Увидев, что Лоренцо не уговорить, Пико пошел вперед. Прикрыв рот плащом, он шагнул в дверной проем. Обгоревшее помещение походило то ли на темную пещеру, то ли на внутренность разрушенного корабля. Повсюду еще поблескивали красноватые угольки. От едкого дыма почти невозможно было дышать.
Джованни сделал несколько шагов к центру зала, где стоял механизм, похожий на ткацкий станок. С него свешивалось обугленное тело. Голова погибшего была зажата прессом. Казалось, он с любовью обнимает погубивший его механизм.
Возле останков пресса виднелось множество металлических литер и тлеющих угольков. Кое-где еще можно было различить форму литер, но пламя сплавило большинство из них в единую массу, которая растеклась серебристыми ручейками. Над всем этим хаосом, словно собираясь вот-вот в него рухнуть, возвышалась уцелевшая медная пластина с нацарапанной на ней фигурой человека в античных одеждах. Он сидел, опершись спиной о ствол дерева с густой кроной.
— Портрет мудреца… Наверное, для титульного листа книги, — простонал за его спиной Лоренцо. — А страницы, уже готовые к печати, пропали…
Пико поднял длинную ось машины и поворошил ею мусор, валявшийся на полу, в поисках чего-либо ценного. Там нашелся всего один узнаваемый предмет. Это оказалась полуобгоревшая деревянная рамка, в которую был вставлен блок свинцового шрифта. Чтобы буквы не рассыпались, рамку стянули веревкой.
— Синьор, посмотрите! — позвал Пико, нагнулся и поднял находку. — Одна страница сохранилась. Подождите, тут написано…
— Дай взглянуть! — крикнул Великолепный и выхватил рамку из рук юноши.
Лоренцо поднес страницу к глазам, силясь разобрать запачканные пеплом строки. Но стягивавшая рамку обгоревшая веревка порвалась, и страница рассыпалась у него в руках. По земле застучал дождик из свинцовых букв, и набранный текст исчез, совсем как пророчества Сивиллы, которые унес ветер.
Пико нагнулся, чтобы найти хоть что-то уцелевшее, но услышал скрип у себя над головой и инстинктивно посмотрел вверх. Вовремя посмотрел: на них, подняв сноп сверкающих искр, падала одна из центральных потолочных балок.
Джованни одним прыжком бросился к Лоренцо и выдернул того из-под обломков обгоревшей черепицы. Схватив Великолепного за руку, он потащил его к выходу. А за ними рушилась крыша, погребая под собой то, что осталось от печатного станка.
Они выскочили на воздух, кашляя от дыма и пытаясь отдышаться. Рядом суетились пожарные, прибежавшие на помощь своему синьору.
Пико заметил смиренного на вид человека, который озирался, ломая руки от отчаяния, и все время спрашивал:
— Где мой хозяин?
— Ты кто? Что тебе известно о несчастье? — спросил Лоренцо.
— Я Лука, накатчик
[9], состою на службе у Немца, окрашиваю буквы. Надо его предупредить, пусть скорее придет…
— Твой хозяин мертв, — перебил его Великолепный, и тот застонал. — Как думаешь, почему это случилось?
— Не знаю, синьор. Мастро Энгеберт был такой аккуратный. Он никогда не оставил бы открытого огня в мастерской. Не понимаю…
— Твой хозяин погиб не от пожара. Он уже был мертв, когда загорелось. Его раздавил пресс, — заметил Пико.
Он собирался еще что-то сказать, но Лоренцо его опередил:
— Что печатал Немец? Что за новый шрифт он хотел использовать? Где пуансоны?
[10] Они в надежном месте?
— Не знаю, синьор, — ответил испуганный рабочий. — Мастро Энгеберт ревниво охранял свою работу, а я только наносил краску. Не понимаю…
— Не может быть, чтобы ты ничего не видел. Ведь все страницы проходили перед твоими глазами! Ты врешь! Почему? — напал на него Лоренцо, не поверив его словам.
— Клянусь, синьор, я говорю правду! Я… я не умею читать. Поэтому Немец меня и нанял. Он брал только тех рабочих, кто не умел читать.
Лоренцо и Пико переглянулись. Похоже было, что накатчик не врал. Лучшим свидетельством тому служили его дрожащие коленки.
Великолепный поднял кусочек расплавленного свинца, долетевший до двора, и со злостью швырнул его на землю.
— Тогда действительно все пропало. Погиб печатник, а вместе с ним и весь набор.
Внезапно его внимание снова привлекло какое-то ворчание. Накатчик что-то бормотал, но так тихо, что ничего нельзя было разобрать.
— Что ты говоришь? — переспросил Лоренцо.
— Шрифт. Это не было работой Немца, — повторил тот громче. — Однажды ночью, дней семь тому назад, к хозяину приходил какой-то человек. Он прервал работу, и они отошли в угол поговорить. Я расслышал, что человека звали Фульдженте. Ему принадлежала рукопись, которую набирал хозяин.
— Ты уверен?
— Уверен. Я своими ушами слышал, как мастро Энгеберт жаловался, что ему приходится набирать странный текст.
— Фульдженте… Не припомню такого имени, — проворчал Великолепный. — А ведь я знаю всех художников в городе.
— Может, он не флорентинец? — вмешался Пико.
— Пусть приезжий, но кто-то должен его знать. Мессер Варелло, приор общества Святого Луки. Пойдемте-ка к нему.
— Но сейчас середина ночи. Не лучше ли дождаться утра?
— Для властителя Флоренции нет запертых дверей, — сухо бросил Лоренцо, поддев и раскидав ногой кучу углей. — Ни днем ни ночью.
Казалось, что Великолепного вот-вот снова охватит приступ ярости. Пико вспомнил, с какой необузданной злобой обрушился Лоренцо на своих врагов на другой день после раскрытия заговора, когда убили его брата Джулиано
[11]. Тела заговорщиков тогда болтались на воротах палаццо Веккьо. Их нацепили на крюки, на которые мясники вешают туши. Удивительная вещь природа: она делает одну и ту же руку способной начертать поэму о любви и затянуть петлю на человеческой шее.
