– Проклятье, вы что же, думаете, что внедренный к вам вражеский агент будет сидеть сложа руки и ждать, пока вы разберетесь в своих бумажках?! Нам надо действовать быстро, чтобы его не успели предупредить о провале!

Психологическое давление порой может оказывать на людей удивительный эффект. Во взгляде командира режимного объекта появилось выражение напряженного внимания.

– Вражеский агент? Я ничего об этом не слышал. Представьтесь, пожалуйста, еще раз.

Я несколько театрально закатил глаза, затем повернулся к сопровождавшему меня рядовому и рявкнул:

– Кругом – шагом марш!

Явно растерянный, охранник, поколебавшись, выполнил мою команду. Подождав, пока за ним закроется дверь, я наклонился над столом, заглянул командиру объекта в глаза и велел:

– Вызовите мне по телефону Карпенко.

Хозяина кабинета снова начали одолевать сомнения.

– Я вас не знаю, – твердо сказал он. – Вы появляетесь здесь, чего-то требуете…

Я достал пистолет. Вместе с ним мои пальцы извлекли на свет документы на имя Михаила Камина, которые я положил в один карман с оружием, что было весьма непрофессионально. Впрочем, это мало повлияло на дальнейшее развитие ситуации. Я более уверенно сжал в ладони рукоятку пистолета, и бумаги упали на стол.

– Виталий Карпенко, – повторил я. – Позвоните и вызовите его сюда.

По лицу командира объекта было видно, что в душе его борются героизм и прагматизм. К моему облегчению, прагматизм победил. У меня не было никакого плана на случай, если бы произошло обратное.

Глава 43

Странная все-таки вещь самопожертвование. Для нас, членов клуба «Хронос», не так уж тяжело выполнить миссию, которая изначально подразумевает гибель того, кто ее осуществляет. В конце концов, самым неприятным последствием в этом случае является необходимость еще раз прожить годы, которые предшествовали нашей смерти в столь специфических обстоятельствах. Конечно, мне неприятно было осознавать, что в случае неудачи я буду вынужден прострелить себе голову. Однако поимка и последующие допросы были для меня гораздо более неприятной перспективой, так что я предпочел бы потерпеть скуку уже знакомых мне жизненных отрезков.

При этом мне не раз приходилось встречать простых смертных, которые готовы были расстаться с жизнью только потому, что им отдали соответствующий приказ. Во время высадки в Нормандии я видел, как люди в полный рост шли на пулеметы, хотя у них не было шансов родиться вновь. Не скрою, это казалось мне поразительным.

Словом, я прекрасно понимал, что вполне могу погибнуть из-за какой-то радиодетали, которую почему-то изобрели лет на десять раньше положенного срока.

Командир объекта ясно дал мне понять, какой будет моя дальнейшая участь.

– Не рассчитывайте уйти отсюда живым, – сказал он, пока мы ждали Карпенко у него в кабинете. – Думаю, для вас же будет лучше, если вы не станете еще больше усугублять свое и без того незавидное положение.

Я улыбнулся – по всей видимости, собеседник считал, что моя главная забота состоит в том, чтобы сохранить собственную жизнь.

– Для человека, который находится под дулом пистолета, вы держитесь очень спокойно, – заметил я.

– Я прожил уже немало и прожил хорошо, – сказал он. – А вы еще сравнительно молоды. У вас наверняка есть много причин, по которым вы должны хотеть жить. Вы женаты?

– Это вопрос очень благочестивого человека. Что, если я скажу, что мне нравится жить во грехе?

– Правда? Что ж, если вы поведете себя правильно, не исключено, что радости плоти еще будут вам доступны.

– Это было бы неплохо, – мечтательно вздохнул я. – Благодарю, но проблема в том, что плотские удовольствия рано или поздно приедаются. К тому же с возрастом на эти вещи начинаешь смотреть иначе. В какой-то момент к человеку приходит осознание того, что главное в жизни – не ублажать свою плоть, а думать о душе. А там недалеко и до угрызений совести по поводу того, что жизнь была прожита не так.

– Вы просто не знаете, что такое настоящие радости плоти.

– То же самое мне сказала однажды в Бангкоке профессиональная тайская массажистка.

– Вы не русский.

– Почему вы так решили? Я говорю с акцентом?

– Ни один русский не совершил бы ничего подобного.

– Вы невысокого мнения о своих соотечественниках.

– Вы меня не поняли. Вы не производите впечатления человека, который решился на подобный самоубийственный поступок, потому что ему нечего терять. Но вы непохожи и на человека, который сделал это ради служения какой-то идее. Ваши мотивы мне непонятны…

– И все-таки – почему вы подумали, что я иностранец?

Мой собеседник пожал плечами.

– Считайте, что сработал инстинкт, – сказал он. – И все же вы выглядите как человек, который не пошел бы на подобное безумство, не имея на это серьезных причин. Неужели у вас не было другого пути?

– Подходящего для меня – не было, – ответил я.

Нашу беседу прервал стук в дверь.

– Войдите! – выкрикнул командир.

Вошедший, шагая через порог, бросил через плечо кому-то в коридоре, заканчивая начатую фразу:

– …сейчас слишком занят, так что это невозможно.

Оказавшись в кабинете, человек посмотрел на командира, затем перевел взгляд на меня и улыбнулся.

– Бог ты мой, – медленно и раздельно произнес он. – Не ожидал увидеть вас здесь.

Глава 44

Много жизней назад, в то самое лето, когда мы с Винсентом Ранкисом начали всерьез прощупывать друг друга, но еще до той холодной ночи, когда он, узнав о том, что я являюсь одним из членов клуба «Хронос», наставил мне синяков и шишек, мы с ним плыли в плоскодонке вниз по течению реки Кэм, отталкиваясь от дна шестами.

Мне никогда не нравился такой способ передвижения по воде. Тем не менее он пользовался популярностью в Кембриджском университете, и студенты, а порой и преподаватели, отправляясь на прогулки, нередко использовали именно его. Для студентов подобные поездки считались прошедшими даром, если все обходилось без столкновения с каким-нибудь мостом, посадки лодки на мель, уроненного в воду шеста и хотя бы одного случая падения за борт. Возможно, именно поэтому я с предубеждением относился и к венецианским гондолам, которые казались мне на редкость ненадежными и, на мой взгляд, являлись не столько плавсредством, сколько специальным оборудованием для выкачивания денег из доверчивых туристов.

– Это ваша проблема, Гарри, – сказал Винсент. – Вы никогда не понимали, как можно делать что-то не сразу, а постепенно, по частям.

Я недовольно ворчал всю дорогу, пока мы шли к берегу реки и потом садились в плоскодонку, пока пробирались сквозь скопление других лодок и даже когда Винсент открыл свою походную плетеную корзинку и достал оттуда фляжки с джин-тоником и бутерброды с огурцами, нарезанными аккуратными кружочками.

