая в себе силу и уверенность и совсем не боясь старика. Прежде с ним такого не бывало. - Любую, - добавил он. - Я буду делать все.
- По тебе не скажешь, - заметил старик, оглядывая щуплого рослого мальчика прозорливо и презрительно, как лошадиный барышник негодную клячу.
- Я сильнее, чем кажусь, - ответил мальчик.
- Дурень ты набитый, - повторил старик, - хотя ладно, можешь наносить зверюгам воды. И покормить.
Старик был одним из безымянных, не считая краткого \"Тим\", рабочих в зверинце - затурканный, покорный. Прикинул он на неделю, от силы на две вперед: погоняет мальчонку, сам малость побездельничает, покуда не случится чего-нибудь с этим дурачком, который такой же сирота, как сам он - архангел Гавриил. Случись чего, он ни при чем. Он ничего не знал. Он не обещал ему платить. В столовом вагоне всегда вдоволь еды, объедков каких-нибудь.
И Болтон Лавхарт под руководством старика носил воду, таскал корзины и ведра с кормом для животных, кровавое мясо и скользкую мешанину, подкидывал сено. В первый же день кто-то украл его чемодан. Он словно и не заметил. Он вообще ничего не замечал - ноющую спину, боль в руках, тошнотворную усталость. Поужинал объедками, которые принес Тим, и спал на соломе в вагоне.
На второй день, перед началом представления, к нему подошел упитанный мужчина в сером твидовом костюме, с сигарой и бриллиантовым кольцом.
- Как тебя зовут? - осведомился он.
- Джо Рэндалл, - ответил мальчик.
- Врешь, сопляк, - сказал мужчина. - А ну говори, как тебя зовут. Я директор цирка, и, ей-богу, мне не нужны неприятности с полицией из-за какого-то там сопляка. Как тебя зовут?
- Джо Рэндалл, - ответил мальчик, опять ощутив приятные, непривычные силу и уверенность, пробивающиеся сквозь страх.
Директор хотел что-то сказать, но тут подскочил другой мужчина и обратился к нему.
- Я с тобой потом разберусь, - бросил мальчику директор, отворачиваясь.
А после представления, пришли детектив и Саймон Лавхарт. Их появление отсрочила записка, уводящая в Нашвилл, и миссис Лавхарт, которая боялась скандала. Но теперь они стояли в толпе циркового люда, среди шатров, клеток и бедлама, и смотрели на Болтона Лавхарта, которого оставили сила и уверенность. В тот же вечер они сели на поезд из Мемфиса в Бардсвилл.
Дома все пошло по-прежнему. Правда, мальчики в академии постоянно выспрашивали у него про цирк. На время он сделался чем-то вроде героя. Но его это совсем не радовало. Память, как старая болячка, заживала медленно и, как сломанная кость, мешала двигаться, вынуждая быть осторожным в жестах и речи. Но оставались книги. Он читал, выслушивал похвалы учителей и родителей, часами сидел на чердаке с марками, флагом, саблей, наконечниками (лучшие пропали вместе с чемоданом), проводил на обрыве дымчатые осенние дни, молча ходил по дому, осторожно наступая на предательские половицы, и если к нему обращались родители, покорно отвечал: \"Да, мама\". Или: \"Да, отец\". Или: \"Да, мама. Прости, что заставил тебя волноваться. Буду сидеть спокойно\". Он научился сидеть спокойно, разглядывая ее желтоватое лицо в круге света, падающего от лампы.
Окончил академию он первым учеником в классе. В награду профессор Дартер вручил ему на сцене греческое Евангелие. Отец с матерью подумывали отправить его осенью в колледж, в Университет Юга, епископальный университет, который находился в Суони, в горах Теннесси. Он часто думал о горах. Гор он никогда не видел, только на картинках: Гималаи, Маттерхорн, пик Пайка, гора Шаста, Анды; на картинках в книжках: огромные, стеной встающие скалы, черные сосны и над всем - сверкающая, умиротворенная вершина, устремленная к звездам. Он знал, что в Суони будет совсем не так, но картинка засела в голове, в мечтах. Он знал, что горы в Восточном Теннесси совсем не такие - просто большие холмы с деревьями, чуть больше, чем холмы в округе Каррадерс. Суони - тот же Теннесси. Но картинка не исчезала.