Мысли Джованни прервало окончательное обрушение печатной мастерской. Он быстрым шагом направился вслед за Лоренцо, который уже шел к Санта-Кроче.
Помещение братства Святого Луки, объединявшего художников, располагалось сразу за стеной францисканского монастыря. Вход был хорошо виден в темноте. Над ним возвышалась статуя евангелиста, которую освещали факелы, закрепленные по обе стороны резного фронтона.
— Будите приора, и поскорее! — приказал Лоренцо.
Двое людей из свиты Великолепного тут же принялись барабанить в дверь древками копий. Глухие удары разнеслись по всей улице.
Где-то рядом залаяла собака, и сразу всполошились все окрестные псы. Не обращая внимания на собачий гвалт, солдаты продолжали молотить в дверь. Пико увидел, как в щелях окна на первом этаже метнулось пламя свечи, потом осторожно приоткрылись ставни.
— Что вам надо, лоботрясы? — раздался голос, который изо всех сил старался быть грозным, но не мог побороть дрожь. — Тревожите покой мирных горожан среди ночи!
— Варелло, с вами хочет поговорить Лоренцо де Медичи. Он извиняется за неудачное время и за свою бестактность.
Ставни открылись, из окна высунулась голова. На секунду вспыхнула свеча. Человек что-то смущенно пробормотал, потом исчез, но сразу снова появился в проеме двери как был, в ночной сорочке и колпаке.
— Мой повелитель, если бы я знал… — начал он, но Лоренцо прервал его извинения, склонившись в почтительном поклоне.
— Сер Варелло, я еще раз прошу прощения за то, что нарушил ваш сон. К сожалению, заботы о государстве лишают меня покоя, который ночь дарует простым гражданам. Я нуждаюсь в вашей осведомленности.
Все еще извиняясь, Варелло посторонился и бросил подозрительный взгляд на вооруженную свиту высокого гостя.
— Вы приор братства Святого Луки, — начал Великолепный. — Известен ли вам некий Фульдженте?
— Фульдженте? Что за Фульдженте? — спросил Варелло после секундного молчания.
— Кажется, резчик, гравер. Я ничего о нем не знаю, кроме имени, но подумал, что вы должны иметь какие-то сведения.
— Фульдженте… Не припомню ни одного в нашем цеху. Хотя… Фульдженте, говорите? Несколько лет назад был у нас коллега по имени Фульдженте Морра, но он уже давно не живет во Флоренции. А почему вы о нем спрашиваете? Что он натворил?
— Вы полагаете, что он что-то натворил? Расскажите-ка о нем, — отрезал Великолепный.
Приор помедлил, несколько раз откашлялся, словно подбирая слова, потом задрал подбородок и с торжественным видом начал:
— Синьор Лоренцо, вам известны правила и обычаи нашего сообщества. Оно основано более ста лет назад, чтобы поддерживать тех, кто занимается изобразительным искусством, соблюдать их интересы, руководить познаниями и хранить тайны. Вы хотите, чтобы именно я, приор, нарушил его устав? Тем более в чужом присутствии? — прибавил он, покосившись в сторону юноши.
Лоренцо приоткрыл рот. Казалось, еще мгновение — и он в запальчивости что-нибудь ответит, но лишь сжал кулаки.
— Нет, я понимаю ваши добрые намерения, — произнес Лоренцо спокойно. — Но времена меняются, и все меняется вместе с ними. Возможно, в прошлом желание искусства отгородиться от всеобщего любопытства и было справедливо. Но так происходило, когда оно служило для иллюстрации слова Божьего в церквях. Однако в нашем веке искусство вышло за пределы священных территорий, распространилось по улицам и площадям, вошло в нашу жизнь и теперь стремится не спустить с небес божество, а поднять на небеса человека. Прекрасное должно повсюду сопровождать нас, а не внушать благоговение своим блеском. Ваше сообщество тоже быстро перестроится в новую академию, где станет нормой стремление не сохранить знание в тайне, а сделать его всеобщим достоянием. Я прошу вас всего лишь сделать шаг в этом направлении. Уверяю, я буду вам благодарен.
Последнюю фразу приор воспринял с явным удовольствием.
— Морра родом из Пезаро. Несколько лет назад он перебрался во Флоренцию, в мастерскую Филипепи…
— Мастро Сандро? Боттичелли?
[12] — удивленно перебил его Великолепный.
— Да. Они были друзья, соратники по искусству. В манере письма эти мастера так походили друг на друга, что произведения одного с успехом заменили бы творения другого. Поговаривают, что они менялись, выполняя заказы: начинал один, а завершал другой. Наверное, соединяться в одно целое было в характере их отношений… надо сказать, из ряда вон выходящем.
— Я хорошо знаю натуру нашего Сандро, — заметил Лоренцо. — Но такова уж дань, которую природа платит искусству. Ведь что есть талант, как не божественное нарушение равновесия? Сандро Боттичелли за это платит, как и другие великие творцы.
— Может, оно и так… Конечно, Боттичелли… Но мы говорили о Фульдженте. Итак, они все делали в тесном сотрудничестве. Знаете, многие перешептывались о таком необычном единении двух молодых, полных сил людей, — продолжил приор, и тон его вдруг стал скользким. — Фульдженте и не делал тайны из своей платонической страсти… Ну, вы понимаете, о чем я… Он был человек эксцентричный… запутавшийся в своих странностях…
Пико подавил улыбку. Приор превозносил себя как хранителя тайн искусства, а вот секреты художников выбалтывал без зазрения совести. Да и в конце концов, если во Флоренции начать преследовать всех содомитов, кто бы они ни были, художники или нет, то никаких галер не хватит.
Великолепный отвел глаза, притворившись, что не заметил намеков, и хмыкнул, словно подбадривая приора.
— А потом их дружба внезапно прервалась. Фульдженте исчез из Флоренции. Говорили об ужасной ссоре. Дело будто бы дошло до поножовщины. Он уехал в Рим, где, по слухам, получил приглашение работать резчиком при курии. Я знаю, что он провел там несколько лет и очень… С тех пор…
— А из-за чего была ссора?
