Я до сих пор не знаю, выполнил ли доктор Абель мое требование.

Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь.

Первую дозу лекарства персонал приюта для душевнобольных постарался дать мне, не прибегая к открытому насилию. Ко мне прислали медсестру, Клару Уоткинс, которая, судя по всему, получала злобное удовольствие от своей работы. Она вошла ко мне с подносом, на котором лежали обычные таблетки и шприц.

– Ну вот, Гарри, – произнесла Клара, стараясь не смотреть мне в глаза. – Это вам поможет.

– Что это? – спросил я, зажав таблетки в ладони и глядя на шприц, хотя уже все понял.

– Это лекарство, – пропела медсестра с фальшивой улыбкой. – Вам ведь нравится принимать лекарства, не так ли?

Стоявший у дверей Билли-Урод сверлил меня взглядом, явно готовый в любой момент применить силу. Его присутствие подтверждало мои подозрения.

– Я требую, чтобы мне показали официальный бланк согласия на прием препарата, подписанный одним из моих ближайших родственников, – заявил я.

– Выпейте лекарство, – велела Клара, схватив меня за рукав.

Сделав резкое движение, я освободился.

– Я требую присутствия юриста, защищающего мои интересы, – заявил я.

– Гарри, это не тюрьма, – продолжая улыбаться, сказала Клара и многозначительно взглянула на Билли. – Здесь нет никаких адвокатов.

– У меня есть право знать мнение независимого эксперта.

– Доктор Абель желает вам только добра. В чем проблема? Ну же, Гарри, давайте…

После этих слов Клары Билли-Урод бросился вперед и крепко обхватил меня сзади. В ту минуту я в который уже раз пожалел о том, что, прожив двести с лишним лет, я не удосужился овладеть каким-нибудь из боевых искусств. Санитар Билли, как я уже говорил, в прошлом был уголовником и считал сумасшедший дом разновидностью тюрьмы – с той лишь разницей, что в заведении для душевнобольных он был не заключенным, а надзирателем. По часу в день он также выполнял функции садовника. Этот тип принимал стероиды, отчего его лоб над бровями постоянно блестел от пота. Полагаю, он постоянно ощущал сексуальную неудовлетворенность, которую пытался компенсировать более интенсивными тренировками и, само собой, увеличением дозы анаболиков. Мне трудно было судить о состоянии его половых желез, но его руки были толще моих бедер, а потому он, обхватив сзади мое туловище, без труда сдернул меня со стула, несмотря на мои бесполезные попытки лягаться.

– Нет, – взмолился я, – пожалуйста, не делайте этого, пожалуйста…

Клара цепко ухватила меня за руку, несколько раз шлепнула по ней ладонью, отчего кожа на моем локтевом сгибе моментально покраснела, и всадила в меня иглу, но в вену не попала. Я попытался пнуть ее, но Билли-Урод сдавил меня с такой силой, что мои глаза налились кровью, а сознание начало мутиться. Я почувствовал, как игла снова вошла в мое тело, но не ощутил, как ее вынули. Билли швырнул меня на пол.

– Какой же ты глупец, Гарри! – услышал я голос Клары. – Почему ты вечно сопротивляешься тому, что принесет тебе только пользу?

Мои мучители ушли, а я, встав на колени, стал ждать, что будет дальше. Мысль моя лихорадочно работала – я пытался сообразить, какое химическое вещество может стать антидотом, способным нейтрализовать яд, который распространялся по моей кровеносной системе. Однако я побывал врачом только в одной из моих жизней и не успел изучить препараты, применявшиеся в психиатрии. На четвереньках я подполз к кувшину и выпил всю содержавшуюся в нем воду, а затем лег на спину и постарался замедлить дыхание и пульс, пытаясь если не остановить, то хотя бы задержать распространение лекарства в моем организме. Мне вдруг пришло в голову, что я должен зафиксировать, какой эффект окажет на меня препарат, и запомнить соответствующие симптомы. Бросив взгляд на висящие на стене часы, я запомнил время. Через десять минут я почувствовал легкое головокружение, однако вскоре оно прошло. Через пятнадцать минут мне стало казаться, что кто-то отпилил мои ноги и теперь они находятся где-то на другом конце света и принадлежат кому-то другому. Однако при всем том мои нервные окончания сохранили чувствительность, и я продолжал ощущать мои нижние конечности.

Подошла Судорога и склонилась надо мной.

– Ты что это делаешь? – спросила она.

Я решил, что отвечать на ее вопрос необязательно, и промолчал. Изо рта у меня потекла слюна. Я чувствовал, как она холодит кожу на моей горящей щеке, и это было приятно.

– Что ты делаешь, что ты делаешь, что делаешь?! – заверещала Судорога.

Ухватив за плечо, она встряхнула меня и отошла, однако тело мое продолжало колебаться из стороны в сторону, и это ощущение показалось мне очень странным. Я понял, что обмочился, но это не вызвало у меня никаких отрицательных эмоций, как и текущая изо рта слюна. Неприятно мне стало позже, когда моча высохла и в ноздри ударила вонь.

В какой-то момент надо мной возник Билли-Урод. Мне показалось, что кто-то размозжил ему голову, раздавил, словно перезрелый помидор. Лицо его было залито кровью и вытекшим из расколотого черепа мозгом. Целыми оставались только глаза, нос и губы. Серо-белое мозговое вещество скопилось в углу рта санитара и капало на мое лицо. Я закричал, и крик рвался и рвался у меня из груди, пока Билли-Урод не схватил меня за горло и не принялся душить. Тогда я замолчал.

Разумеется, к этому моменту я перестал следить за временем, так что эксперимент, который я пытался провести, закончился неудачей.

Глава 8

Меня навестила Дженни.

К тому моменту, когда она вошла в палату, я уже был крепко привязан к кровати и получил мощную дозу седативного препарата.

Я хотел рассказать ей, что со мной делают, но не мог произнести ни слова.

Глядя на меня, Дженни заплакала. Она протерла влажной салфеткой мое лицо, взяла меня за руку, а слезы все лились и лились из ее глаз.

Я заметил, что она все еще носит обручальное кольцо.

Потом она встала и пошла к двери. У выхода ее остановил доктор Абель и сообщил ей, что он обеспокоен ухудшением моего состояния и намерен опробовать на мне новый препарат.

Я попытался окликнуть Дженни, но не смог издать ни звука.

Она вышла из палаты. Дверь захлопнулась, и я услышал, как в замке повернулся ключ.



Когда я пришел в себя, доктор Абель сидел рядом с кроватью, приставив к губам конец ручки.

– Расскажите-ка мне все еще раз, Гарри, – произнес он.

В голосе его прозвучали повелительные нотки, которые, как мне показалось, говорили о том, что его мысли заняты не только тем, какой препарат мне лучше ввести.

– Конец нефтяного эмбарго, – услышал я у себя над ухом чужой голос. – «Революция гвоздик» в Португалии, завершившаяся отстранением правительства от власти. Обнаружение Терракотовой армии в Китае. Индия создает свою атомную бомбу. Западная Германия выигрывает чемпионат мира по футболу.



Я увидел рядом с собой Билли-Урода. Его окружала какая-то оранжевая дымка.

– Ты не такой умный, как тебе кажется, – сказал он, и в ушах у меня зазвучало многоголосое эхо. – Ты не такой уж умный, не такой уж умный, не умный. Здесь самый умный я, самый умный я, умный я…

Санитар наклонился, собираясь плюнуть мне в лицо. Я вцепился зубами ему в нос, почувствовал, как под моими челюстями захрустели хрящи, и мне стало ужасно смешно.



До меня донесся чей-то незнакомый голос, который, как мне показалось, принадлежал образованному человеку, говорившему с легким американским акцентом.

– Нет-нет-нет, – говорил он. – Так не годится.

Глава 9

Дженни.