– Бутерброды с огурцами необходимы нам, чтобы удачно сыграть отведенные нам роли.

– И что же это за роли? – мрачно поинтересовался я.

– Мы с вами являемся живым олицетворением верности теории, согласно которой интеллект и стремление к целесообразности – всего лишь рабы общепринятой модели поведения и приятного, расслабляющего действия солнечных лучей. Мы-то с вами знаем, Гарри, что то, чем мы сейчас занимаемся, – очень странное времяпрепровождение для серьезного студента, а тем более для преподавателя. Но тем не менее мы здесь, – сказал Винсент и погрузил в воду шест.

Остальные участники прогулки захихикали.

Мне не слишком понравились две девушки, которых Винсент решил захватить с собой. Я познакомился с ними только на берегу, раньше их не видел, и потому их присутствие лишь ухудшило мое и без того не лучшее настроение. Одну из них звали Летисия, другая была француженкой – ее имени я попросту не запомнил и вообще различал девиц с большим трудом. Обе наши спутницы были одеты в весьма целомудренные летние платья, их волосы были аккуратно причесаны и заправлены за уши, как у пай-девочек. Тем не менее они, конечно же, прекрасно понимали, что отправиться в летний день на лодочную прогулку с двумя мужчинами – это поступок, который их мамы наверняка бы не одобрили.

– Отец Летисии вроде как биохимик, – шепнул мне на ухо Винсент, – а за француженкой ухлестывает Хью, совершенно отвратительный парень. Но сегодня он играет в теннис. Когда дойдет до дела, Гарри, либо вам, либо мне придется поцеловать француженку в губы, причем так, чтобы Хью это заметил. Момент нужно выбрать со всей тщательностью – в противном случае придется пройти через это второй раз. Нужно, чтобы он увидел, что девушка, за которой он пытается ухаживать, целуется с кем-то другим.

Я отказался взять на себя эту тяжкую обязанность под тем предлогом, что если меня, преподавателя, увидят в лодке с учащимися, это само по себе будет не очень хорошо, а если я при этом еще и буду целоваться с одной из студенток, то это тем более ни в какие ворота не лезет. Винсент в ответ с показным смирением глубоко вздохнул. Когда мы проплывали мимо кортов, он реализовал свой план. Заставив меня и Летисию с помощью шестов удерживать лодку на месте, он принялся обниматься и целоваться со второй девицей. Эта возня привлекла внимание всех, кто находился на берегу. Вряд ли среди них нашелся хоть один человек, который не увидел, как весьма упитанный Винсент страстно прижимает к себе и лобзает стройную француженку.

К моему собственному удивлению, к тому моменту, когда я снова направил плоскодонку по течению и вытер слегка дрожащие руки о штаны, я хохотал во все горло. Ситуация была такова, что я просто не мог больше стоять с мрачным лицом и делать вид, что ненавижу все человечество. Весь мир для меня разом переменился, словно после долгого дождя из-за туч вышло солнце. Даже бутерброды с огурцами, тонкие и безвкусные, показались мне кулинарным шедевром. Дошло до того, что я забеспокоился, как бы Летисия не обиделась на меня за то, что я не последовал примеру Винсента и не попытался обнять и поцеловать ее, хотя она достаточно ясно дала понять, что ничуть против этого не возражала. Неприятность, однако, пришла не с той стороны, откуда я ее ждал: из-за того, что я, стараясь вести себя корректно, воздержался от объятий и поцелуев, в университетском городке пошли слухи, что я гомосексуалист и мои теплые отношения с Винсентом вызваны отнюдь не тем, что мне просто интересно общаться с умным студентом.

– Хорошо, что люди думают, будто хоть кому-то интересно мое тело, – заявил Винсент, когда слухи дошли до него. – Вы не представляете, как трудно в наши дни соблазнять девушек одним только интеллектом и деликатностью.

Почему я не почувствовал это сразу? Почему не понял, кто такой Винсент? Он был новатором. У него был могучий интеллект. Он мыслил нестандартно, странно и порой даже абсурдно.

Как-то раз вечером мы с ним сидели у меня и, приканчивая бутылку джина, в который уже раз обсуждали его дипломную работу.

– Не знаю, не знаю, Гарри, – сказал он. – Мне кажется, что содержание моего диплома не имеет никакого значения.

Никакого значения? Странно, подумал я. Движение звезд, движение атомов – и все это не имеет значения?

– Да-да-да, – подтвердил Винсент и хлопнул в ладоши. – Конечно, это все немаловажно. Но что такое десять тысяч слов дипломной работы? Ровным счетом ничего, верно? А мне еще и предлагают не пытаться охватить все сразу, а сконцентрироваться на какой-нибудь одной проблеме. Как будто можно понять структуру солнца, не понимая природы и особенностей поведения атома! Мы часто говорим о глобальной теории, которая объяснила бы все сущее. Но она не может быть сформулирована в течение пяти минут, по щелчку пальцев! Мы не дождемся появления второго Эйнштейна, который в один прекрасный день проснется и скажет: «Вот оно! Я все понял!» Нет, это невозможно. Это будет долгий путь. Да и невозможно создать одну глобальную теорию, которая объяснила бы все на свете. Это же чепуха.

– Чепуха?

– Цитируя доктора Джонсона, могу уточнить: чепуха всмятку.

Кажется, тогда я сказал Винсенту, что ему лучше сосредоточиться на том, чтобы успешно окончить университет, а уж потом заниматься вопросами происхождения Вселенной.

В ответ он, сложив губы трубочкой, сделал резкий выдох, издав смачный звук, выражающий презрение.

– Вот в этом-то и состоит проблема с вами, преподавателями, – заявил Винсент.

Глава 45

– Бог ты мой, – сказал он. – Не ожидал увидеть вас здесь.

Он был всего на несколько лет старше, чем тогда, когда я видел его в последний раз, – молодой человек со все еще свежим лицом, лишь недавно преодолевший тридцатилетний рубеж. На нем были серые брюки от костюма и начищенные до блеска коричневые туфли. Чересчур просторная зеленоватая гимнастерка плохо сочеталась с ними, но в то же время придавала ему вполне советский вид. Он отрастил не слишком густую кудрявую бородку – вероятно, для того, чтобы казаться старше. Его фамилия была Карпенко, хотя я знал его как Винсента Ранкиса. Следом за ним в комнату вошли двое вооруженных охранников, держа автоматы наготове. Они тут же приказали мне лечь на пол и сцепить руки на затылке, но он одним мановением руки заставил их замолчать и вытянуться в струнку.

– Все в порядке, – сказал человек по фамилии Карпенко. – Я сам этим займусь.