Потом умер отец. Однажды утром, в самом начале сентября, Саймон Лавхарт поднимался по кирпичной дорожке к дому, и его хватил удар. Он упал на замшелые кирпичи среди первых хрустких охряных дубовых листьев и пожухлых зеленых стрел нарциссов, окаймлявших дорожку. Миссис Лавхарт видела, как он упал. Она бросилась под дубы, присела рядом с ним и, запрокинув голову, закричала дико и горестно - а может, дико и торжествующе. Впоследствии стало ясно, что то были крики торжества; ибо никто не ведает, что значит его неистовый крик, которым кричит он, покуда плоть страсти не усохнет и не обнажится строгое, логичное сочленение факта с фактом в скелете Времени.
Соседи услышали крики, помогли отнести упавшего в дом и уложить на кровать. Саймон Лавхарт пришел в себя и лежал, вытянувшись и закрыв глаза. Он испытал все это раньше, гораздо раньше, на поле под Франклином: его вырвало из седла и швырнуло наземь; вокруг грохотало, в клочья разлетался дым и как подкошенные падали знамена. И он снова испытал, в укороченном и слитом времени, настоящее, истинное потрясение: неистовую ярость вдруг разом сменил покой. Все очень просто, думал он, все что ни есть. Но он давным-давно это знал. И он лежал еще два дня и две ночи, умирая с благопристойной неуловимой стремительностью - так убегает разлитая ртуть в черную крысиную нору.
Над Кахало.
Перед смертью вернулись силы и речь, и к нему пустили Болтона Лавхарта. Мальчик стоял у кровати и ждал, прислушиваясь к трудному и хриплому дыханию в сумерках. Потом позвал:
- Отец.
Аллан Д. Меркант устроил свою штаб-квартиру на Кахало. Он был одним из самых талантливых членов руководства Солнечной империи. Но против этой крепости Меркант был бессилен. Даже если бы против этого чудовищного вражеского корабля существовала защита, неожиданность появления крепости в первые секунды настолько ослабит соединения флота Мерканта, что нечего будет думать об успешном сопротивлении.
Еще:
Существовала только одна возможность. «Крест» должен был как можно быстрее последовать за крепостью. Ихо Толот понял это. Повинуясь его действиям, двигатели корабля заработали на полных оборотах и направили огромный флагман в центр поля трансмиттера. Через несколько секунд «Крест» достигнет точки переноса и одним гигантским прыжком в гиперпространство покроет девятьсот тысяч световых лет, отделяющих его от Кахало. Шок от переноса будет намного сильнее, чем могло бы выдержать незащищённое тело человека.
- Отец.
- Все-хо-ро-шо-сы-нок, - отозвался голос с кровати, голос из дали и из давности.
Перри Родан бросился к ближайшему пульту. По внутренней связи он поднял по тревоге медицинский отдел. Начало разворачиваться то, что должно было развернуться при катастрофических ситуациях. Каждый человек получил указание сделать себе инъекцию из приготовленных на этот случаи медикаментов и лечь на ближайшую койку или в кресло. Через пять минут, повинуясь приказу Перри Родана, более половины экипажа уже лежало в искусственном анабиосне. Другие уже держали инъекторы наготове, ложась и делая последнее движение рукой. Единственным, кто хотел перенести этот страшный прыжок в полном сознании, был халютер Ихо Толот. В результате своей способности изменять молекулярную структуру клеток тела по своему желанию, он почти без труда мог переносить любые неудобства.
Он опустился на колени, взял отцову руку - холодная и восковая. Ему казалось, что разорвется сердце, и горе мешалось с чувством открытия, открытия человека, который лежал сейчас на кровати. В голове завертелись сотни вопросов. Он чувствовал, их надо задать сейчас, сейчас, пока не поздно: Отец, как звали того старого охотничьего пса, что был у тебя в детстве... я забыл, Отец... Отец, как звали мальчика Уилкоксов, того, с кем ты играл, когда был маленький... Отец, а больно, когда тебя ранят, Отец... Отец, когда ты рос, какую книгу ты больше всего любил... Отец, а ты хоть раз разговаривал с генералом Форрестом... Отец, ты в детстве искал наконечники... Отец... Но он понимал: поздно, он никогда уже об этом не узнает, все утекает сквозь пальцы, как вода из пригоршни на сухой песок, - и вновь донесся далекий голос:
Перри Родан коротко переговорил с Юлианом Тиффлором и объяснил значение неожиданного манёвра. Тиффлору было приказано ждать, заняв место командира эскадры флота в системе Твин, пока не поступят дальнейшие указания.
- Веди себя... хорошо... не обижай маму... сынок. Она добрая... она желает... тебе... только добра... сынок...
Тем временем «Крест» с постоянно увеличивающейся скоростью мчался в центр между двумя солнцами. Один из пылающих протуберанцев выстрелил далеко в космос, словно хотел слизнуть чужой корабль, который в своём сумасшедшем полёте приближался к центру равновесия двух звёзд.