У нее был заметный акцент, характерный для уроженцев Глазго. Ее родители надеялись, что дочь избавится от него, получив хорошее образование, но эти расчеты не оправдались. Когда отец и мать Дженни в конце концов развелись и расстались раз и навсегда, ей было восемнадцать лет, и акцент чувствовался в ее речи так же ясно, как в детстве.

Я снова встретил ее в своей седьмой жизни.

Дело было на какой-то конференции в Эдинбурге. На визитке, прикрепленной к моему лацкану, было написано: «Профессор Г. Огаст, Университетский колледж, Лондон». У нее на такой же визитке значилось: «Доктор Дж. Монро, хирург». Я сидел позади нее, на три ряда дальше от кафедры, и, слушая невероятно скучную лекцию о взаимодействии ионов кальция в периферической нервной системе, с любопытством разглядывал ее шею и затылок. Лица ее я не видел и не мог быть уверен, что это именно Дженни, но что-то подсказывало мне, что я не ошибся. На последующей вечеринке участников конференции угостили напитками, а также пережаренными цыплятами с гарниром из картофельного пюре и разваренного гороха. На сцене приглашенный ансамбль играл музыку пятидесятых. Я выждал, пока двое ее спутников-мужчин, изрядно напившись, отправились танцевать, оставив Дженни за накрытым мятой скатертью и уставленным грязными тарелками столом, и подсел к ней.

– Гарри, – представился я и протянул руку.

– Профессор Огаст, – поправила меня Дженни, пожимая мои пальцы и глядя на лацкан моего пиджака.

– А вы, как я понимаю, доктор Монро. Мы с вами уже встречались.

– Вот как? Я что-то не припомню…

– Вы изучали медицину в Эдинбургском университете и в первый год обучения жили в маленьком домике в Стокбридже. Вместе с вами там обитали четверо юношей, которых вы держали в страхе. Вы подрабатывали, приглядывая за соседскими близнецами. А стать хирургом решили, увидев, как на операционном столе у человека остановилось сердце.

– Верно, – сказала Дженни и внимательно посмотрела на меня. – Но, простите, я по-прежнему не могу вас вспомнить.

– Ничего страшного, – ответил я. – Я был лишь одним из юношей, которые так вас боялись, что не решались с вами заговорить. Может быть, потанцуем?

– Что?

– Я предлагаю вам потанцевать.

– Я… Господи, вы что же, пытаетесь ухаживать за мной? Я правильно поняла?

– Я женат и счастлив в браке, – солгал я. – Моя семья живет в Лондоне, и у меня в отношении вас нет никаких грязных намерений. Просто я восхищаюсь вашей работой, и мне не нравится, когда женщина сидит одна. Танцуя, мы можем поговорить о современных технологиях или обсудить вопрос о том, насколько важную роль в формировании и развитии нейронных связей в детском и подростковом возрасте играет генетический фактор. Ну так что, пойдемте танцевать?

Дженни заколебалась. Она повертела сидящее у нее на пальце золотое обручальное кольцо с тремя бриллиантами, гораздо более броское, чем то, которое подарил ей когда-то я. Затем посмотрела в сторону танцпола и, убедившись, что на нем полно народу, встала.

– Ладно, – согласилась она. – Надеюсь, ваши биохимические верительные грамоты в полном порядке.



Во время танца я спросил, трудно ли быть одной из первых женщин-хирургов в Глазго. Дженни в ответ рассмеялась и сказала, что только идиоты судят о ней исключительно по ее принадлежности к прекрасному полу.

– Выгода моего положения, – заявила она, – состоит в том, что я могу одновременно быть и женщиной, и блестящим хирургом. А они всегда будут только идиотами.

Я поинтересовался, не чувствует ли она себя одинокой.

– Нет, – ответила Дженни, немного подумав. И это, похоже, была правда. Она рассказала, что в ее жизни были коллеги, которых она уважала, друзья, семья.

Выяснилось, что у нее двое детей.

Дженни всегда мечтала о детях.

Я спросил, может ли между нами завязаться роман.

Дженни поинтересовалась, в какой момент я перестал ее бояться и с какой стати так осмелел на танцплощадке.

Я сказал, что перестал испытывать страх перед ней много лет назад и знаю все ее секреты.

– Разве вы не слышали, как я сказала, что у меня есть друзья, коллеги, семья, дети?

Разумеется, я это слышал и теперь уговаривал себя отступиться, оставить Дженни в покое, не усложнять ей жизнь. Насколько же сильной была моя тяга к ней, если я, несмотря на все это, продолжал шептать ей в ухо ласковые, волнующие слова, не оставляя надежды соблазнить ее!

Я уговаривал ее убежать со мной всего на одну ночь, обещая, что это все изменит, все перевернет, что никто ее не осудит и что люди скоро обо всем забудут.

В какой-то момент мне показалось, что она готова сдаться. Но затем рядом возник ее муж, взял ее за руку, и волшебство закончилось. Дженни снова превратилась в разумную, довольную своей жизнью женщину, любящую супругу. И я понял, что ее заинтересовал не я, а возможность приключения.

Интересно, повел ли бы я себя иначе, если бы знал, что ждет Дженни Монро? Вероятно, нет. Впрочем, сейчас трудно утверждать что-либо определенно.

Глава 10

Но вернемся в приют для умалишенных.

Франклин Фирсон появился в моей четвертой жизни для того, чтобы избавить меня от прописанного мне комплекса сильнодействующих препаратов – не ради моего блага, а ради своего. Именно его голос я услышал над собой, лежа в полубессознательном состоянии на больничной койке. Он произнес: «Что вы давали этому типу? Вы сказали, что он более или менее вменяемый».

Именно его рука придерживала каталку, когда меня вывезли через главный вход больницы и запихнули в ожидавшую на улице машину «Скорой помощи» без опознавательных знаков.

Я отчетливо слышал стук его каблуков о мраморные ступени лестницы какого-то шикарного отеля, пустого по случаю межсезонья. В отеле меня положили на кровать, застеленную мягкой пуховой периной, накрыли бургундским одеялом и дали возможность прояснить рассудок с помощью простейшего способа – безудержной рвоты.

Резкий отказ от любых сильнодействующих препаратов вызывает неприятные ощущения. Когда же человек разом перестает принимать лекарства, применяющиеся в психиатрии, он испытывает такую боль, словно попал в ад. Мне хотелось умереть, но те, кто доставил меня в отель, крепко связали меня, чтобы не дать наложить на себя руки. Я понимал, что мне вот-вот придет конец, что я проклят и обречен, и хотел только одного – окончательно сойти с ума и стать настоящим душевнобольным. Даже сейчас – при том, что моя память хранит в своих глубинах множество событий, – я не могу вспомнить самое страшное из того, что происходило со мной в то время, а остальное запечатлелось в моем мозгу так, словно я был не я, а совершенно другой человек. Конечно же, я прекрасно понимаю, что в моем сознании есть нечто вроде тщательно огороженного колодца, к которому я стараюсь не приближаться и в черноту которого можно падать бесконечно. Говорят, что человеческий мозг не может хранить воспоминания о боли. Но от этого ничуть не легче, потому что, даже если мы не помним физические болевые ощущения, наш организм хранит воспоминания о том ужасе, которым сопровождается боль. Сейчас мне совсем не хочется умереть, но я точно знаю, что были моменты, когда я страстно желал собственной смерти.