Да, передо мной стоял Винсент Ранкис, которого я знал когда-то как британца, студента Кембриджского университета. Теперь он говорил на безупречном русском. По тому, как он смотрел на меня, нетрудно было догадаться, что он меня помнит. В тот вечер, когда он напал на меня в Кембридже, он не вернулся в свою комнату в общежитии. Я сделал все возможное для того, чтобы его разыскать, но мои попытки оказались безрезультатными.

На какое-то время я лишился дара речи. Все приготовленные мной вопросы при виде Винсента вылетели у меня из головы. Он же сверкнул улыбкой, а затем, глядя на командира объекта, поинтересовался:

– Вы можете на какое-то время оставить нас наедине, товарищ?

Командир посмотрел на меня, встал и направился к двери. Прежде чем шагнуть за порог, он тихо, но вполне различимо сказал на ухо Винсенту:

– Он вооружен.

– Ничего страшного, – ответил Винсент. – Я справлюсь.

Кивком он отпустил охранников и, обойдя командирский стол, уверенно уселся в большое кресло. Затем закинул ногу на ногу, уперся локтем в колено и, обхватив подбородок ладонью, уставился на меня.

– Привет, Гарри, – сказал он после долгой паузы.

– Привет, Винсент.

– Я полагаю, ваше появление здесь связано с Даниэлем фон Тилем?

– Он указал мне дорогу.

– У него было гипертрофированное самомнение. И ужасно неприятная привычка рассказывать всем и каждому о собственной гениальности. Я надеялся, что он поможет мне решить кое-какие вопросы, но в конце концов пришлось его отпустить. Однако этот мелкий пакостник оказался достаточно умен, чтобы запомнить кое-что из технической спецификации. Его следовало прикончить много месяцев назад. А сюда вы, по-видимому, попали благодаря профессору Гулакову. Кстати, он вам понравился?

– Чрезвычайно.

– Боюсь, его отправили в лагеря на перевоспитание.

– Жаль это слышать. Но у вас тут, как я вижу, делаются весьма серьезные дела. Вероятно, вам пришлось прикончить многих, чтобы не допустить утечки информации?

Винсент хмыкнул:

– Вы ведь знаете, как это бывает, Гарри. Нельзя вбрасывать в мир слишком много новых технологий за короткое время, если нет возможности контролировать последствия. Всегда существует риск привлечь внимание – вы как член клуба «Хронос» должны это знать. Кстати, о клубе… Должен ли я ожидать, что здесь следом за вами вот-вот высадится целый десант?

– Членам клуба известно о моих подозрениях, и если я исчезну, они продолжат расследование.

Винсент издал стон и с раздраженным видом поднял глаза к потолку.

– Господи, если бы вы знали, как это скучно, Гарри. Люди не понимают, насколько велика в Советском Союзе степень бюрократизации на уровне среднего звена. Конечно, если вы генеральный секретарь, ваши указания выполняются быстро и беспрекословно. Но если речь идет о руководителях уровнем хотя бы чуть ниже члена Политбюро, для того чтобы начать какой-то проект, или закрыть его, или, скажем, перебазировать какое-нибудь учреждение в другое место, требуется столько согласований, столько бумаг!

– С точки зрения безопасности и конфиденциальности это не очень-то разумно, – заметил я.

– Политика. Каждый пытается добыть компрометирующий материал на всех остальных. Откровенно говоря, я бы не стал перебрасывать объект в другое место, но… Как вы думаете, если вы исчезнете, клуб найдет вас?

– Вероятно, – ответил я, пожав плечами. – А что, это уже вопрос решенный? Я исчезну?

– Не знаю, Гарри, – задумчиво сказал мой собеседник. – А вы что думаете по этому поводу?

Наши взгляды впервые встретились, и я понял, что передо мной вовсе не студент, не тот молодой человек, который целовался в лодке с девушкой на глазах целой толпы, чтобы досадить сопернику, а старый человек, вынужденный жить в молодом теле. Я достал из кармана пистолет и положил руку с оружием себе на колени, держа палец на спусковом крючке. При этом движении взгляд Винсента на мгновение метнулся вниз, после чего он снова устремил его на меня.

– Это ведь не для того, чтобы стрелять в меня, я надеюсь? – осведомился он.

– Это на случай, если у меня возникнут осложнения с возвращением обратно и представлением доклада.

– Ну да. Пустите пулю себе в голову – и дело с концом. Вы решительный человек. Но о чем, собственно, вы собираетесь докладывать?

Я вздохнул:

– Если я попрошу вас рассказать мне, что здесь происходит, это не будет невежливо?

– Вовсе нет, Гарри. Более того, я надеюсь, что, узнав все, вы, возможно, даже присоединитесь к нам.

Мой собеседник встал и жестом поманил меня к двери.

– Ну что, пойдемте? – сказал он.

Глава 46

Мой отец.

Я думаю о моем отце.

Точнее, об обоих моих отцах.

О Патрике Огасте, молча сидящем рядом со мной у очага и ловко чистящем яблоко – так, что кожура снимается одним лоскутком, ни разу не порвавшись.

О Рори Халне, старом человеке с большой опухолью на левой ноге, который в 1952 году в одной из моих жизней отправил мне письмо, в котором сообщал, что проводит отпуск на Холи-Айлэнде, и спрашивал, не присоединюсь ли я к нему. Я в то время был профессором математики. Моя жена Элизабет – экспертом по английской литературе. Лиззи очень хотела иметь детей и винила себя в том, что у нас их не было. Я любил ее – она была доброй женщиной и хорошим товарищем. Я оставался с ней до самой ее смерти в 1973 году после серии инсультов, которые привели к параличу левой части ее тела, и в моих следующих жизнях не пытался ее разыскивать.

«Я буду на Холи-Айлэнде, – говорилось в письме Рори. – Может быть, вы присоединитесь ко мне?»

– Кто такой этот мистер Халн? – поинтересовалась Лиззи.

– Он был хозяином дома, в котором я вырос.

– Вы с ним были близкими людьми?

– Нет. Не в этой жизни.

– Тогда с какой стати он хочет с тобой встретиться?

– Я не знаю.

– Ты поедешь?

– Может быть. Ему, должно быть, недолго осталось жить.

– Гарри, – возмутилась моя жена, – нельзя так говорить.

Поездка в Алнмут на поезде заняла семь часов. Мы сделали остановку в Ньюкасле – там машинист воспользовался свои законным правом на передышку. Когда он снял форменную фуражку, на его слегка закопченном лбу стала отчетливо видна красная полоса. Защитные очки оставили вокруг глаз багровые круги, похожие на гангстерскую маску. Какой-то ребенок, сидящий на коленях у матери, радостно помахал мне рукой с противоположной платформы. Я в ответ сделал то же самое и вскоре пожалел об этом – малыш, глядя на меня, бодро размахивал ручонками все пятнадцать минут, в течение которых наш поезд стоял, и мне волей-неволей приходилось то и дело отвечать на его приветствия. Когда поезд наконец тронулся, моя рука ощутимо ныла, лицевые мышцы от принужденной улыбки сводило судорогой, а в душе поселилось ощущение, что моя поездка – ужасная ошибка. Я быстро просмотрел газету, но поскольку мне уже доводилось читать ее несколько жизней назад, она не вызвала у меня ничего, кроме раздражения. Кроссворд на последней странице тоже меня разочаровал – я ответил почти на все вопросы еще три жизни назад, когда работал в Министерстве иностранных дел.