Голос как будто устало оправдывался; мальчик выслушал, пообещал вести себя хорошо и вышел из комнаты. Через час Саймон Лавхарт умер.
Перри Родан знал действие медикаментов. Он тянул время до тех пор, пока на экране не осталась лишь одна пылающая газовая масса. Потом он сделал себе инъекцию.
Той осенью мальчик не поехал в Суони. Он жил прежней жизнью, разве что теперь не нужно было ходить в академию. Запоем читал книги, которые, как он предполагал, изучают в Суони первокурсники. Гулял по обрыву. Вечера просиживал в гостиной - он, мать и между ними лампа на большом столе.
Результат был почти мгновенным. Главный администратор Солнечной империи почти без перехода погрузился в анабиосон, подобный потере сознания.
В июне в Бардсвилл вернулся Сэм Джексон, приятель по академии, прошлой осенью поступивший в университет. Дни напролет просиживали они с Болтоном на веранде, и Сэм отвечал на бесконечные вопросы о Суони. Потом забирались на чердак или шли к обрыву. Миссис Лавхарт, сидя в темной гостиной у раскрытого окна, ловила каждое слово, и от этих слов в груди каменело сердце. Однако, когда они поднимались на чердак или уходили к обрыву, было еще хуже: там она не могла их подслушивать.
Он не видел крошечных образований, которые вынырнули из кипящего ядра трансмиттера почти в то мгновение, когда «Крест» совершил свой прыжок. Они были слишком малы и скорость их была слишком высока, чтобы даже исключительное зрение Ихо Толота могло заметить их.
Однажды за ужином она сказала:
«Крест» исчез в бесструктурной дали гиперпространства за ярко вспыхнувшим световым занавесом трансмиттера.
- Сынок, тебе не кажется, что пора начинать готовиться к отъезду?
- К какому отъезду?
- Ну как же, в Суони. Осенью.
Юлиан Тиффлор пару минут отвечал на запросы капитанов кораблей соединения. Каждый из них хотел знать, куда это так внезапно отправился «Крест». Тем временем пылающее поле трансмиттера, находящееся между двух солнц, поглотило гтангский корабль.
Она смотрела на вспыхнувшее мальчишечье лицо, видела, как дрожала рука, положившая вилку на блюдо.
Маршалу Тиффлору удалось успокоить своих офицеров. В состоящем примерно из четырех тысяч семисот кораблей соединении флота снова воцарилось спокойствие.
- Мама, - с трудом начал он. - Мама, я не знаю, как же это, я...
Она поспешно отрезала:
Юлиан Тиффлор на борту своего флагманского корабля «Распутин» собирался передать командование своему первому офицеру. В системе Твин все было спокойно. Противника прогнали, и незапланированная активность могла возникнуть только в том случае, если Перри Родан найдёт время разработать новый план и передаст дальнейшие указания. Юлиан Тиффлор находился на ногах в течение более чем тридцати часов. Ему нужно было отдохнуть хотя бы пару часов.
- Готовься к отъезду. Напиши опять заявление о приеме. Я соберу твои вещи. Столько всего потребуется. Поезжай.
Но их у него не оказалось. Первый офицер все ещё держал руку поднятой, отдавая честь, когда загудел интерком. Юлиан включил аппарат. На экране появилось лицо офицера, который нёс вахту за кольцевым пультом в централи управления.
И, мельком глянув на него, прибавила:
— Мы уловили серию странных отражений, сэр, — произнёс спокойный голос. — Больше тысячи очень маленьких объектов, которые движутся от двух солнц сюда по планетарной орбите.
- Обо мне не думай.
Тиффлор подавил зевок.
- Мама, - начал он.
— Спасибо, — устало ответил он. — Держите меня в курсе всего происходящего!
- Ты молод, - возразила она. - Обо мне не думай.
Он отключился и со слабой усмешкой повернулся к первому офицеру.
Ужинать закончили в тишине.
— Займите своё место, — сказал он ему. — Похоже, что с отдыхом мне придётся подождать ещё некоторое время.
Он поехал в Суони. На Рождество вернулся домой. Мать устроила для него вечеринку: пришли Сэм Джексон и приятели по академии с девушками. Девушкой Болтона считалась Сара Дартер, дочь профессора Дартера. Пили пунш с виноградным соком, заедали бутербродами и пирожными, пели рождественские песни. Болтон ходил на вечеринки к другим парням и девушкам, живущим на холме. Мать всегда дожидалась его, пусть самого позднего, возвращения и расспрашивала о вечере или о Суони и твердила, как она счастлива и как гордится его успехами. В январе он уехал в Суони.