Когда я пришел в себя, я сразу почувствовал себя выздоровевшим. Не было ни луча света в темноте, ни ощущения, будто я медленно всплываю от дна к поверхности. Я просто стал осознавать происходящее, словно человек, который долго спал и проснулся. Те, кто увез меня из больницы, привели меня в человеческий вид. На мне была чистая одежда, руки мои были свободны. Запястья и лодыжки, изувеченные кандалами, очистили от струпьев и запекшейся крови и надлежащим образом обработали и продезинфицировали. Мне разрешили самостоятельно есть, сначала в кровати, затем у окна – правда, и то и другое под наблюдением. Затем – также под контролем – спускаться по лестнице и гулять во внутреннем дворике, откуда были хорошо видны расположенные напротив площадка для игры в крокет и сад. При этом сопровождавший меня человек старался делать вид, что он не охранник, следящий за каждым моим движением, а просто мой приятель. Убрав все колющие и режущие предметы из моей комнаты и из ванной, мне позволили по-настоящему помыться. Я стоял под душем до тех пор, пока моя кожа, напитавшись влагой, не сморщилась, словно изюм, а бойлер наверху не начал дребезжать от перегрузки. Я обнаружил, что на лице у меня выросла неряшливая, всклокоченная борода. Присланный ко мне парикмахер при виде ее издал недовольное восклицание и тщательно побрил меня, после чего смазал мой подбородок итальянским кремом и громко произнес с той интонацией, с которой взрослые обычно обращаются к непослушным детям:

– Лицо – это ваше достояние! Берегите его!

За всем этим стоял Франклин Фирсон. Я вскоре догадался об этом, хотя сам он старался это не афишировать. Он сидел за одним из столиков неподалеку, когда я ел. Именно он оказался в конце коридора, когда я вышел из ванной, приняв душ. Он же, по всей видимости, наблюдал за мной из соседнего помещения через специальное зеркало, когда я находился в своей комнате. Как я понял, все мои действия фиксировались через то же зеркало еще и камерой наблюдения, которая тихо, но явственно жужжала, меняя фокус.

Однажды во время завтрака Фирсон подсел ко мне за стол и сказал:

– Теперь вы выглядите намного лучше.

Отпивая маленькими глотками чай (я пил маленькими глотками все, что мне предлагали, проверяя, не добавили ли мне в чашку или стакан какой-нибудь препарат), я ответил:

– Я и чувствую себя лучше. Благодарю вас.

– Возможно, вам будет приятно узнать, что доктора Абеля уволили.

Фирсон произнес эти слова небрежным тоном, с рассеянным видом созерцая кроссворд в лежащей у него на коленях газете. По этой причине до меня не сразу дошел смысл сказанной им фразы. Поэтому я чисто автоматически ответил:

– Спасибо.

– Мне вполне понятны его намерения, – продолжил Фирсон, – но методы, которые он использовал, ни в какие ворота не лезут. Вы хотите повидаться с женой?

Прежде чем ответить, я мысленно сосчитал до десяти, а затем сказал:

– Да. Очень хочу.

– Она очень расстроена. Ей неизвестно, где вы, она думает, что вы сбежали. Вы можете ей написать. Это ее успокоит.

– С удовольствием.

– Она получит финансовую компенсацию. Возможно, доктора Абеля будут судить – если будет подан иск.

– Я хочу повидать мою жену, – произнес я вместо ответа.

– Скоро это будет возможно. Мы постараемся отнять у вас как можно меньше времени.

– Кто вы?

Мой собеседник энергичным жестом швырнул газету на стол, словно с нетерпением ждал моего вопроса и наконец дождался.

– Меня зовут Франклин Фирсон, сэр, – представился он и протянул мне плоскую розовую ладонь. – Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор Огаст.

Я посмотрел на его руку, но не стал ее пожимать. Он резким движением согнул пальцы и отдернул ладонь с таким видом, словно и не помышлял о рукопожатии. Затем взял со стола газету и развернул ее на странице, повествующей о новостях внутри страны. Я провел ложкой по поверхности каши и увидел, как под ней образовалась молочная лужица.

– Итак, вам известно будущее, – сказал Фирсон.

Я аккуратно, без стука положил ложку на стол рядом с тарелкой, вытер губы салфеткой, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Мой собеседник продолжал смотреть в газету.

– Нет, – ответил я. – Это был психопатический бред.

– Что-то вроде приступа?

– Поймите, я был болен. Мне нужна помощь.

– Ага-а-а, – пропел Фирсон, постукивая пальцами по газете. Затем на его губах появилась легкая улыбка, и он с явным удовольствием, словно смакуя произносимые им слова, заявил: – Все это чушь собачья.

– Кто вы такой? – снова спросил я.

– Франклин Фирсон, сэр. Я ведь уже говорил.

– Кого вы представляете?

– Разве я не могу представлять самого себя?

– Но это не так.

– Я представляю несколько заинтересованных организаций, государств, партий – называйте это как хотите. В основном это хорошие парни. Вы ведь хотите помочь хорошим парням, не так ли?

– Предположим, но каким образом я могу это сделать?

– Как я уже сказал, доктор Огаст, вам известно будущее.

Наступила долгая и тяжелая пауза. Фирсон больше не делал вид, что читает газету, а я открыто рассматривал его лицо. Наконец я сказал:

– Есть несколько очевидных вопросов, которые я должен задать. Подозреваю, что ответы на них мне известны, но поскольку, как я полагаю, мы должны быть откровенны друг с другом…

– Разумеется. Между нами должны быть честные взаимоотношения.

– Скажите, если я захочу отсюда уйти, мне это позволят?

– Хороший вопрос, – ухмыльнулся Фирсон. – Позвольте мне ответить на него вопросом: если вас отпустят, куда вы отправитесь?

– Я не знаю. А если бы я в самом деле мог предсказывать будущее – это не так, но предположим, что я обладаю такой способностью, – как бы вы этим воспользовались?

– Это зависит от того, что вы мне расскажете. Если вы сообщите мне, что Запад одержал верх в нынешнем противостоянии и плохие парни пали, сраженные нашим праведным клинком, я угощу вас шампанским и устрою праздничную вечеринку в любом ресторане по вашему выбору. Но с другой стороны, если окажется, что вам известны даты и места будущих массовых убийств, войн, терактов и других подобных событий, наша беседа – не буду врать – может сильно затянуться.

– Я вижу, вы склонны верить в то, что мне что-то известно о будущем, хотя все остальные, включая мою жену, считают, что это у меня такая мания.

Фирсон вздохнул и сложил газету.

– Доктор Огаст, – сказал он, наклонившись ко мне через стол и подперев подбородок ладонями, – позвольте мне спросить у вас кое-что. Во время ваших путешествий – ваших долгих путешествий – вам никогда не приходилось слышать о клубе «Хронос»?

– Нет, – вполне искренне ответил я. – Не приходилось. А что это такое?

– Это миф. Одна из тех сносок, которыми академики снабжают самые скучные абзацы в своих работах. Что-то вроде сказки, напечатанной мелким шрифтом на листке бумаги, который кто-то засунул между страниц непрочитанной книги.

– И о чем же говорится в строчках, напечатанных мелким шрифтом?

– В них говорится… – Фирсон устало выдохнул, словно человек, которому часто приходится рассказывать одну и ту же историю. – В них говорится о том, что среди нас есть люди, которых можно назвать бессмертными. Они рождаются, живут, умирают, а потом рождаются снова – и так проживают одну и ту же жизнь тысячу раз. Иногда эти люди, пребывая в зрелом возрасте, образуют группы, или, вернее, сообщества. Время от времени они… Впрочем, в разных вариантах сказки, о которой я говорю, на этот счет есть разные версии. Согласно одним, они организуют тайные собрания, на которые приходят в белых одеждах. Согласно другим – устраивают оргии, на которых зачинают таких же бессмертных. Я лично не верю ни в то, ни в другое.

– И эти люди являются членами клуба «Хронос»?

– Да, сэр, – ответил Фирсон и широко улыбнулся. – Клуб «Хронос» – это что-то вроде ордена иллюминатов или масонской ложи, самовоспроизводящееся сообщество, существующее бесконечно долго. Мне пришлось заниматься расследованием, а точнее, изучением этой гипотезы, потому что кто-то из начальства заявил, что эту тему пытаются копать русские. Все, что мне удалось выяснить, свидетельствовало об одном и том же – все это пустые фантазии, бредни чьего-то параноидального сознания. И вдруг… вдруг появляетесь вы, доктор Огаст, и вся проделанная мной работа летит ко всем чертям.

– Вы считаете, что если мои маниакальные представления имеют какое-то отношение к тем бредням, о которых вы только что рассказали, то в этих бреднях что-то есть?