Поезд прибыл к месту назначения во время прилива, и Холи-Айлэнд в тумане почти не был виден. Я нанял старого лодочника, чтобы он перевез меня на другой берег пролива. На дне его лодки валялись пустые крабовые панцири. За все то время, что мы пересекали водную гладь, он не произнес ни слова. Когда мы добрались до противоположного берега, туман сгустился еще больше, и я лишь с огромным трудом различил несколько белых домиков, стоявших неподалеку от воды. Сквозь влажную серую пелену до меня донеслось жалобное блеяние овец. Остров еще не стал объектом массового туризма. Местное население в основном зарабатывало на жизнь продажей домашней ветчины и сделанных вручную свечей. Холи-Айлэнд был известен как место, куда люди отправлялись на склоне лет, чтобы в уединении поразмыслить о прожитой жизни и, возможно, умереть под сенью старинных кельтских крестов. Разыскать моего отца оказалось легко – приезжих на острове было немного. Мне сказали, что он живет в коттедже, принадлежащем некоей миссис Мэйсон, в комнате на втором этаже. Хозяйка коттеджа, жизнерадостная краснолицая женщина, способная двумя пальцами без труда свернуть шею курице и понятия не имевшая о существовании Национальной системы здравоохранения, встретила меня весьма приветливо.

– Вы, должно быть, к мистеру Халну? – спросила она с улыбкой. – Сейчас я принесу вам чаю.

Я поднялся по крутой лестнице, едва не ударившись головой о балку, и, открыв деревянную дверь с черным металлическим засовом, шагнул в комнату, в которой горел камин. На стенах висело несколько довольно бездарно написанных картин, изображавших море во время штиля. В углу стояла кровать, рассчитанная на одного человека, а у камина – кресло-качалка. В нем полулежал не кто иной, как Рори Эдмонд Халн собственной персоной. Было видно, что, как я и предполагал, жить ему осталось недолго. Взглянув на его желтые слоящиеся ногти и куриную шею, на которой слабо пульсировали вздувшиеся синие вены, я понял, что ему нужны только обезболивающие лекарства и средство для облегчения души. Мне не составило труда догадаться, какая роль была уготована мне.

Присев на край кровати, я поставил сумку на пол. Отец с трудом приподнял тяжелые веки и посмотрел на меня.

– Здравствуйте, мистер Халн, – сказал я.

Когда я видел его в последний раз? Кажется, в текущей жизни это было 25 мая 1925 года, в тот самый теплый весенний день, когда я полностью восстановил в памяти все, что со мной происходило раньше, и твердой рукой написал адресованное в клуб «Хронос» письмо, в котором просил забрать меня из моего скучного детства. Черити Хэйзелмер, неформальный лидер клуба, отреагировала на мое послание очень быстро, сообщив Патрику и Харриет о том, что некий богатый благотворитель намерен оплатить обучение в школе группы детей из малообеспеченных семей и что мое имя включено в список. Радость, с которой я воспринял эту новость, избавила приемных родителей от угрызений совести по поводу того, что они перепоручили заботу обо мне кому-то другому. Я пообещал писать им как можно чаще, хотя оба они с трудом читали по слогам. Они набили мой чемодан поношенной одеждой и усадили в двуколку, которая должна была отвезти меня на станцию. Рори Халн наблюдал за моим отъездом молча, стоя в дверях своего дома. В некоторых из моих жизней он в аналогичной ситуации подходил ко мне, пожимал мне руку и выражал надежду, что я стану умным и храбрым молодым человеком. Однако на сей раз этого не произошло. Я так и не смог понять, что вызвало подобное изменение в его поведении.

Все это было около тридцати лет тому назад. В тех двух случаях, когда я приезжал в дом приемных родителей – в первый раз для того, чтобы поприсутствовать на похоронах Харриет, во второй – чтобы в тягостном молчании провести Рождество с Патриком, – отца я не видел. Он уезжал куда-то то ли по делам, то ли на отдых. И вот теперь он, бессильный, умирающий, сидел передо мной в кресле в чужом коттедже на Холи-Айлэнде – жалкая человеческая развалина.

– Кто вы? – едва слышно пробормотал он непривычно тонким, срывающимся голосом. – Что вам нужно?

– Меня зовут Гарри, сэр, – сказал я и с удивлением услышал в собственном голосе нотки почтения. – Гарри Огаст.

– Гарри? Я послал тебе письмо.

– Поэтому я здесь.

– Не думал, что ты приедешь.

– Что ж… я все-таки решил воспользоваться вашим приглашением.

Я прожил на свете сотни лет. Почему же в присутствии этого человека я снова почувствовал себя ребенком, боязливо прячущим глаза?

– У тебя все хорошо, Гарри? – спросил отец после паузы, которая показалась мне нестерпимо долгой. – Ты богат?

– Я в полном порядке, – сдержанно ответил я. – Преподаю математику.

– Математику? Почему математику?

– Потому что мне это нравится. Это очень… увлекательный предмет.

– У тебя есть… дети?

– Нет. Детей у меня нет.

Отец крякнул – как мне показалось, с оттенком удовлетворения – и ткнул тощим пальцем в сторону очага, давая понять, чтобы я подбросил в камин свежее полено. Я выполнил его просьбу и, присев на корточки у огня, пошевелил кочергой обуглившиеся головешки. Когда я выпрямился, он внимательно посмотрел на меня, и я понял, что хотя тело его уже почти угасло, мозг все еще жив. Ухватив за руку, он заглянул мне прямо в глаза.

– У тебя есть деньги? – снова поинтересовался он. – Ты достаточно богат?

– Я же сказал вам, мистер Халн, я преподаю…

– Я слышал, что ты разбогател. Мои сестры… дом… – Лицо отца исказила гримаса боли, а его кисть, сжимавшая мое запястье, разжалась. – У меня скоро ничего не останется.

Я осторожно присел на краешек кровати.

– Вам нужны деньги взаймы, мистер Халн? – медленно проговорил я, стараясь сдержать гнев. Неужели через двадцать семь лет после того, как мы расстались, человек, не признавший меня одним из своих наследников, пригласил меня на Холи-Айлэнд только для того, чтобы я выступил в роли кредитора?