Приор пожал плечами.
— Говорили, что дело обычное, мужское, но ходил и другой слушок.
— Какой?
Варелло подошел поближе, украдкой бросил взгляд на свиту, будто желая удостовериться, что никто не услышит.
— Причина была темная. Один из них якобы занялся некими практиками, которые называть не положено, и вступил в сделку с адскими силами, чтобы усовершенствовать свое искусство и взять полную власть над другим, который был ему и другом, и соперником.
— Почему вы говорите «один из них»? О Боттичелли тоже ходили такие слухи?
Приор снова пожал плечами.
— Весьма смутные. Но они тотчас же прекратились, как только исчез Морра.
— А могло так случиться, что Фульдженте вырезал новый, необычный шрифт? — спросил Лоренцо. — Послушать вас, так он был вполне на это способен.
Варелло немного поколебался.
— Морра мастерски владел резцом. У него были просто волшебные руки. А вот что до творческого воображения… он никогда его не проявлял. Разве что и вправду заключил договор с нездешними силами…
— Вы знали, что он вернулся во Флоренцию?
— Нет, даже мысли такой не было, — удивленно отозвался приор.
Похоже, он говорил искренне. Лоренцо на минуту задумался, потом церемонно поклонился и под растерянным взглядом Варелло резко повернулся, сделав Пико знак следовать за ним.
— Вот и Фульдженте Морра туда же! — пробормотал Лоренцо на лестнице. — Если он здесь инкогнито и сохранил привычки, о которых поведал приор, то, скорее всего, остановился в гостинице Оливеротто, сразу за Римскими воротами. Там собираются люди подобного склада. Я хочу с ним поговорить, допросить его. Если он убил печатника, надо разобраться зачем.
— Вы думаете, это его рук дело?
— Почему бы и нет? Амбиции, соперничество. Ненависть. Порой само по себе желание превзойти других служит первым толчком к душевному разложению, — мрачно заметил Лоренцо.
— И он смог бы разрушить собственный труд, убив Немца? — возразил Пико.
Великолепный ничего не ответил и жестом подозвал стражу, ожидавшую на улице. Юноша подумал, что Лоренцо станет спорить, но тот хранил молчание.
— Думаю, мы сейчас пойдем в гостиницу, — сказал Джованни, чтобы вызвать Великолепного на продолжение разговора.
— Нет, я хочу вернуться к себе в кабинет. Мне надо подумать. Если пожар — сигнал к какому-нибудь заговору против Медичи, то я должен быть среди своих. В гостиницу пойдешь ты. Но я не могу ждать дольше часа. Вели его арестовать и привести во дворец. Я буду там.
— Брать силой?
— Тебе будет достаточно двоих людей. Оливеротто — мой сторонник, поэтому особо возражать не станет. Но поторопись!
Пико махнул рукой двоим солдатам и быстро ушел. Великолепный, погруженный в свои мысли, остался в задумчивости стоять посреди улицы.
Возле гостиницы Оливеротто
Пико шел по пустынным улицам города, размышляя об отношениях, которые связывали его с властителем Флоренции, и о том, насколько близкими они сделались с тех пор, как он, всего два месяца назад, приехал в этот город. Закончив невыносимо скучный курс права в Болонье, он отправился сюда, желая познакомиться с гениями, населявшими Флоренцию.
Снабжая его рекомендательным письмом к Великолепному, старый учитель риторики сказал:
— Всегда поезжай туда, где царит раздор. Именно там расцветают гении, а умы обретают остроту.
Вот уж где хватало раздоров, так это во Флоренции! Прошло уже четыре года, а в городе все еще слышались отголоски заговора Пацци, который едва не привел к убийству Лоренцо и к полному уничтожению рода Медичи. Но фортуна была на стороне Великолепного, и кровавые события положили начало укреплению его господства.
Однако за кажущимся спокойствием бурлили страсти. Знатные семейства, соперники дома Медичи, только и ждали следующего случая.
Может быть, поэтому Великолепный сразу принял его в круг близких друзей. Он увидел в нем человека, абсолютно чуждого всем городским распрям. Юношу влекла такая жажда познания и тяга к прекрасному, что в его душе не оставалось места для других, не столь благородных устремлений. Лоренцо, который родился и рисковал умереть в кипении страстей, был нужен именно такой человек.
А может быть, все решил их разговор при первой встрече, когда выяснилось, что оба обожают античное искусство.
Вдали появились бастионы ворот аль Прато[13]. Джованни снова с удивлением подумал, насколько все-таки случай правит миром. Он вспомнил детство, прошедшее в замке Мирандола среди друзей отца, блестящих военных, и гуманитариев, которых приглашала мать. Его выбор вопреки семейной традиции пал на ремесло не воина, а литератора, точнее, художника и скульптора. Пико мечтал об этом еще мальчишкой и всегда завороженно замирал перед величием фресок.
Лукреций был прав: только случай дает одной и той же руке силу создавать формы жизни и разрушать их.
Миновав ворота Прато, он вернулся мыслями к цели своего путешествия. Гостиница мастро Оливеротто возвышалась впереди, примерно в тысяче шагов. Этого расстояния вполне хватало для того, чтобы усыпить бдительность таможенного поста. В темноте начали проступать очертания высокого кирпичного здания, стоявшего у дороги. Наверное, это были развалины старой римской виллы. Вокруг стали появляться новые, более приземистые строения, соединенные между собой каменными стенками и палисадами, и постепенно образовалось что-то вроде маленького предместья. Идеальное место для тех, кому есть что скрывать. Из-за закрытых ставней не доносилось ни звука, словно ангел тишины простер над домами свое крыло. Был момент, когда Пико испугался, что постояльцев скосил мор или они все по какой-то загадочной причине уехали.
Неожиданно в неестественной тишине раздался серебристый смех, за ним — сиплый пьяный хохот и поток проклятий. Тишина взорвалась разудалой песней, но тут же, как на сцене балагана, все пошло по обычному сценарию, и мир вернулся на круги своя.