– Да нет же! Я думаю иначе – что если ваши маниакальные представления совпадают с реальностью, то в этом действительно что-то есть. Вот такие дела. – И Фирсон снова жизнерадостно улыбнулся.

Возраст – не всегда синоним мудрости. Мудрость необязательно подразумевает высокий уровень развития интеллекта. Меня, как оказалось, вполне можно морально подавить. Фирсону, во всяком случае, это удалось.

– Я могу попросить у вас немного времени, чтобы подумать? – спросил я.

– Само собой. Выспитесь сегодня как следует, доктор Огаст, а завтра утром скажете мне, что вы обо всем этом думаете. Кстати, вы в крокет не играете?

– Нет.

– Если захотите попробовать, здесь рядом есть прекрасная площадка.

Глава 11

Поговорим немного о памяти.

Калачакра, или уробораны, то есть те, кто многократно проживает приблизительно одни и те же периоды времени, хотя их жизни могут отличаться друг от друга, – или, другими словами, члены клуба «Хронос», – забывают то, что с ними происходит. Некоторые считают это даром судьбы, дающим им возможность всякий раз заново переживать события, которые раньше с ними уже случались, и благодаря этому сохранять способность удивляться многообразию существующего мира. При этом у самых старших членов клуба временами возникает ощущение дежавю, когда они вдруг понимают, что уже видели то, что предстает перед их взором, или переживали происходящее с ними, но при этом не могут вспомнить, когда это было. Некоторые считают это доказательством того, что мы, при всех наших странных особенностях, остаемся людьми. Наши тела стареют и испытывают боль, а когда мы умираем, представители последующих поколений членов клуба при желании могут отыскать места наших захоронений и даже, раскопав наши могилы, увидеть бренные останки. Однако кто при этом сможет ответить на вопрос, куда делась душа того, кто покоится в могиле? Это слишком сложная тема, чтобы обсуждать ее здесь и сейчас, но мы всегда упираемся в нее. Именно душа или, если хотите, интеллект, сознание делают возможным повторение наших путешествий во времени, в то время как наша плоть неизбежно подвержена смерти и тлению. Наша суть – это именно наш разум, а человеческому разуму, который не является совершенным, присуще свойство забывать. Поэтому подавляющее большинство из нас не помнит, кто именно основал клуб «Хронос», хотя каждый сыграл в его создании определенную роль. Вероятнее всего, тот уроборан, который это сделал, и сам забыл об этом и вместе с другими гадает, кто стоял у истоков нашего сообщества. Когда мы умираем, для нас происходит нечто вроде обнуления счетчика времени, и лишь наша несовершенная память остается свидетелем того, что с нами происходило до этого момента.

Я же помню практически все, причем с удивительной ясностью и четкостью. Сейчас, когда я обращаюсь к вам, я отлично помню солнце, заливавшее своими лучами все вокруг, и дымок над трубкой Фирсона, сидящего во дворике под моим окном, глядя на пустующую площадку для игры в крокет. Я не могу восстановить в памяти ход моих мыслей в ту минуту, но могу точно сказать, где я находился и что видел в момент, когда принял решение. Я сидел на кровати и, глядя в окно, созерцал фермерские домики на окрестных холмах, прислушиваясь к лаю резвившегося неподалеку спаниеля.

– Что ж, я согласен, но у меня есть условие, – сказал я.

– Какое именно?

– Я хочу знать все, что вам известно о клубе «Хронос».

Фирсон задумался, но всего лишь на мгновение.

– Ладно, – согласился он.



Так началось мое первое – и едва ли не единственное – вмешательство в привычное течение происходящих событий. Фирсон пришел в восторг, узнав от меня о крахе Советского Союза, но его радость была омрачена подозрением, что я, стараясь доставить ему удовольствие, говорю то, что ему хотелось бы слышать. Он потребовал подробностей, и я сообщил ему о перестройке и гласности, падении Берлинской стены, гибели Чаушеску. Фирсон записывал за мной и время от времени передавал записи своим помощникам, чтобы те проверили хотя бы имена, которые я называл, – например, выяснили, есть ли среди обитателей Кремля некто по фамилии Горбачев и мог ли этот человек в самом деле оказать столь значительную помощь Западу в разрушении советской империи.

Фирсона интересовала не только политика. Примерно с полудня он начинал время от времени задавать вопросы, касающиеся науки и экономики, словно желая отдохнуть от разговоров, касающихся сугубо политических тем. Иногда нам мешала разница в наших интересах. Мне было известно, что через какое-то время появятся мобильные телефоны и Интернет. Однако я не мог сказать, кто стоял у истоков этих изобретений, поскольку они никогда меня всерьез не занимали. Для Фирсона практически никакого интереса не представляли вопросы внутренней политики. Его сомнения в том, что будущее в сфере политики международной может оказаться столь замечательным с точки зрения Запада, заставляли его все больше и больше погружаться в подробности моей жизни, которые, с его точки зрения, могли бы подтвердить или, наоборот, опровергнуть мои рассказы. Он мог, например, начать расспрашивать меня о путешествии на поезде из Киото в 1981 году.

– Бог мой, сэр! – воскликнул он как-то в сердцах. – Вы либо величайший в мире лжец, либо у вас чертовски хорошая память!

– Моя память совершенна, – ответил я. – Я помню все, что со мной происходило, с того момента, когда впервые осознал, что я не такой, как большинство людей. Я не помню своего рождения – вероятно, человеческий мозг так устроен, что не может осознать и зафиксировать подобные события. Но я помню, как я умирал, в том числе моменты, когда жизнь в моем теле останавливалась.

– Расскажите, – попросил Фирсон, в глазах которого сверкнул такой живой и неподдельный интерес, какого я не замечал раньше.

– Момент смерти совсем не страшен. Сердце просто останавливается – и все. Но вот то, что этому предшествует, переносить трудно.

– Вы что-нибудь видели в моменты смерти?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего, кроме работы угасающего сознания.

– Может, вы просто не придавали значения каким-то вещам?

– Не придавал значения? По-вашему, когда человек умирает, он не придает этому значения? – С трудом сдержавшись, я отвернулся и на какое-то время замолчал. – Боюсь, все дело в том, что мне не с чем сравнить эти впечатления, – подытожил я после паузы. Мне хотелось сказать Фирсону, что ему трудно меня понять, но я этого не сделал.



Я не лгал, но мне никак не удавалось полностью удовлетворить любопытство Фирсона.

– Но каким образом произошло советское вторжение в Афганистан? Там ведь не с кем воевать!

Его знания о прошлом были почти так же скудны, как его представления о будущем, но у него было то преимущество, что он мог проверить кое-какие из моих утверждений. Я посоветовал ему внимательно проштудировать учебник истории, почитать что-нибудь о пуштунских племенах, изучить географическую карту. Я втолковывал ему, что могу назвать даты и названия мест, но разбираться в причинах будущих исторических событий – это уж его дело.

В свободное от бесед с Фирсоном время я занимался самообразованием. В частности, прочитал материалы о клубе «Хронос». Фирсон не соврал – о нем было известно очень мало. Если бы не мой личный опыт, я бы счел все это обыкновенной мистификацией. В материалах были упоминания о некоем закрытом обществе, возникшем в Афинах в 56 году нашей эры, члены которого якобы состязались друг с другом в ораторском искусстве. Деятельность общества была окружена тайной, однако было известно, что через четыре года после его возникновения его члены были изгнаны жителями Афин и покинули город с большим достоинством. Один римский летописец сообщал, что на углу улицы, на которой он жил, располагалось здание, которое часто посещали почитатели культа Хроноса – изысканно одетые мужчины и женщины. Если верить его хроникам, за два года до падения Рима эти люди стали предупреждать всех, что в Вечном городе не следует оставаться, а затем здание опустело – и через какое-то время в Рим пришли варвары и разграбили его. Имелось в материалах также сообщение о том, что некий мужчина в Индии был обвинен в убийстве, однако в преступлении так и не сознался и, находясь в заключении, перерезал себе горло со словами, что его понапрасну опозорили, но он, подобно змее, откусывающей свой собственный хвост, когда-нибудь воскреснет, родившись снова. Упоминалась также группа людей, которые жили в Нанкине и держались крайне скрытно, а в 1935 году покинули город. При этом некая дама, владевшая огромным состоянием – об источниках ее богатства никто ничего не знал, – приказала своей любимой служанке вместе с семьей бежать из города как можно дальше, потому что в скором времени начнется война и бывшая столица Китая сгорит. Загадочных людей, о которых шла речь, одни называли пророками, другие – демонами. Как бы то ни было, члены клуба «Хронос» имели удивительное чутье на неприятности и умели оставаться в тени.