– Великая депрессия… – пробормотал отец. – Война… Новое правительство… Времена изменились. Констанс умерла, Виктория тоже. Александре приходится работать в магазине, где торгуют чем попало. Титул унаследует Клемент, но он пьет как сапожник. Все, все пропало. Мы продали половину земли, чтобы выплатить долги по закладной за дом. Долги, а не саму закладную! Теперь дом отберут и продадут с молотка. И ничего не останется. Ничего.

Я закинул ногу на ногу, сложил руки на груди, сдерживая захлестнувшую меня волну враждебности, и спросил:

– Вы хотите сказать мне что-то важное, мистер Халн?

– Тебе ведь всегда нравилась Александра, верно? Ты ведь помнишь, она была добра к тебе, когда ты был ребенком.

– Может, она и была добра ко мне, – с горечью произнес я. – Да только мне это не всегда было заметно.

– Клемент – отвратительный тип. Ты знаешь, что у него было три жены? Он хочет распродать все имущество и уехать в Калифорнию.

– Мистер Халн, – сказал я, повысив голос. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Я увидел, как в глазах отца, полуприкрытых набрякшими веками, заблестели слезы.

– Ты не должен допустить, чтобы все это умерло, – прошептал он и всхлипнул. – Это ведь и твое прошлое, твое детство, Гарри, – дом, земля. Ты ведь это понимаешь, правда? Я уверен, что ты тоже не хочешь, чтобы все это исчезло.

– Мне очень жаль вас, мистер Халн, – сказал я. – И Александру тоже. Она действительно всегда была доброй женщиной. Но Клемент всегда был мерзавцем, даже в детском возрасте, а ваш дом всегда казался мне каким-то чудовищем, каменным монстром, витриной вашего тщеславия. В нем творились страшные вещи. Констанс была злобной, деспотичной особой, которую всегда интересовала не правда, а то, что она считала правдой. Виктория была наркоманкой. А Лидия – невинной жертвой, над которой вы издевались…

– Да как ты смеешь! – Рори Халн забился в кресле-качалке, словно собирался встать и наброситься на меня, но, разумеется, у него не хватило сил, чтобы подняться, и он остался полулежать, дрожа всем телом. По его щекам вовсю катились слезы. – Как у тебя язык повернулся сказать такое! Ты не смеешь говорить о них так… Ты уехал из дома в раннем детстве. Ты бросил нас и ни разу не оглянулся назад. Как же ты можешь…

– Скажите, – перебил его я, – когда вы насиловали мою мать, она кричала?

Мои слова пригвоздили его к креслу, словно булавка бабочку к картонке коллекционера. Но я решил, что этого мало:

– Однажды я встретил женщину по имени Пруденс Крэннич. Ей довелось принимать роды в первый день нового года в женском туалете на станции Берика-на-Твиде. Во время родов мать ребенка умерла, но я нашел ее родных и поговорил с ее матерью – моей бабкой. Она рассказала мне историю Лизы Ледмилл, которая уехала из дома в поисках счастья и умерла среди чужих людей. Холод – враг тех, у кого сильное кровотечение: он снижает свертываемость и увеличивает риск смерти от кровопотери. Возможно, если бы я родился летом, моя мать осталась бы жива. Конечно, только вы и сама Лиза могли бы сказать, совершили ли вы насилие по отношению к ней. Но она была молодой одинокой женщиной, которая жила в доме своего работодателя и зависела от него. А ее работодатель, крупный, сильный мужчина, был уверен, что его жена ему изменила, и потому, вероятно, находился в психологически надломленном состоянии. Вероятно, вы схватили ее за руку и поцеловали в губы – грубо, бесцеремонно. Наверное, она испугалась и растерялась. Вы пригрозили, что уволите ее. Она стала умолять вас ее не трогать. А вы скорее всего заявили, что будет лучше, если она не станет поднимать шум, потому что в противном случае будет вышвырнута на улицу без всяких рекомендаций и – хуже того – с клеймом шлюхи. Я полагаю, вы убедили себя в том, что если она не кричит, значит, это не изнасилование. Скажите, она кричала, когда вы повалили ее на пол? Кричала или нет?

Костяшки пальцев моего отца, вцепившихся в подлокотники кресла-качалки, побелели от напряжения. Тело его по-прежнему била дрожь – но теперь, как я понял, уже не от гнева.

– Было время, – снова заговорил я, – когда мне хотелось узнать вас получше. Как-то я написал вам несколько писем, в которых рассказал об ужасах, которые мне довелось видеть, о грехах, которые я совершил, и о том, что испытываю сильную душевную боль. Вы мне были нужны. Я надеялся, что хотя вы были практически незнакомым мне человеком, голос крови заявит о себе и вы поймете меня и не станете осуждать. Тогда я все еще видел в вас отца. Вы ответили мне. Это был ответ солдата солдату. Теперь-то я понимаю, что никогда не был для вас сыном. Разве что наследником, причем незаконнорожденным, то есть живым напоминанием о совершенном вами грехе. Но не сыном. Думаю, вы вообще никогда не испытывали отцовских чувств.

Я встал, взял с пола сумку и направился к двери. Затем остановился и сказал:

– На какой-то момент мне показалось, что вы хотите предложить мне как вашему кровному родственнику унаследовать дом – ваше, так сказать, семейное гнездо. Может, подумал я, вы решили, что у меня больше теплых чувств по отношению к этому месту, чем у Клемента. А может, вы надеялись, что я приду в такой восторг от вашего подарка, что превращу усадьбу в своеобразный памятник вам. Ну так вот что я вам скажу. Если бы вы подарили мне дом и всю землю вместе с домом Патрика и Харриет, в котором я вырос, я бы все разрушил, все до основания. Камня на камне бы ни от чего не оставил. А потом построил бы на этом месте какой-нибудь роскошный пансионат для банкиров и их отпрысков. Или казино. Или просто оставил бы землю пустовать – пусть зарастает бурьяном.

Я повернулся и направился к выходу.

Когда я был уже у двери, отец окликнул меня.

– Гарри! Ты не можешь… Это твое прошлое, Гарри. Твое прошлое.

Я, не оглядываясь, шагнул за порог.



Двумя жизнями позже я стал владельцем усадьбы Халнов. Человек, который поспособствовал этому, присутствовал, как и я, на похоронах Констанс, моей бабки. Это была моя тетка Александра. До этого мне ни разу не доводилось бывать на похоронах Констанс – я просто никогда не испытывал никакого желания проводить ее в последний путь. Однако в тот раз все сложилось не так, как обычно. Тетя Александра, которая всегда, во всех моих жизнях, спасала меня, настояв, чтобы меня оставили жить поблизости, на земле, принадлежащей Халнам, поговорила со мной немного, когда мы стояли у могилы, и это несколько сблизило нас. Она была самым здравомыслящим из членов семьи и понимала, куда дует ветер. Я так и не узнал, что именно она сказала моему отцу, но за три месяца до смерти он изменил свое завещание, и дом и усадьба достались мне. Я решил ничего не ремонтировать и не менять, оставил все как есть и основал в усадьбе благотворительное заведение – что-то вроде лечебницы для душевнобольных. Разумеется, после моей очередной смерти все вернулось на круги своя и всем в доме снова стала заправлять Констанс, но мне было приятно думать, что я все же сумел хотя бы на время внести в историю дома Халнов кое-какие изменения.