Пико сделал своим спутникам знак следовать за ним к самому большому строению. Дверь была распахнута, словно приглашая войти. За ней открылась просторная комната с кухней, где в камине еще краснели вчерашние угольки. Комната была уставлена длинными столами. Возле чанов с вином дремали двое молодых прислужников. Они так отяжелели от вина и хлеба, полученных на ужин, что едва пошевелились, когда Пико и его спутники тихо прошли мимо них к лестнице в глубине комнаты. Над их головами к дощатому потолку крепилась целая сеть веревок, с которых свешивались матерчатые переборки, разделявшие помещение под крышей на множество спален.
Из-за переборок слышалось то тяжелое сонное дыхание, прерываемое вскриками ночных кошмаров, то легкий смешок и любовная возня. Повсюду на полу, на грязных матрасах, виднелись силуэты слуг, намаявшихся за день. Пространство в глубине помещения было отгорожено деревянной переборкой и, видимо, предназначалось для хозяина.
Вход закрывала дверь. Пико решительно дернул за веревку, щеколда пошла вверх, и дверь открылась. На кровати, тесно прижавшись друг к другу, лежали два тела. Тело постарше рывком село на постели, и рядом высунулась курчавая голова младшего, в глазах которого все еще светилось сладострастие. Оба с тревогой уставились на стражников в форме дома Медичи.
— Кто вы? Что вам надо? — только и смог выдавить из себя Оливеротто, раздраженно лягая ногой мальчишку и пытаясь спихнуть его с постели.
— Трактирщик, Лоренцо де Медичи просит оказать ему любезность, — отчеканил Пико, невозмутимо оглядев сцену.
— Что… Лоренцо? Что он желает от своего покорного слуги? Я ухаживаю за этим юношей, который уже несколько дней болен. Но нет того, что я не сделал бы для великого правителя Флоренции даже в этот ночной час!
— Просился ли на постой некий Фульдженте Морра из Рима?
— Морра? Да, есть чужестранец с таким именем. Судя по багажу, он художник. А почему вы его разыскиваете?
— Скажи мне, где он, — приказал Пико, не отвечая на вопрос.
— Там, в старом сенном сарае. Он снял его целиком для завершения каких-то работ. Остановился на месяц. Человек спокойный, платит исправно, девиц не запрашивает, никаких признаков болезней на нем нет…
— Он сейчас у себя? — перебил Пико.
— Не знаю. Я его не видел с самого приезда. Уже несколько дней. Питается этот Морра не у меня, и не думаю, что часто выходит…
— Проводи нас к нему. Сер Лоренцо желает с ним поговорить. — Пико поднял с пола штаны и бросил их трактирщику.
Тот начал быстро одеваться, стараясь не глядеть на испуганного голого мальчишку, сжавшегося в ногах кровати. Оливеротто двигался с осмотрительной осторожностью кота, который стремится закопать за собой «грехи». Он быстро развел огонь в камине и зажег фитиль фонаря, все время рассыпаясь в уверениях, что тотчас же выполнит все пожелания Великолепного.
Пико был уверен, что на самом деле трактирщик хочет максимально отодвинуться от собственного позора. Однако стражников Великолепного это не особенно смущало. Поскольку во Флоренции содомский грех карался смертью, Оливеротто, конечно, нервничал, но совсем не как человек, над шеей которого уже повисла веревка. Он был из рода Паллески, принадлежавшего к партии Лоренцо, и это давало ему определенные преимущества.
Они пересекли внутренний дворик с земляным полом и подошли к одному из домов, окружавших двор. Оливеротто назвал его старым сенным сараем, и, наверное, первоначально так оно и было. Высокая, как церковь, постройка, с крышей, покрытой засохшими ветками плюща, имела только один вход. Пико удостоверился в этом, быстро обойдя дом вокруг. Если внутри находился человек, то возможности бежать у него не было.
Засов сопротивлялся нажиму, словно его что-то удерживало изнутри. Пико с силой постучал в дверь.
— Морра, откройте! Я пришел от Лоренцо де Медичи! — громко крикнул он.
Приказ не возымел никакого действия. Джованни снова стал стучать, на этот раз громче. Не может быть, чтобы тот, кто находился внутри, не услышал такого грохота, даже если очень крепко спал.
— Ломайте дверь! — приказал он стражникам.
Те быстро огляделись вокруг. Неподалеку валялось массивное деревянное вьючное седло мула, которое, должно быть, оставил какой-то торговец. Стражники подняли его и, действуя им как стенобитным орудием, начали выламывать дверь. После двух ударов старые петли поддались, а после третьего дверь с треском распахнулась.
По инерции солдаты проскочили несколько шагов вперед и влетели в сарай. Пико увидел, как они испуганно ринулись обратно, зажав руками рты. За ними вырвался такой ужасный запах, словно открылась дверь в преисподнюю.
Юноша отшатнулся от нестерпимой вони и в замешательстве пробормотал:
— Что за дьявол?
Даже в самых захудалых мясных лавках он никогда не ощущал ничего подобного: это был запах смерти и разложения. Такой смрад носился над полями сражений, если воины в запальчивости не успевали похоронить мертвых. Пико столкнулся с ним только однажды, когда, движимый любопытством, сбежал из дома и добрался до болот Феррары, где сошлись войска Венеции и Урбино. После боя прошло как раз два дня, и над болотами носился тот же ужасный запах смерти.
Но здесь, в замкнутом пространстве, вдали от лихорадочного возбуждения битвы, этот трагический признак конечности плоти поразил его, как звук трубы Страшного суда.
Оливеротто бегал вокруг сарая, выдирая на себе немногие оставшиеся волосы, и норовил заглянуть внутрь. Пико раздраженно отмахнулся от него. По мере того как внутрь проникал свежий воздух, запах ослабевал. Юноша подождал еще несколько минут, снял кусок шелковой ткани, который носил на поясе, и обмотал его вокруг головы, прикрыв нос и рот. Потом отобрал у трактирщика фонарь, набрал в легкие побольше воздуха и шагнул внутрь.