В каком-то смысле материалы о клубе «Хронос», собранные Фирсоном, в конечном счете сыграли против него – потому что, читая их, я впервые задумался о проблеме времени.

Глава 12

Я уже упоминал о некоторых стадиях, которые мы проходим, пытаясь понять, кто мы такие. В моей второй жизни я, действуя не слишком оригинально, покончил с собой, а в третьей попытался найти ответ на интересующий меня вопрос, обратившись к Богу.

Я говорил, что в свое время позаботился о том, чтобы во время Второй мировой войны не подвергать себя чрезмерному риску. Однако я не рассказал о том, что война дала мне возможность выяснить кое-что о пределах моих познаний о мире. Например, от одного инженера с Ямайки, носившего странное прозвище Пятничный Парнишка, я услышал о призраках, которые не дают людям покоя, если к ним не относятся с должным почтением. Один офицер американской армии по имени Уолтер С. Броди посвятил меня в тайны баптизма, анабаптизма, мормонства и лютеранства и подытожил свои рассказы простым выводом: «Моя мать в свое время попробовала и то, и другое, и третье, и четвертое и в итоге поняла, что лучше всего общаться с Богом напрямую, без посредников».

Суданец, который служил в одном из тыловых подразделений отступающей танковой армии Роммеля и впоследствии не то дезертировал, не то попал в плен, снабдил меня еще одной дозой мудрости. Он научил меня без запинки произносить фразу «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его» – сначала по-английски, потом на ломаном арабском, а затем на ачоли, который он с гордостью объявил самым лучшим из всех языков, существующих на свете. Из этого следовало, что он сам, будучи мусульманином и представителем народности ачоли, едва ли не лучший человек на земле. Я несколько раз произнес требуемые слова на его языке, и когда мне удалось наконец добиться более или менее правильной интонации, он удовлетворенно хлопнул меня по спине и сказал: «Ну вот, теперь ты, может быть, и не сгоришь в геенне огненной».

Я думаю, именно знакомство с этим человеком в большей степени, чем мои беседы с другими людьми, поспособствовало тому, что мною на какое-то время овладела страсть к путешествиям. Он рассказывал фантастические истории о сказочных землях, лежащих за Средиземным морем, о погребенных в песках тайнах и их разгадках. Когда война закончилась, я сел на первый же попавшийся корабль и отправился в Северную Африку, откуда многие англичане, наоборот, стремились уехать. Там, нередко злоупотребляя алкоголем, я, будучи молодым, не слишком образованным человеком, наделал много разных глупостей и пережил немало приключений. В Египте я вдруг проникся верой в Аллаха и свято придерживался ее, пока трое моих единоверцев-мусульман не поймали меня в глухом переулке в Каире и не избили до полусмерти. Плюя мне в лицо, они тупыми ножами отрезали мне бороду и побрили голову, изорвали на мне белую кандуру, которую я приобрел как новообращенный мусульманин. При этом они то и дело шипели мне в ухо, что я еврейский шпион, попутно называли меня империалистом, коммунистом, фашистом, сионистом и вдобавок ко всему чужаком. После этого я провел в больнице четыре дня, а затем, когда меня выписали, отправился к мулле за утешением. Он вежливо угостил меня чаем и сказал, что мне лучше уехать. Я сделал это на следующий же день.

В недавно созданном государстве Израиль я какое-то время пытался увлечься иудаизмом, но мой статус бывшего военнослужащего британской армии превратил меня в объект ненависти. Увидев мужчин и женщин с лагерными татуировками на коже, падающих на колени перед Стеной Плача и с облегчением рыдающих только от того, что они увидели ее выжженные солнцем камни, я понял, что этот мир мне чужд.

Католический священник на вершине горы Синай, куда я вскарабкался в поисках Бога и истины, радостно приветствовал меня. Я опустился перед ним на колени, поцеловал ему руку и рассказал свою историю. После этого он пал на колени передо мной и, в свою очередь облобызав мне руку, заявил, что мое появление – это знак свыше, говорящий о том, что его жизнь не была бесцельной. Он горячо говорил о том, что благодаря мне его вера укрепилась и обрела новую силу, что я – чудо, сотворенное Всевышним, тем самым лишь усугубив и без того терзавшие меня сомнения. Он сказал, что повезет меня в Рим и покажет папе, что я должен посвятить остаток своей жизни размышлениям о моем предназначении и молитвам о том, чтобы Бог наставил меня на путь истинный и раскрыл мне тайну моего существования. Через три дня, проснувшись, я обнаружил его на полу в моей комнате, совершенно голого, если не считать четок на запястье. Оказалось, что, пока я спал, он, ползая на коленях, целовал мне руки. Священник снова принялся убеждать меня в том, что я посланец Господний, и извиняться за то, что не всегда был тверд в своей вере. Кончилось дело тем, что я еще до рассвета вылез из окна, спустился по стене в сад и убежал без оглядки.

Я отправился в Индию в надежде, что именно в этой загадочной стране, о которой слышал столько завораживающих рассказов, мне удастся понять, кто я такой и зачем существую. Я прибыл туда в 1953 году и без труда устроился на работу авиамехаником, поскольку самолеты местной авиакомпании находились в весьма плачевном состоянии. При этом сама авиакомпания то и дело разорялась и меняла название. Нередко бывало так, что, уйдя из ремонтного цеха в понедельник, во вторник я обнаруживал, что мой контракт расторгнут, и подписывал новый, который ничем не отличался от прежнего, за исключением даты и названия нанимателя. Индию, которая лишь недавно обрела независимость, в то время раздирали междоусобицы. Премьер-министром страны тогда был Неру. Как раз в тот период я влюбился как ненормальный – сначала в местную киноактрису, чьи глаза, когда она появлялась на экране, как мне казалось, всегда были устремлены только на меня, а потом в удивительно похожую на нее девушку, продававшую фрукты в аэропорту. Я буквально боготворил ее и ухаживал за ней с невероятным пылом.

Впоследствии было замечено, что даже для старейших из нас, несмотря на весь накопленный опыт, побудительным мотивом к деятельности является некий стимул. В детстве таким стимулом для меня было подсознательное стремление к росту и развитию. В подростковом возрасте им стала борьба с депрессией, которую мне помогало преодолеть желание разгадать тайны семейства Халнов. Когда же я стал мужчиной в расцвете сил, мною начало руководить желание бросить вызов существующему миру, как тореадор бросает вызов разъяренному быку. Я путешествовал по миру в поисках ответов на волнующие меня вопросы, яростно спорил с другими людьми, всем сердцем любил Мину Кумари, богиню Болливуда, живое олицетворение человеческого совершенства (любопытно, что, когда я впервые увидел фильм с ее участием, на хинди я не говорил и не понимал ни слова), и страдал от неразделенности моего чувства.

Однако ни любовь, ни Всевышний не помогли мне найти такие нужные мне ответы. Я долго говорил о воскресении из мертвых и переселении душ с браминами, и они объяснили мне, что, согласно их воззрениям, если я живу праведной жизнью, это может дать мне возможность вернуться в мир как нечто более совершенное, чем я прежний.

– А могу я вернуться в этот мир самим собой? – спросил я.