Глава 47

Мы с Винсентом шли по территории советской военной базы. Если бы мистер Халн мог видеть меня в этот момент, он бы, наверное, сильно удивился.

Винсент не стал отбирать у меня оружие. Собственно, что бы я выиграл, убив его? Если бы я застрелился сам, это также ничего бы мне не дало – мне всего лишь пришлось бы снова пройти через теперь уже порядком раздражавшую меня фазу взросления. При виде Винсента люди расступались, бросая на меня взгляды, в которых нетрудно было заметить недоумение. Однако никто не задал моему провожатому ни одного вопроса. Было видно, что этот молодой человек в поношенной гимнастерке и нелепых штатских брюках занимает на объекте руководящий пост. По мановению его руки открывалась любая дверь, а вооруженные охранники вытягивались в струнку.

– Это очень хорошо, что сюда прибыли именно вы, – сказал он, пока мы спускались в подземные помещения, где воздух был холодным и влажным. – Когда я понял, что изобретенная мною технология попала на рынок раньше положенного времени, я понадеялся, что члены клуба «Хронос», занятые бесконечными пьянками, не обратят на это внимания. Меня удивило, что мой прокол заметили, но я обрадовался, что это сделали вы, Гарри. Вас по-прежнему зовут Гарри?

Я пожал плечами:

– Это имя ничем не хуже любого другого. Ну а вы? Как получилось, что вы стали Виталием?

Мой собеседник тоже неопределенно шевельнул плечами.

– В течение нескольких жизней я пытался работать на американскую промышленность. Но в Америке практически невозможно сохранить какое-либо техническое новшество в секрете. Как только человек изобретает что-то стоящее, его тут же берут за горло либо алчные бизнесмены, либо типы из Госдепартамента и пентагоновские генералы – им, видите ли, надо знать, когда и в каком количестве новые устройства можно начать производить. Американцы – очень примитивные и прямолинейные люди. Советы, по крайней мере, умеют держать какие-то вещи в тайне и понимают, что такое режим секретности.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, а провода и кабели, опутывавшие стены, казались толще и многочисленнее.

– Как сложилась ваша жизнь после того, как мы с вами расстались? – поинтересовался мой спутник. – Вы получили должность заведующего кафедрой?

– Что? А, да, в конце концов мне это удалось. Правда, после того как вопрос решился в мою пользу, Фред Хойл пригрозил избить меня, как собаку.

– Боже мой, ну и нравы в академической среде.

– Откровенно говоря, в той моей жизни только вы и Хойл были на грани применения по отношению ко мне физического насилия. И, должен заметить, вы эту грань перешли.

– Вы слишком злопамятны, Гарри, – заметил Винсент. – Вот, держите. – Он вручил мне счетчик радиации – весьма примитивное устройство, которое лишь указывало, подвергся ли его владелец облучению, но не фиксировало полученную им дозу.

– Винсент, вы слишком утонченный человек, чтобы совершенствовать ядерное оружие русских, – пробормотал я. – Чем вы все-таки занимаетесь?

– Именно этим – совершенствую ядерное оружие русских, – ответил мой собеседник и потянул на себя бронированную дверь толщиной со стену средневекового замка. – Но я, будучи человеком осторожным, делаю это таким образом, что потенциал этого оружия не может быть использован в полной мере. К тому же на стадии производства в технологический процесс сознательно вносятся кое-какие мелкие ошибки и погрешности. Благодаря всему этому в готовом виде оно не содержит прорывных характеристик и не имеет качеств, которые сделали бы его опережающим свое время. Уверен, даже в клубе «Хронос» заметили некоторое замедление глобальной гонки вооружений.

– И никто не задает вам никаких вопросов?

– Как я уже сказал, – улыбнулся мой собеседник, – у Советов в этом плане очень правильная система.

Все это время чудовищная дверь продолжала открываться – медленно и плавно, со скоростью лениво ползущего по склону горы ледника. Наконец она распахнулась до конца, и Винсент шагнул через высокий порог в открывшееся перед нами помещение, где, казалось, сходились все кабели гигантского объекта. Внутри было значительно теплее, чем в коридорах, по которым мы перед этим так долго шли. Установленные на стенах вентиляторы, размерами не уступающие гребным винтам «Титаника», медленно вращались, жужжа и обдавая нас потоками взвихренного воздуха. В центре помещения стояло исполинское сооружение. Американцы наверняка постарались бы сделать так, чтобы оно выглядело эстетично. Русских же явно интересовало только одно – функциональность. Части устройства соединяли грубые сварные швы, торчащие наружу провода во многих местах стягивала белая клейкая лента, на которой ручкой были сделаны какие-то пометки. В помещении было темновато: количество осветительных приборов явно рассчитали таким образом, чтобы можно было работать без помех – и не более того. В тени колоссальной машины копошились мужчины и женщины с белыми повязками на рукавах.

– Ну что скажете? – спросил Винсент.

Чувствуя, как пистолет оттягивает мне карман, я осторожно ответил:

– Это зависит от того, что передо мной такое.

– Гарри, – усмехнулся Винсент, – вы меня разочаровываете.

Мне стало ясно: ему хочется, чтобы я сам догадался о назначении циклопического устройства.

– Ладно, – вздохнул я. – По-видимому, это полупроводниковый компьютер, который будет изобретен только лет через пятнадцать. Вон там я вижу блоки жидкостного охлаждения, которые, насколько я понимаю, тоже начнут применяться лишь лет через семнадцать. То, что у всех присутствующих имеются счетчики Гейгера, как и то, что стены этого помещения покрыты свинцовыми пластинами, – свидетельство того, что поблизости есть источник радиоактивного излучения. Но у вас ведь здесь нет ядерного реактора, поскольку поблизости нет воды в достаточном количестве, чтобы обеспечить охлаждение системы – если только ваш реактор в технологическом отношении не опережает время на добрых пятьдесят лет.

– Нет, никаких реакторов здесь нет, – подтвердил Винсент. – Но вы правы – источник радиации здесь в самом деле имеется.