Помещение было пусто, если не считать старого тюфяка, расстеленного на полу. В углу кучей валялись наспех брошенные дорожные сумки, и из них высовывались рулоны бумаги и носильные вещи. Похоже, таинственный постоялец не удосужился даже разобрать багаж по приезде. Или не успел…
На тюфяке лежало недвижное, словно впавшее в глубокий сон, человеческое тело. Пико, поплотнее замотав тканью рот и нос, поднес к телу фонарь. Покойник лежал ничком в луже, где жидкости распада смешались с кровью, вытекшей из невидимой раны, и застыли, превратившись в какую-то зеленоватую кашу.
Джованни сделал над собой усилие, взял труп за плечо и перевернул на спину. Тусклое пламя осветило осунувшееся лицо и рот, сведенный судорогой бесконечной агонии. Блуза на груди была порвана, и в прорехе торчала деревянная рукоятка, видимо, ножа или другого оружия, которым ему пронзили сердце. Застывшие руки вытянуты вдоль тела, пальцы сведены судорогой. Скорее всего, прежде чем нанести последний удар, его держали за руки.
— Иди сюда, Оливеротто! — крикнул Пико, обернувшись к двери. Трактирщик нерешительно шагнул вперед. — Подойди ближе! Это Фульдженте Морра?
Оливеротто сделал несколько неверных шагов, бегло взглянул на мертвого, кивнул и тут же отскочил, вытаращив глаза и борясь с накатившей тошнотой.
— И ты ничего не заметил? — настаивал Пико. — Под твоим кровом убили человека — и никто не поднял тревоги? А может, ты сам замешан в этом преступлении?
Страх, внезапно вспыхнувший в глазах трактирщика, видимо, заставил его пересилить отвращение от зловония и страшной сцены перед глазами. Он энергично замотал головой и крикнул:
— Нет! Клянусь жизнью моих детей! Морра явился среди ночи, по римской дороге, при нем почти не было багажа, и его никто не встречал! Он снял сарай, и ни я, ни моя семья его больше не видели. Он сказал, что у него работа, какой-то заказ, и он не хочет, чтобы его беспокоили.
Пико отвел глаза. Ужас трактирщика был так неподдельно наивен, что приходилось ему верить. Да и вряд ли у него хватило бы способностей срежиссировать такой спектакль. Этот жалкий тип мог разбавлять вино и обманывать сборщиков податей. Однако, чтобы хладнокровно совершить убийство, надо иметь большой опыт в злодеяниях, а его опыт ограничивался только похотью. Состояние трупа говорило о том, что убийство произошло несколько дней назад. У Оливеротто было предостаточно времени, чтобы ликвидировать тело человека, которого, в сущности, никто не знал, и уничтожить следы преступления.
Нет, скорее всего, он тут ни при чем. Пико огляделся. Багаж был вскрыт. И эта небрежность, которую поначалу приписали постояльцу, по здравом размышлении свидетельствовала о том, что в его вещах кто-то наспех рылся. Джованни быстро просмотрел рисунки. Эскизы человеческих лиц, наброски архитектурных деталей — все, чему и положено находиться в багаже художника.
Но ничего, что представляло бы особую ценность. Какие-то бумаги, костяной гребень, маленький нож. Почему его убили? Из-за какого-нибудь рисунка? Но вряд ли хоть один из них стоил человеческой жизни.
Да и одежда на трупе, насколько можно было судить под пятнами зловонной жидкости, была ничем не примечательна. Пико нагнулся, чтобы разглядеть смертельную рану и предмет, торчащий из груди. Это была длинная кисть с куньими волосками, поредевшая от долгого употребления. Должно быть, она прошла между ребер и проткнула сердце.
Странный способ убийства. Может, преступник хотел оставить особый знак? Но прежде всего — как ему это удалось? Дверь была заперта изнутри, в стенах не наблюдалось никаких других выходов. Только в коньке крыши виднелось узкое отверстие, расположенное точно над очагом из выложенных на земле камней и служившее простейшим дымоходом. Но человек в него точно не пролезет. Да и вряд ли кто смог бы вскарабкаться на потолок, чтобы выбраться на крышу.
Разве что Фульдженте сам наложил на себя руки. Пико читал у античных авторов, что благородные личности убивали себя из жажды смерти, а ничтожные — из страха смерти. Первые ускоряли ход судьбы, бросаясь ей навстречу, а вторые пытались уйти от невыносимой тоски бытия. Их души, как натянутые канаты, не выдерживали нагрузки, и равновесие понятий «давать» и «иметь» склонялось к нулевой отметке. Даже достойные и храбрые воины порой ожесточались на самих себя и наносили себе смертельные раны, чтобы избежать поединка с врагом. Можно подумать, что смерть от собственной руки менее жестока, чем та, что захватит врасплох в бою.
Но человек, распростертый на тюфяке, не был воином и вряд ли искал прибежища от каких-то страхов. И почему он выбрал для последнего шага инструмент своего искусства, в ярости его искорежив? Мог бы взять нож: справился бы быстрее и безболезненнее. В общем, это явно не самоубийство.
Нет, его убили, хотя ни один человек не смог бы проникнуть в комнату. Значит, тут побывал демон, если демоны есть на свете.
Размышляя, наблюдая и стараясь отделаться от запаха, исходящего от трупа, Пико вдруг что-то заметил рядом с телом. Покойник и тюфяк были настолько перемазаны кровью, что торчавший сбоку кусочек какого-то предмета трудно было различить.
Пико приподнял и посадил тело. Под ним оказался листок бумаги, приколотый к спине кончиком кисти, прошедшей насквозь. Он походил на страницу печатной книги. Судя по несовершенству печати и нечеткости линий, это был набросок. Краска то здесь, то там вылезала из-под шрифта, пачкая бумагу.
«Может, листок имел отношение к пробному экземпляру книги, которую набирали Немец с резчиком?» — размышлял Пико, осторожно отделяя листок от тела.