Этот вопрос привел мудрецов, являющихся последователями индуистской религии, в настоящее смятение. В конце концов один из них, обладатель огромного живота, ответил мне таким образом:

– Не смеши нас, англичанин! Ты можешь становиться лучше или хуже, но в любом случае в этом мире нет ничего неизменного!

Разумеется, этот ответ меня не удовлетворил. В итоге, сняв со счета все деньги, которые мне удалось скопить за десять лет, ремонтируя разваливающиеся пассажирские самолеты с едва ли не раз в неделю меняющейся надписью на фюзеляже, я уехал из Индии. Китай тогда был весьма негостеприимной страной, для путешествия в Тибет время было не лучшее. Я отправился путешествовать по другим азиатским странам, стараясь не попадать туда, куда в недалеком будущем должны были вторгнуться американские войска или где вскоре должна была вспыхнуть гражданская война. Побрив голову, я сел на исключительно фруктовую диету, научился громко произносить молитвы и раз за разом спрашивал у Будды во всех его возможных воплощениях, кто я такой, зачем существую на свете и будет ли моя следующая смерть последней. Постепенно я приобрел весьма своеобразную репутацию – люди стали рассказывать друг другу об англичанине, который досконально изучил все основные разновидности веры и может спорить на религиозные и философские темы, особенно о бессмертии души, с любым служителем культа, кем бы тот ни был – имамом, католическим падре или священником-лютеранином. В 1969 году меня посетил жизнерадостный человек в очках с круглыми стеклами. Усевшись напротив меня и положив ногу на ногу, он заявил:

– Добрый вечер, глубокоуважаемый сэр. Я представляю одну очень серьезную и влиятельную организацию и прибыл сюда для того, чтобы поинтересоваться, каковы ваши намерения.

В то время я жил в Бангкоке, убедившись, что никакие молитвы не спасают от грибка, который заводится в складках человеческой кожи во влажном климате тропических джунглей. Газеты тогда кричали о мудрости правительства и лишь едва слышно шептали о деятельности коммунистически настроенных партизан на далеких склонах покрытых лесом гор. Я не был уверен в том, что путь, указанный Буддой, в конце концов приведет меня к просветлению, но в то же время понимал, что в моем возрасте религиозные искания пора заканчивать. Поэтому, обрядившись в оранжевый комбинезон, я занялся ремонтом автомобилей, а в свободное от работы время размышлял о том, что буду делать, если не смогу умереть.

Лицо мистера Синя – именно так представился мой гость – напоминало отполированный каштан. Его голубая рубашка намокла от пота на спине и под мышками. Поправив пальцем очки, он, не получив ответа на свой первый вопрос, задал следующий:

– Скажите, вы приехали сюда для того, чтобы принять участие в контрреволюционной деятельности?

Я давно уже научился отвечать на любой вопрос неопределенно, с неким мистическим глубокомыслием, но это уже давно успело мне надоесть. Поэтому вместо ответа я напрямик спросил моего собеседника:

– Вы что, представляете китайскую службу госбезопасности?

– Конечно, сэр, – ответил человек, представившийся как Синь, и, как положено в Таиланде, вежливо поклонился, сложив перед собой ладони. – У нас нет серьезных интересов в этой стране, но кое-кто предположил, что вы – империалистический агент, пытающийся установить контакт с контрреволюционными силами, в частности, с буржуазным сепаратистом далай-ламой. Есть мнение, что вы собираетесь осуществлять подрывные действия, направленные против героического китайского народа.

Синь говорил об этом таким спокойным и приятным тоном, что я, не удержавшись, поинтересовался:

– А что, это плохо?

– Конечно, это плохо, уважаемый сэр! За эти действия мое правительство обязательно вас сурово покарает, – заявил Синь с жизнерадостной улыбкой. – Разумеется, ваши империалистические союзники будут пытаться защитить вас, и это, само собой, также не останется без последствий.

– О! – воскликнул я, поняв, наконец, о чем идет речь. – Выходит, вы угрожаете убить меня?

– Мне было бы очень неприятно зайти так далеко, уважаемый сэр, – тем более что лично я считаю вас просто эксцентричным англичанином, искателем приключений.

– А если бы вам все же пришлось убить меня, как бы вы это сделали? – спросил я. – Вы сделали бы это быстро?

– Скорее всего да. Какие бы небылицы ни распространяла о нас ваша пропаганда, мы вовсе не варвары.

– А вы могли бы убить меня во сне?

На лице моего собеседника промелькнул испуг.

– Было бы лучше всего, если бы нам удалось сделать так, чтобы ваша смерть была безболезненной и выглядела бы как естественная. Если вы будете бодрствовать, вы наверняка попытаетесь оказать сопротивление и на вашем теле останутся следы борьбы. А борьба за сохранение собственной жизни – это неприемлемая вещь для монаха, даже если этот монах – империалистическая свинья. Скажите, вы ведь… не империалистическая свинья, правда?

– Я англичанин.

– Есть хорошие англичане – например, коммунисты.

– Но я вовсе не коммунист.

Синь принялся жевать нижнюю губу и осторожно оглядывать стены моей хижины, словно сквозь ее бамбуковые стены вот-вот должен был просунуться винтовочный ствол.

– Я все-таки надеюсь, что вы не империалистический агент, глубокоуважаемый сэр, – снова заговорил он после паузы, понизив голос. – Мне приказали собрать материалы, свидетельствующие против вас. Однако все, что мне удалось о вас выяснить, говорит о том, что вы – всего лишь безобидный сумасшедший со старомодными взглядами на жизнь. Если выяснится, что вы все-таки шпион, у меня могут быть неприятности.

– Я совершенно точно не шпион, – заверил я моего собеседника.

Лицо Синя выразило явное облегчение.

– Спасибо, сэр! – воскликнул он, вытерев рукавом пот со лба, и принялся бормотать извинения за то, что позволил себе столь непристойный жест в моем присутствии. – Я и сам думал, что это маловероятно, но необходимо все делать добросовестно, особенно в такие времена, как сейчас.

– Хотите выпить чаю? – предложил я.

– Нет, благодарю вас. Меня могут обвинить в том, что я нахожусь в панибратских отношениях с врагом.

– Вы же сказали, что не считаете меня врагом.

– С точки зрения идеологии вы человек совершенно испорченный, – поправил меня Синь, – но при этом безвредный.

Сказав это, он снова поклонился, встал и направился к выходу.

– Мистер Синь, – окликнул я его. Он остановился у самой двери и обернулся с видом человека, который очень не хочет, чтобы ему поручили решение еще одной трудной задачи. – Видите ли, я бессмертен. Точнее, я рождаюсь, живу, умираю, а затем рождаюсь снова. При этом я всякий раз проживаю более или менее одну и ту же жизнь. Вашему правительству известно о подобном явлении что-то такое, что может представлять интерес для меня?

Синь с облегчением улыбнулся.

– Нет, уважаемый сэр. Спасибо за сотрудничество, – сказал он и, подумав немного, добавил: – И удачи вам в разрешении ваших проблем. – С этим словами мой визитер исчез.

Он был первым шпионом, с которым мне довелось встретиться. Франклин Фирсон оказался вторым. Если бы у меня была возможность выбирать, я бы предпочел иметь дело с Синем.

Глава 13

Лет через семьдесят после нашей первой встречи Фирсон сидел напротив меня за столом в той же усадьбе в Нортумберленде и сверлил меня злобным взглядом.

– Сложность – вот оправдание вашего бездействия. Сложность, неоднозначность событий и всего того, что им предшествует, – вот в чем проблема. Какой толк вам от той информации, которую вы от меня получаете? – спросил я.

На улице шел дождь, настоящий ливень, начавшийся после двухдневной удушающей жары. Незадолго до этого Фирсон ездил в Лондон. Вернувшись, он существенно расширил список вопросов и был настроен куда агрессивнее, чем раньше.