– Большое количество проводов и кабелей, подведенных к машине и отходящих от нее, – продолжил я, – а также обилие всевозможных приборов и датчиков говорит о том, что этот монстр потребляет значительное количество энергии и информации. Все это наводит на мысль, что здесь мы видим не производственный процесс, а некий эксперимент, данные которого тщательно фиксируются. В общем, похоже, вы здесь исследуете некие субатомные процессы, используя технологии, опережающие свое время на десятки лет. Все это происходит на советской военной базе. А больше всего меня удивляет то, что вам, похоже, эта ситуация нравится.

Винсент в самом деле лучился от счастья и гордости, глядя на занимающую почти все громадное помещение ЭВМ.

– Конечно, мне это нравится, Гарри, – сказал он. – Благодаря информации, которую мы получаем от этой машины, мы можем изменить все.

– Все?

– Все, – подтвердил Винсент, и по его виду я понял, что он в самом деле так думает. – У вас нет желания помочь мне?

– Помочь?

– Да, помочь. Это означает произвести некие действия, противоположные значению глагола «мешать».

– Даже если бы то, чем вы занимаетесь, не входило в прямое противоречие с основным принципом клуба «Хронос», я, скажу вам откровенно, не понимаю, чем бы я мог вам помочь.

Винсент обнял меня одной рукой за плечи и крепко прижал к себе, словно закадычного друга, с которым давно не виделся. Я не мог поверить, что передо мной тот же самый человек, который когда-то целовался в лодке со студенткой-француженкой на глазах у целой толпы и избил меня, узнав о моей принадлежности к клану калачакра.

– Гарри, – твердо сказал Винсент, – что бы вы сказали, если бы я предложил вам создать квантовое зеркало?

Глава 48

– Итак, квантовое зеркало… – начал Винсент.

– Да бросьте! – перебил его я.

– Квантовое зеркало…

– Вздор.

– Да, я предлагаю создать квантовое зеркало! – выкрикнул Винсент, и я понял, что он, как не раз случалось с ним во время наших прежних бесед, пришел в сильное раздражение. – Вы можете хотя бы меня выслушать?

– Передайте мне еще одну порцию цыпленка и картофельного пюре – тогда я буду сидеть молча и изображать на лице выражение максимального интереса, которое доступно мне на данный момент, – заявил я.

Мой собеседник с готовностью вывалил мне на тарелку солидный кусок курицы и целую гору желтой картофельной массы.

– В теории квантовое зеркало – это устройство для максимально точного и полного экстраполирования материи.

– Когда вы говорите об экстраполировании…

– Может, вы все-таки помолчите хоть немного? Ешьте и слушайте.

– Я ем, – сказал я и подцепил на вилку комок пюре.

– Вспомните Дарвина. Он отправился на остров, полностью изолированный от всех континентов и других островов, и стал наблюдать за живущими там существами и их повадками. Люди видели их до него и после него, но для Дарвина они стали отправной точкой логической экстраполяции. Посмотрите, говорил он, как живые организмы приспосабливаются к условиям их обитания. Посмотрите на птицу, которая ныряет со скалы в воду, чтобы поймать добычу. Когда-то она была очень похожей на других птиц, живущих в другой местности. Но теперь по той простой причине, что ее добыча прячется в расселинах между камнями, она отрастила длинный клюв. Взгляните на червя, на насекомое, на краба, ползающего по дну у кромки океанского прибоя, и вы поймете, что…

– То, что общеизвестно, можете опустить, – пробурчал я.

– …из всего этого вытекает самая замечательная из теорий – теория эволюции. Вот что такое экстраполирование, Гарри. Оно позволяет, исходя из отдельных, на первый взгляд незначительных фактов делать серьезные обобщения. Мы как физики и материалисты…

– Я не физик. Вы так вообще еще студент, и я не понимаю, почему я должен выслушивать белиберду, которую вы несете.

– Так вот, будучи физиками, мы наблюдаем не за живыми организмами и их поведением. Объект нашего наблюдения другой – это атом. А что, если взглянуть на эту элементарную частицу по-дарвиновски? Отталкиваясь от факта существования протонов, нейтронов и электронов, мы можем сделать вывод о наличии силы, которая удерживает их вместе и которая, следовательно, должна связывать в единое целое и всю Вселенную, все, что в ней есть, в том числе пространство и время. Таким образом, атом – это нечто вроде зеркала, в котором отражается все сущее…

– Значит, вы предлагаете создать квантовое зеркало, – подытожил я, взмахнув вилкой. – Винсент, поймите, наука – это и есть то, что отражает все сущее.

– Не согласен. Отражение всего сущего – это то, к чему наука стремится, – возразил мой собеседник. – Но инструменты познания, доступные нам, ученым, ограниченны – наше зрение может воспринимать лишь трехмерные объекты, да и наш мозг недостаточно эффективен. Нам необходим совершенно новый, куда более эффективный инструмент для познания окружающей действительности и совершенно другой метод изучения материи. Возможно, если они у нас будут, нам откроются тайны Вселенной. Ну что вы по этому поводу думаете?

– Я по-прежнему полагаю, что все это чушь.

– Гарри…

– Нет, погодите, послушайте меня. Даже если оставить в стороне теоретические, сугубо научные сложности, финансовые затруднения и прочие помехи, я считаю то, о чем вы говорите, чепухой с чисто философской точки зрения. Полагаю, вы сейчас разозлитесь, потому что, по-вашему, философия не является наукой. Но я убежден, Винсент, что человечество попросту не способно проникнуть во все тайны Вселенной и понять ее происхождение и устройство.

– Прошу вас…

– Нет, подождите, не перебивайте меня! Я полагаю, что создание устройства, о котором вы говорите, – это совершенно бесперспективное дело. Вы надеетесь, что это устройство взорвет наши нынешние представления о Вселенной и поможет создать теорию, способную дать ответ на любой вопрос – начиная с вопроса о том, как возникла Вселенная, и заканчивая куда более сложным – почему она возникла. Это ваше магическое устройство – не что иное, как некое рукотворное божество. Вы хотите создать машину, которая сделает вас всемогущим, Винсент? Вы намерены стать Всевышним?

– Господи, речь не обо мне…

– Вы хотите знать все на свете?

– В этом состоит цель науки! Оружие – это только оружие. Оно не опасно само по себе – просто люди находят ему неправильное применение…

– Что ж, в таком случае желаю вам успеха. Попробуйте сделать человеческую расу всемогущей.

– И потом, Всевышний – это настолько зыбкая категория…

– Вы правы, – сказал я несколько резче, чем собирался. – Называйте это квантовым зеркалом – тогда никто не догадается о масштабах ваших амбиций.

– Вполне возможно, что вы правы, – сказал Винсент и пожал плечами. – Очень может быть, что Бог и был квантовым зеркалом.

Глава 49

– Вы можете дать мне какое-то время на размышления? – спросил я.

– Да, конечно, – рассеянно ответил Винсент.

– Вы не будете возражать, если пистолет останется при мне?