Оборотную сторону листка целиком занимало изображение. Джованни бережно поднес его к свету. На него смотрело женское лицо, набросанное углем, скорее всего эскиз к картине маслом. Лицо завораживало огромными лучистыми глазами, овал его был нежен и продолговат, на подбородке ямочка, за полными губами, надутыми в сердитой гримаске, виднелись мелкие ровные зубы.
Прямой нос с изящно выгнутыми ноздрями и щека были нервозно, наспех затушеваны, словно художник торопился поймать образ. С обеих сторон высокого лба спускалась огромная масса волос, струясь на крепкую, как колонна, шею и сильные плечи. Именно это место рисунка покрывала спекшаяся кровь, окрашивая его зловещим рыжеватым цветом, будто рука смерти решила завершить работу художника.
Под портретом кто-то от руки подписал: «S aetatis suae XXIX»[14]. Было в этом лице что-то родное, хотя Пико мог поклясться, что никогда не видел женщины, послужившей моделью для рисунка. Если бы он повстречал такое удивительное существо, то вряд ли смог бы его забыть. Может, он держал в руках не портрет реальной женщины, а попытку художника достичь идеальной красоты, вызвав к жизни формы, возможные только в царстве Идеи? И чувство родства возникло из памяти о красоте, которую, как пишет Платон, каждый человек видит еще до рождения и потом всю жизнь безнадежно ищет? О той божественной красоте, что на самом деле не существует, но потрясает нас чувством невосполнимой утраты?
— Женщина… — услышал он шепот у себя за спиной.
Оливеротто вытянул шею и пристально разглядывал рисунок.
Пико вскочил.
— Что ты говоришь? Что за женщина?
— Эта, мессер. Чудо как хороша, хотя я и видел ее всего какой-то миг!
— Она действительно существует? Когда ты ее видел?
Трактирщик испуганно попятился.
— Почти сразу после появления Морры. Приехали двое всадников и попросили комнату на ночь. Я хорошо помню, потому что как раз тогда нахлынул этот странный народ с римской дороги. Хитрые вероломные чужаки, да к тому же еще и воры.
Пико тоже слышал о появлении толпы пилигримов. Тогда никто не мог сказать, откуда они пришли.
— У всадников не было никакого багажа, зато дорожная одежда отличалась добротностью, — продолжал Оливеротто. — То ли почтенные купцы, то ли аристократы по дороге на охоту, то ли… Они не были расположены к беседе, спросили только подогретого вина и комнату, чтобы отдохнуть. На лестнице один из них остановился и приподнял вуаль берета, который до сего момента был плотно нахлобучен на голову, словно его хозяин прятался от холода. Я дал им свечу, и пламя на миг осветило лицо путника. Вот тогда я ее и увидел. Но не особенно удивился, потому что благородные господа не впервые пользовались моей гостиницей для свидания с дамой, одетой в мужское платье. Моя фамильная тактичность известна во всей Флоренции…
— И что они делали потом?
— Ничего. Как и говорили, на рассвете отправились дальше. Слуги потом сказали, что сквозь сон слышали шум и какое-то движение на конюшне. Когда я встал, их уже не было.
— Женщина была похожа на эту? — настаивал Пико, поднеся рисунок к фонарю.
Оливеротто закивал.
— Да, это была она, — решительно заявил он и протянул руку.
Пико оттолкнул ее: сама мысль о том, что пальцы трактирщика прикоснутся к рисунку, его раздражала. Кто бы ни была эта женщина, она теперь далеко. Он свернул рисунок в трубочку и положил его в сумку.
Лоренцо де Медичи приказал ему привести резчика с собой. Джованни подчинится приказу, но не так, как того ожидает Великолепный.
— Раздобудь мне повозку и несколько одеял, — сухо бросил он трактирщику.
Не прошло и нескольких мгновений, как тот появился на пороге, толкая перед собой огромную тачку. Пико приказал стражникам завернуть тело и бережно связать пелены.
— Закрой комнату, вычисти ее как следует и никому не говори о том, что произошло, пока синьор не разрешит. И учти: проболтаешься — пойдешь под суд за содомию.
Оливеротто с содроганием помог ему погрузить тело на тачку. При этом он непрестанно уверял всех в своей верности синьору, громко призывая себе в защиту собственную славу человека, близкого к дому Паллески, и выкрикивал имена благородных горожан, которые могут за него поручиться.
Эти имена ничего не говорили Пико, зато стражники встретили их смешками: видимо, хорошо знали об их пороках.
Бросив последний взгляд на комнату, чтобы удостовериться, что ничего не пропустил, Пико уже собрался уходить, как вдруг рядом с тюфяком что-то ярко блеснуло. Он вернулся назад.
На земле лежал маленький золотой медальон. Снаружи на его крышке была выгравирована Мадонна с Младенцем на руках. Ленточка, свисавшая с него, так пропылилась, словно он уже давно валялся под кроватью. Вещь явно принадлежала женщине.
Джованни положил находку в сумку и с облегчением покинул это царство смерти. Стражники подхватили тачку и направились к городским воротам.
Пико, опустив голову, следовал за этой пародией на похоронную процессию: без факелов, без священников, без надежды. У ворот ему пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить стражу пропустить его вместе со страшным грузом. Отпрянув от источника зловония и стараясь держаться как можно дальше, они пошарили копьями под лохмотьями, прикрывавшими труп, и в страхе отошли.
— Что за чертовщину ты тащишь в город, несчастный? — крикнул командир стражи, не обращая внимания на форму дома Медичи.
— Жителя Флоренции, вернувшегося для погребения, — ответил Пико.
— Да ты его не хоронить хочешь, а, наоборот, только что из могилы выкопал! Пошел вон вместе со своим ужасом!
Джованни решил было использовать авторитет Великолепного как щит. Но назвать имя покровителя означало бы впутать его в эту темную историю.
И тут ему в голову пришла мысль.
— Его ждут в анатомическом театре госпиталя Невинных младенцев[15], чтобы изучить. Похоже, этот человек и вся его семья умерли от какой-то неизвестной болезни.