– Вы от нас кое-что утаиваете! – раздраженно бросил он. – Вы утверждаете, что произойдут те или иные события, но при этом не говорите, как это случится. Рассказываете о компьютерах, мобильных телефонах, окончании холодной войны – и ни слова о том, каким образом все это превратится в реальность. Мы хорошие парни, и мы хотим усовершенствовать существующий миропорядок. Вы это понимаете? Мы хотим сделать мир лучше!

На виске Фирсона от гнева вздулась толстая голубая вена, но его лицо, вместо того чтобы покраснеть, стало серым. Обдумав его претензии, я пришел к выводу, что они необоснованны. Я ведь не был историком. К тому же события, которые мы с ним обсуждали, для меня происходили не в будущем, а в настоящем, так что у меня просто не было возможностей для серьезного ретроспективного анализа. Поэтому я и излагал их, словно диктор, зачитывающий с телеэкрана шестидесятисекундный выпуск новостей. Мешало мне и отсутствие у меня каких-либо серьезных технических знаний. Не будучи специалистом по компьютерным технологиям, я не мог подробно изложить Фирсону принцип действия персональной ЭВМ.

И все же кое-что я действительно утаивал – по крайней мере, относительно некоторых событий. Главным уроком, который я усвоил, прочитав материалы о клубе «Хронос», было то, что его члены старались не распространяться ни о своих необычных качествах, ни о том, что узнали в своих предыдущих жизнях. Более того, если они, как и я, знали, что случится в будущем, по крайней мере в пределах их жизненного пути, то вполне могли это будущее существенно изменить. Однако они предпочли этого не делать. Интересно почему?

– Все дело в сложности, многокомпонентности происходящих событий, – повторил я, глядя на Фирсона. – Мы с вами – всего лишь индивидуумы и не можем контролировать социально-экономический прогресс. Любая попытка внести в будущее малейшие изменения приведет к тому, что общий ход событий будет нарушен и все пойдет не так, как я описал, а по какому-то другому, неизвестному пути. Я могу рассказать вам о том, что профсоюзам при Тэтчер придется несладко, но я не в состоянии объяснить, какие именно экономические рычаги повлияли на это, и не в моих силах в нескольких словах изложить, почему общество позволило разрушить целые отрасли промышленности. Я не могу представить, что именно происходит в сознании людей, празднующих падение Берлинской стены, или сказать, кто именно будет стоять у истоков джихада в Афганистане. Спрашивается: зачем вам получаемая от меня информация, если любая попытка изменить будущее приведет к его уничтожению?

– Мне нужны конкретные имена и места! – рявкнул Фирсон. – Понимаете? Имена и места!

– Зачем? – спросил я. – Вы собираетесь убить Ясира Арафата? Вы собираетесь убивать детей за преступления, которых они еще не совершили? Заранее вооружать афганских моджахедов?

– За всеми событиями стоят политические решения.

– Но вы собираетесь принимать политические решения, исходя из событий, которые еще не произошли!

Мой собеседник в отчаянии всплеснул руками.

– Человечество эволюционирует, Гарри! – воскликнул он. – Мир не стоит на месте. За последние два века в жизни людей произошли более радикальные изменения, чем за предшествующие две тысячи лет. Процесс эволюции и самого человека, и человеческой цивилизации ускоряется. И мы, хорошие парни, должны стараться держать этот процесс под контролем и добиваться того, чтобы человечество избегало войн и катастроф! Вы хотите повторения Второй мировой войны или Холокоста? Мы можем изменить будущее, и ни то, ни другое не случится.

– Значит, вы считаете себя достойным того, чтобы надзирать за будущим?

– Да, черт побери! – взревел Фирсон. – Потому что я защитник демократии! Потому что я сторонник либеральных свобод и хороший парень! И еще потому, что кто-то должен этим заниматься!

Я откинулся на спинку стула. За окном крупные капли дождя с громким шелестом падали на траву. На столе в вазе стояли свежие цветы, а рядом со мной – остывшая чашка с кофе.

– Извините, мистер Фирсон, – сказал я после долгого молчания. – Я не могу понять, чего еще вы от меня хотите.

Мой собеседник резким движением придвинул свой стул к столу и наклонился ко мне.

– Почему мы не победили во Вьетнаме? – спросил он свистящим шепотом. – Что мы делаем не так?

Я в отчаянии обхватил руками голову и застонал, а затем, спустя секунды, выкрикнул моему собеседнику в лицо:

– Потому, что вас не хотят там видеть! Потому что вьетнамцы не хотят, чтобы вы захватили их страну! И китайцы этого не хотят! Более того, даже американцы не хотят войны во Вьетнаме! Нельзя выиграть войну, которой никто не хочет!

– А что, если мы сбросим на вьетнамцев атомную бомбу? Одна бомба – и Ханоя как не бывало.

– Я не знаю, что из этого получилось бы, потому что этого не было. А этого не было, потому что это мерзко! – заорал я и вскочил со стула. – Вам нужно не знание, вам нужно, чтобы кто-то оправдал ваши гнусные, безрассудные, бесчеловечные действия! Извините, но в этом я вам ничем помочь не могу. Когда я давал согласие на сотрудничество с вами, я думал… что вам необходимо что-то другое. Видимо, я ошибался. Мне нужно… еще раз как следует все обдумать.

Наступила тишина. Фирсон тоже вскочил и стоял в напряженной позе, стараясь сдержать ярость, но его выдавало дыхание, со свистом вырывавшееся из груди.

– К чему вы клоните? – спросил он наконец вполне нейтральным тоном, взяв себя в руки, хотя, судя по его взгляду, с удовольствием перегрыз бы мне глотку. – Вы считаете, что происходящее в мире вас не касается, доктор Огаст? Думаете, что вы умрете – и дело с концом? Но вам ведь известно, что для вас все начнется сначала! – Фирсон хлопнул ладонью по столу с такой силой, что фарфоровая кофейная чашка звякнула о блюдце. – Это мы, простые смертные, уйдем в небытие, и для нас действительно все закончится. Вы что же, считаете себя богом, доктор Огаст? Единственным живым существом в этом мире? Вы в самом деле полагаете, что если вам известны кое-какие события, которые произойдут в будущем, то ваша боль важнее, чем боль других людей? Вы полагаете, что только ваша жизнь имеет какое-то значение? Вы правда так думаете?

Фирсон говорил спокойно, не повышая голоса, но его дыхание стало еще более тяжелым, вздувшаяся вена на виске явственно пульсировала, а пальцы сжались в кулаки. Я понял, что мне нечего ему сказать.

– Ладно, – снова заговорил он, не дождавшись от меня ответа. – Ладно, доктор Огаст. Мы оба немного устали и испытываем некоторое разочарование… Пожалуй, нам следует сделать перерыв. Почему бы нам не отдохнуть сегодня весь остаток дня? Это даст вам возможность подумать. Так и сделаем. Отлично. Увидимся завтра. – И с этими словами Фирсон, не оглянувшись, вышел из комнаты.

Глава 14

Мне надо было бежать.

Эта мысль зародилась и крепла в моем сознании уже давно и теперь сформировалась окончательно. Я не ждал ничего хорошего от моих бесед с Фирсоном. Разумеется, я понимал, что не смогу просто взять и покинуть усадьбу через главный вход. В то же время я знал и то, что наиболее простые планы побега зачастую оказываются самыми лучшими.

Почему, с досадой спрашивал я себя, проведя столько лет в Азии, я не удосужился освоить хотя бы элементарные навыки восточных единоборств – например, того же кунг-фу?

Сидя в своей комнате, я дожидался сумерек. Само собой, усадьба охранялась. Я достаточно хорошо знал распорядок дня, поэтому мне было известно, что на территории одновременно находится не менее пяти охранников, одетых в штатское. Обычно они рассредотачивались таким образом, чтобы их присутствие в доме и на участке не слишком бросалось в глаза. В семь часов вечера на вахту заступала новая смена. Это происходило сразу после ужина, а потому вечерняя команда церберов, как правило, выглядела более расслабленной и благодушной, чем дневная. Под моим окном росли кусты вереска и можжевельника. Мне было известно, что молочник, регулярно доставлявший в усадьбу молоко, говорил с заметным северным акцентом. Этого было достаточно. Я сам вырос в северной части Англии и знал, как выжить на болотистых вересковых пустошах. Что же касается Фирсона и его помощников, то я давно уже понял, что они были сугубо городскими людьми, непривычными к охоте в диких условиях. Так что главным для меня было оказаться за пределами усадьбы.