– Разумеется, нет. Надеюсь, и вы не будете против, если я какое-то время подержу вас в камере. Здесь кругом много очень чувствительного оборудования, и если вы, решив застрелиться, забрызгаете его кровью и мозговым веществом, это может помешать чистоте эксперимента.

– Это в самом деле было бы нежелательно, – согласился я. – Что ж, ведите.

Мне показали пару камер. Как я и предполагал, секретный объект, где проводились серьезные научные исследования, не мог не иметь подобных помещений. В камерах было холодно. Бетонные койки выступали прямо из стены. Винсент пообещал, что мне дадут одеяла, и вскоре я их в самом деле получил. Еще охранник принес мне миску горячего супа с пельменями и поставил ее на пол у двери, с опаской глядя на лежащий рядом со мной на койке пистолет. Я приветливо улыбнулся ему, но не произнес ни слова.

Квантовое зеркало. Значит, Винсент Ранкис, он же Виталий Карпенко, в самом деле пытался создать квантовое зеркало, которое должно было стать чем-то вроде инструкции, по которой создавалась Вселенная. Прибор, который мог бы дать возможность, отталкиваясь от факта существования атома, сделать глобальные выводы о происхождении и устройстве всего сущего. Объяснить, откуда взялось человечество, и понять смысл его существования. И даже ответить на вопрос, почему и зачем существуем мы, калачакра.

Я устроился поудобнее на жесткой койке и стал думать. О Кембридже и наших с Винсентом спорах за бутылкой джина или виски. Об Акинлей, втыкающей мне в вену иглу. О Ричарде Лисле, убитом мною выстрелом в грудь до того, как он совершил преступления, которые должен был совершить. О Лиззи, которую я любил, и о Дженни, которую любил тоже – так же сильно, так же искренне, но совершенно по-другому.

Я вспомнил, как ползал в ногах у Фирсона, как ко мне приходила Вирджиния, посоветовавшая мне вскрыть бедренную артерию, потому что кровь из нее бьет прямо-таки фонтаном. Вспомнил Рори Хална на похоронах моей бабки и то, как я посмотрел на отца, прежде чем уйти и оставить его умирать в коттедже на Холи-Айлэнде.

Чего же я хочу, к чему стремлюсь?

Мир рушится.

Она кричала?

Это твое прошлое, Гарри. Твое прошлое.

Вы бог, доктор Огаст? Вы единственный, чья жизнь имеет значение? Вы считаете, что если вы помните пережитую вами боль, то она сильнее и нестерпимее, чем боль других людей? Вы считаете, что только ваша жизнь важна?

Что ж, хорошо! Тогда сделайте человечество всемогущим!

Какова ваша цель?

Вы бог?



Я размышлял примерно сутки. Закончив, постучал в дверь камеры. Ее открыл тот же нервный охранник, который приносил мне еду. Он со страхом воззрился на пистолет, который я держал в руке.

– Привет, – сказал я. – Передайте Карпенко, что я согласен. Мой ответ – «да».

Глава 50

Однажды я встретил калачакра по имени Фидель Гусман. Это было в 1973 году, когда я отправился в Афганистан, чтобы посмотреть на гигантские статуи Будды прежде, чем талибы придут к власти и разрушат их. Я путешествовал с новозеландским паспортом – с ним передвигаться по миру легче, чем с другими, – и планировал за время поездки подтянуть свой пушту. Мне было пятьдесят пять лет, из которых я значительную часть провел в поисках выбитых на камнях посланий членов клуба «Хронос», живших до меня. Одно время для калачакра это было чем-то вроде модной игры – разыскивать шутливые загадки, например из 45 года нашей эры, и, разгадав их, выбивать на том же камне новые. В некоторых случаях участники забавы оставляли в качестве поощрения для будущих игроков где-нибудь неподалеку от каменной плиты с загадкой клады из материалов, не подверженных действию времени, например из золота. Самым роскошным призом, несомненно, стала исчезнувшая картина Леонардо да Винчи, которая была спрятана в запечатанном кувшине с вином под фундаментом часовни, построенной высоко в Альпах в честь святой Анжелики. Местонахождение картины было зашифровано в непристойных стихах. Увлеченный подобными ребусами, я много ездил по миру. Именно по этой причине я и оказался в Афганистане, надеясь обнаружить вблизи высеченных в скале скульптур что-нибудь интересное. Там-то жизнь и свела меня с Фиделем Гусманом.

Его появление было весьма эффектным. Огромный, с бычьей шеей, он сидел на крыше кабины одного из грузовиков, колонна которых, вздымая тучи песка и пыли, въехала в небольшое селение, где я находился. Жители поселка бросились врассыпную, решив, что к ним пожаловали бандиты. Собственно, так оно и было. Я не сделал ни малейшей попытки убежать или спрятаться – светлокожему, непохожему на окружающих людей представителю западной цивилизации с новозеландским паспортом укрыться где-либо было попросту невозможно. Привлекший мое внимание мужчина и его спутники, вооруженные автоматами Калашникова, с удивлением воззрились на меня.

– Эй ты, иди сюда! – крикнул мужчина на плохом урду и жестом приказал мне приблизиться к грузовику, который из-за воздействия палящего солнца давно приобрел неопределенный, белесый цвет. Перегревшийся мотор машины работал с перебоями, из-под капота поднимались струйки пара. Я подошел, пытаясь пересчитать людей, прервавших мое любование окрестностями, и определить их национальность и род занятий. Вывод напрашивался сам собой – передо мной скорее всего была банда наемников, занимавшихся какими-то темными делами. Одеты они были так, как одеваются подавляющее большинство афганцев. Однако у каждого из них была красная бандана, которую все носили на свой лад – одни на голове, другие вокруг шеи, третьи – повязав выше локтя.

– Я вижу, ты нездешний! – проревел мужчина, который явно был предводителем вооруженной группы. На его большом, круглом лице, заросшем густой черной бородой, вдруг появилась улыбка. – Кто ты такой? Ты из ЦРУ?

– Нет, я не из ЦРУ, – устало ответил я. – Я приехал посмотреть на статуи.

– Какие еще статуи?

– На статуи Будды в Бамианской долине, – сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали нотки презрения к человеку, демонстрирующему подобное невежество. – Они вырублены в скале.

– Понятно, – зычным басом протянул мужчина. – Я их видел. Ты правильно сделал, что приехал поглядеть на них сейчас – через двадцать лет их уже не будет.

В изумлении я сделал шаг назад и посмотрел на моего собеседника более внимательно. Он снова широко улыбнулся, приложил ладонь ко лбу и сказал:

– Что ж, рад встрече, если только ты не из ЦРУ. – Он соскочил на землю и зашагал прочь.

Я окликнул его, удивляясь собственной храбрости.

– Площадь Тяньаньмэнь, – сказал я.