Стража отскочила, давая пройти.
— Ладно, проходи, черт бы вас всех побрал! — крикнул вслед старший в отряде, прикрывая рот рукавом.
Пико миновал ворота, прошел еще с сотню шагов и сделал спутникам знак остановиться.
— Разве мы не идем к госпиталю, как вы сказали? — спросил старший из стражников.
— Нет, у меня есть идея получше, — ответил Пико, пряча хитрую улыбку. — Отнесите тело в сообщество Святого Луки и сдайте его приору для погребения.
— Как? В такой час?
— Но ведь он заботится о здешних художниках. А этому несчастному очень нужна поддержка, даже в такой час, — отозвался юноша, представив себе надутую физиономию приора, разбуженного дважды за ночь: один раз из-за живого, второй — из-за мертвого.
Палаццо Медичи
Вдали, на виа Лата, темноту, царившую в городе, разрывали яркие отблески. Это горели факелы на фасаде дворца Медичи. Его длинная массивная стена прерывалась только там, где над центральным входом располагалась лоджия. Козимо Старший заказал ее своему архитектору Микелоццо, чтобы хоть как-то облагородить мрачное зубчатое здание, больше похожее на бастион. И внушить жителям Флоренции, что этот дом, открытый городу, — вовсе не пристанище тирана и каждый может найти там тень в летнюю жару и укрыться от ледяного дождя зимой.
Неплохой способ усмирить зависть, которую народ обычно испытывает к власть имущим, особенно если они слишком богаты и молоды. Такая зависть обычно вооружает убийц.
Лоренцо все еще был в той же одежде, что и на пожаре. Глаза его покраснели от бессонной ночи. Должно быть, он просидел все это время в кабинете, ожидая Пико.
— Ты нашел резчика? Почему не привел его с собой? — спросил он, разочарованно глядя на дверь.
Вместо ответа Джованни с изумлением разглядывал стену за спиной Великолепного. Там висела рама, закрытая двумя деревянными створками, — единственный предмет, украшавший голые стены кабинета.
Юноша всегда считал, что в ней находится какой-нибудь святой образ, необходимый его покровителю для молитвы, но сейчас он впервые заметил, что створки раскрыты. Пико машинально пошарил в сумке в поисках рисунка, развернул листок и поднес его к маленькому портрету, висящему на стене. Кисть художника запечатлела в профиль обнаженную женщину, стоящую у окна, за которым виднелся какой-то дикий пейзаж.
— Да ведь это она, та же самая женщина! — пробормотал он, сравнивая изображения.
— Что такое? Что это у тебя в руках? — вскричал Лоренцо, подошел и выхватил листок у Пико из рук.
Бегло взглянув на рисунок, он вздрогнул и перевел глаза на стену.
— И верно… — прошептал он, бестрепетно держа рисунок как раз за то самое место, что было запачкано кровью. — Симонетта… Кто это нарисовал? Фульдженте? Где он?
Пико коротко рассказал о том, что увидел в сенном сарае.
— Резчика, конечно, убили. И похоже, что гибель печатника всего лишь второй акт той же трагедии. Нам ничего не известно ни о целях, ни о средствах, знаем только, что трагедия жестока.
Лоренцо будто не слушал. Его охватила странная тревога. Он перебегал глазами с одного портрета на другой, потом на Пико, молчал и все больше мрачнел.
— А кто такая Симонетта? — спросил вдруг юноша.
Великолепный несколько раз тряхнул головой, провел рукой по лбу.
— Что? Симонетта? Почему?
— Буква «С» на краю рисунка. С нее начинается имя, которое вы произнесли. Здесь записан ее возраст в момент создания рисунка — хоть что-то понятное во всем деле. Вам это о чем-то говорит?
Пико вдруг показалось, что Лоренцо смахнул слезу, но, когда тот отнял руку ото лба, глаза его снова горели.
— Симонетта… Симонетта Веспуччи, sans pareille…[16]
— Несравненная… Она действительно так хороша? — спросил Пико, сгорая от любопытства. — Такая же красивая, как на этих портретах?
— Была, дружок. Так хороша, что сам Господь позавидовал бы. Как ангел, спустившийся с небес, чтобы очаровывать и повергать в отчаяние обожателей.
— Но кто она была? И кто были обожатели? — не отставал Джованни, которого все больше озадачивало смущение Великолепного.
— Симонетта, жена генуэзца Веспуччи. Прекраснейшая в мире женщина, несколько лет озарявшая Флоренцию своим светом. А потом она покинула этот мир, и наш город погрузился во тьму. Что же до обожателей, то ими становились все, кто был с ней знаком.
Пико снова взглянул на рисунки.
— Тебе не верится? — тихо спросил Великолепный. — Или твоя юная душа еще не знала мук любви?
В его голосе прозвучала нотка сарказма.
— Нет, я тоже… — покраснев, горячо начал Пико, но тут же осекся. — Любовь — это порыв души к достижению собственной полноты. Как учит Платон, в женщине мы ищем ту часть самих себя, которую утратили, явившись в этот мир. Для каждого из нас существует только одна-единственная половина, способная заполнить образовавшуюся пустоту. Как же возможно, чтобы многие любили одну и ту же женщину?
— Ты заделался философом, Пико? — с грустной улыбкой спросил Великолепный. — Я не знаю, кто была Симонетта, я обменялся с ней всего дюжиной слов. Но мне достаточно было ее увидеть и ощутить ее запах, чтобы она стала моей даже больше, чем если бы мы были супругами. Не знаю, почему так получается, но есть жизненная сила, что ударами ножа прокладывает себе дорогу к нашим душам и оставляет раны, которые не заживают никогда. Никто из тех, кто присутствовал на пиру Смерти, не позабыл ее.
— На пиру… Смерти? — переспросил пораженный Пико.
— Ранней весной, шесть лет тому назад, здесь устраивали праздник в честь пробуждения молодости года. Были приглашены все знатные дамы Флоренции, состоялись театрализованные танцы. Три самые красивые, во главе с несравненной Симонеттой, изображали граций. И в последний раз наполнили наши сердца нектаром красоты.