Когда к семи часам вечера на улице начало смеркаться, я быстро собрался. Набор вещей, которые я решил прихватить с собой, был нехитрым: кухонный нож, украденный во время обеда, оловянная чашка, небольшая оловянная тарелка, коробок спичек, кусок мыла, зубная щетка, зубная паста и пара свечей – вот и весь походный комплект. Фирсон снабдил меня бумагой, на которой я должен был фиксировать свои воспоминания, и перед тем, как бежать, я написал два письма. Завернув собранные вещи в одеяло, я с помощью простыни сделал из него некое подобие рюкзака. В пять минут восьмого, когда уже почти совсем стемнело, я осторожно открыл дверь своей комнаты и стал спускаться вниз по лестнице.

Я понимал, что у главного входа и у входа на кухню наверняка есть охрана. Однако мне было известно и что охранники нередко дремлют на своем посту. К тому же никому не приходило в голову наблюдать за комнатами, где жили помощники Фирсона. Проникнув в одну из них, я раздобыл прекрасный плащ и носки, а также разжился небольшой суммой денег, которую нашел на прикроватной тумбочке. Затем направился в ту часть дома, где находилась дверь черного хода. Через одно из окон оттуда можно было без труда выбраться на крышу угольного сарая. Открыв окно, я, балансируя на подоконнике, осторожно вытянул вниз ноги и спрыгнул. При приземлении посуда у меня за спиной издала металлический лязг. Я присел и затаился, выжидая.

Убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, я слез с крыши сарая и осторожно зашагал по дорожке из гравия, огибавшей дом. Бежать я даже не пытался, так как в этом случае почти наверняка привлек бы к себе внимание. Сердце мое отчаянно колотилось. Наконец я оказался за образовывавшими подобие живой изгороди тисовыми деревьями.

Теперь можно было передвигаться бегом, не опасаясь быть обнаруженным, что я и сделал. Я никогда не имел хорошей формы, а вынужденное пребывание на территории усадьбы в компании Фирсона и его подчиненных лишь ухудшило мое физическое состояние. Но груз, который я нес за плечами, был невелик, а ликование, охватившее меня, когда мой план увенчался успехом, чувство свободы и знакомые с детства запахи вересковых болот придали мне сил. На некотором расстоянии от усадьбы ее окружала стена из желтого кирпича, однако она была предназначена скорее для того, чтобы не допустить проникновения на территорию незваных гостей, чем для предотвращения побегов. Я без труда нашел дуб, нижняя ветка которого нависала над стеной, и, вскарабкавшись на дерево, спрыгнул по другую сторону каменной преграды.

Казалось, я мог считать себя свободным. Однако все было не так просто. Я прекрасно понимал, что меня вполне могут найти, схватить и отвезти обратно в усадьбу – особенно учитывая то обстоятельство, что я не имел необходимого опыта и не представлял, что следует делать в той ситуации, в какой мне довелось оказаться.

Тем не менее я знал, что первым делом следует выяснить, где я нахожусь. От этого во многом зависели мои дальнейшие действия. Проселочная дорога шла через густой лес. Я пошел по ней направо. Заслышав звук приближающейся машины, прятался за деревьями. За несколько часов моего пешего путешествия это случилось три раза. Лес был обитаем – я не раз слышал неподалеку от себя хруст веток под ногами животных. По всем расчетам, тревогу в связи с моим исчезновением должны были поднять лишь через три часа. Впрочем, при неблагоприятном развитии событий это могло произойти и раньше.

Через некоторое время я вышел к месту, где проселочные дороги образовывали Т-образный перекресток. Неподалеку протекал ручей с переброшенным через него узеньким кирпичным мостиком. Это помогло мне сориентироваться. В пяти милях находился городок под названием Хоксли, в семи – Уэст-Хилл. Я выбрал Хоксли, который был ближе, и, приняв решение, зашагал через лес параллельно дороге. Однако вскоре деревья стали редеть, а затем сменились полями, через которые в разных направлениях тянулись сложенные из камня невысокие ограды, обозначавшие границы фермерских владений. Я пошел вдоль одной из них, ведущей в том же направлении, что и дорога. Теперь, едва заслышав вдали шум мотора, я пригибался и, прячась за каменной оградой, выжидал, пока машина не отъедет на безопасное расстояние. В небе была видна лишь половина лунного диска. Это был идеальный для меня вариант, поскольку лунный свет позволял мне без труда различать дорогу, но в то же время не был слишком ярким, снижая вероятность моего обнаружения. Хотя днем стояла жара, ночью воздух стал настолько прохладным, что из моего рта при дыхании вырывался парок. После дождя все вокруг было покрыто вязкой грязью, она налипла мне на брюки почти до колен. Я промочил ноги, и при каждом шаге ботинки издавали громкий чавкающий звук. На небе я нашел Северную звезду, пояс Ориона, Кассиопею и Большую Медведицу. Кассиопея находилась почти у меня над головой, а Большая Медведица низко, практически у самого горизонта. Когда первая машина с преследователями с ревом пронеслась мимо, было уже за полночь. Мне повезло: как я и рассчитывал, мое отсутствие обнаружили лишь через несколько часов после побега. Так что теперь Фирсону и его людям оставалось одно – ездить по округе с зажженными фарами в надежде наткнуться на меня в темноте. Я же мог спокойно идти своей дорогой, ориентируясь по звездам, – разумеется, соблюдая осторожность.

Хоксли представлял собой небольшой поселок, каменные дома которого расположились на склоне холма. Когда-то в нем жили шахтеры, но теперь он пришел в упадок. Оказавшись в Хоксли, я принялся петлять по его улочкам. Хотя население поселка составляло не более четырехсот человек, на крохотной центральной площади возвышался монумент в память о жителях, погибших в двух мировых войнах. Рядом был припаркован серебристый легковой автомобиль с включенными фарами, на переднем сиденье смутно угадывалась фигура водителя. Очевидно, машина притормозила у расположенного в двух шагах от памятника паба. Пассажир, по всей видимости, разбудил хозяина заведения, и теперь тот, возмущенный тем, что его подняли с постели, о чем-то с ним говорил. Я осторожно двинулся прочь от площади по центральной улице поселка. Миновав несколько лавок и почтовое отделение, вышел к окраине Хоксли. Там я нашел полуразрушенный сарай, раздвинул разболтанные доски, забрался внутрь и спрятался в копне сена рядом с какой-то ржавой тележкой, возле которой на полу валялись куриные перья.

Несмотря на то что стояла глухая ночь, спать мне не хотелось.

Глава 15

Дождавшись рассвета, я просидел в своем убежище еще час, а затем выбрался наружу.

В это утро я стал первым посетителем местной почты. Когда я подошел к зданию отделения в одежде, покрытой грязью, клочками сена и куриными перьями, служащая, женщина с круглым красным лицом, недовольно хмурясь, отпирала ключом входную дверь. Я купил два конверта и пару марок, расплатившись украденной в усадьбе мелочью. Запечатав заранее написанные письма, отдал их почтовой работнице.

– Спасибо, вы очень любезны, – сказал я, стараясь изобразить шотландский акцент.

Женщина удивленно приподняла брови.

Разумеется, моя попытка маскировки выглядела довольно жалко. Однако я исходил из того, что, если мои преследователи придут на почту и станут расспрашивать сотрудницу о том, не видела ли она чего-нибудь подозрительного, ее рассказ хоть немного их запутает. Убедившись, что женщина положила мои письма в свою кожаную сумку, я ушел.