— А что случилось?
— Все эти женщины скончались, не прошло и нескольких месяцев. Пир восславлял любовь, а накликал смерть, — сказал Великолепный, подавив рыдание. — Их скосили нежданные недуги. Ее первую. И вот немногое, что от нее осталось… Окровавленный рисунок… — прошептал он, ласково погладив бумагу. — Так говоришь, этот Фульдженте сделал с нее гравюру?
Он вдруг резко вскинулся, словно стряхнул с себя воспоминание.
— Теперь он мертв. И он тоже.
— Он мертв. А вот женщина жива.
— Как? Что ты сказал? — вздрогнул Великолепный.
— Кто бы ни была женщина с портрета, ее видели. Оливеротто клянется, что она появлялась в его гостинице как раз в те дни, когда там остановился резчик.
Лоренцо вдруг прыгнул на него. Пико почувствовал, как пальцы Великолепного вцепились ему в жилетку, и ощутил на лице горячее дыхание, терпкое от бессонной ночи и волнения. Приступ гнева отступил так же внезапно, как начался. Пальцы разжались. Лицо Великолепного озарила робкая улыбка, как у девушки после первого поцелуя.
— Симонетта… Она вернулась… Они нашли слова!
Пико еще не пришел в себя от такой реакции властителя Флоренции.
— Вернулась? Что вы имеете в виду?
— Вернулась из смерти. Как и было предсказано.
— Не может быть, чтобы вы это всерьез… — осторожно начал Пико после некоторого молчания.
Великолепный тем временем принялся мерить комнату огромными шагами. Было видно, что волнение его нарастает. И вдруг, словно истощив все силы, он с шумом сел на скамью.
— Я не спятил, дружок. Тут есть кое-что, о чем тебе лучше узнать, — тихо произнес он. — Я рассказал тебе о пире Смерти и о том, как веселье стало прологом к скорбным событиям. Но не рассказал, что произошло потом, когда еще не остыли погребальные факелы. Все, кто любил ее, собрались у меня в саду Сан-Марко. Мы даже не страдали, настолько нас оглушило пережитое потрясение. Пришли мой брат Джулиано и Сандро Боттичелли. Первый, может быть, и наслаждался ее нежностью, но второй сделал ее нежность фундаментом своего искусства.
— Ваш брат был любовником Симонетты? — наивно встрял захваченный рассказом Пико, не отдавая себе отчета в бестактности вопроса.
Великолепный сжал губы, и юноше показалось, что он услышал скрип зубов. Но вместо гнева на лице Лоренцо отразилась только боль.
— И вот, Боттичелли сквозь слезы бросил нам вызов.
— Вызов?
— Именно так. Всем нам, а может, и самому Богу. Он заявил, что мужчинам негоже смиряться перед лицом такой утраты. И что есть одно-единственное средство вернуть в этот мир ту, которая при жизни была чудом. И долг каждого из нас посвятить все время, отведенное нам на земле, поискам этого средства. Сандро призвал нас попробовать.
— Попробовать что?
— В ту же ночь, прости нас, Господи, мы проникли в капеллу Веспуччи в церкви Всех Святых, где гвозди ее гроба еще не остыли от молотков могильщиков. — Великолепный помолчал и провел рукой по лбу. — Не помню, кто именно — может, тот же Боттичелли — привел с собой одного римского еврея, медика, который жил во Флоренции и которого его народ изгнал, заподозрив в черной магии. Все мы постарались утопить горе в вине, выпили много больше обыкновенного и последовали за ним в слепоте, какую зло обычно набрасывает на людские глаза. Этот колдун совершил перед могилой мрачный обряд, вызывая тень Симонетты, и мы при сем присутствовали.
Пико зачарованно слушал.
— И что?
Великолепный вдруг разразился горьким смехом.
— Да ничего! Этот бездельник уверял, что использует магические заклинания, начертанные в книге его народа, а на самом деле обкурил могилу каким-то зловонным дымом, с полчаса бормотал и завывал на своем непонятном языке. Могильная плита так и осталась замкнутой, как ворота рая.
— А вы ожидали чего-то другого? — с облегчением осведомился Пико.
Лоренцо погрузился в мрачное расположение духа.
— Ожидали? Да, пожалуй, ничего не ожидали. А вот надеяться… нам ведь никто не запрещал. Когда я пришел в себя и понял, куда нас завел Боттичелли со своей экзальтацией, я выгнал проклятого язычника взашей. Тогда еврей сказал еще одну вещь… — Лоренцо смотрел куда-то в пустоту. — И это врезалось мне в память. Тогда я отнес те слова к исключительному бесстыдству его племени, но теперь…
— А что он сказал?
— Что возвращение из теней — путь мучительный. И случается, что душе на это требуется много времени. Но он позвал душу, и она обязательно появится.
— И вы поверили? — вскричал Пико, не в силах скрыть скепсиса.
— Не знаю… — прошептал Лоренцо, обхватив голову руками. — А эта женщина? — крикнул он вдруг, размахивая окровавленным листком перед лицом юноши. — Не может быть, чтобы она была и живая, и мертвая! Погляди на надпись! «С. в двадцать девять лет»! А Симонетте было только двадцать три, когда она умерла, — воскликнул он с болью. — Двадцать девять ей исполнилось бы сейчас!
Джованни поднял руку, пытаясь успокоить Великолепного.
— Может, это и не она, а просто очень похожая женщина. Еще в античности знали чудеса сходства двойников. Не исключено, что природа располагает ограниченным количеством форм и в бесконечном воспроизведении рано или поздно себя повторяет. Разве не верно, что в нашей жизни порой дублируются события и обстоятельства? Почему бы и телам не иметь копий?
Лоренцо снова упрямо помотал головой.
— Конечно, со временем все может повторяться. Но вершина пирамиды каждого из живых существ должна быть единой, иначе получится, что и сам Господь Бог может иметь двойника. Нет, вершины единичны. И Симонетта не могла иметь двойника: она была вершиной красоты. Совершенству не дано повториться дважды!