– Я так и думала, что вас это заинтересует. Ходили слухи, – продолжила Сабина, – будто в определенном флигеле монастыря – интернате – молодые монашки на протяжении многих лет регулярно подвергались насилию.

– Со стороны Граймса?

Сабина помотала головой.

– Якобы нет. Он не имел к этому отношения. Я разговаривала с бургомистром и секретаршей муниципалитета Браунау. Согласно слухам, никто из немногих мужчин, работавших в монастыре, – электрик, плотник или повар, – тоже не был к этому причастен. Жители деревни рассказывали друг другу, что монашек продавали. Разные мужчины платили за надругательство над женщинами.

– И кто же называл этих женщин шлюхами Сатаны?

– Тогдашняя настоятельница монастыря, которая была известна своим религиозным фанатизмом.

– Wat in gods naam![9]– вырвалось у Снейдера. – Но она же могла предотвратить насилие. Это не имеет смысла!

Сабина пожала плечами, и они молчали некоторое время. Наконец Снейдер открыл какую-то папку на своем ноутбуке. Это были фотографии монашки, сделанные камерами наблюдения. Снейдер приблизил два изображения – шрамы на шее, запястьях и тыльной стороне кистей. Он подвинул ноутбук к Сабине и Тине.

– Что вы об этом думаете?

– Я немного разбираюсь в татуировках, клеймении и шрамах, – пробормотала Тина. – Не похоже, чтобы кто-то нанес ей эти шрамы.

Снейдер кивнул, соглашаясь.

– Угол порезов?

– Именно, – подтвердила Тина. – И слева шрамы глубже и шире, что указывает на правшу. Предположительно, она сама себя порезала. Судя по сетке шрамов, несколько десятилетий назад. Но почему?

– Чтобы сделать себя непривлекательной для насильников или наказать за что-то? – предположил Снейдер. – Или потому, что пыталась лишить себя жизни? – Он захлопнул ноутбук и поднялся. – Пришло время поговорить с Магдаленой Энгельман.

Глава 11

Первое, что почувствовала Сабина, когда одна вошла в комнату для допросов 2B, – запах мятного масла испарился. Несмотря на работающий кондиционер, внутри пахло застоявшимся воздухом. Но еще больше ее поразило другое: хотя монашка по-прежнему была в своем черном одеянии, головное покрывало она сняла. Ее густые длинные седые волосы были собраны в пучок. Кроме того, с нее сняли наручники, потому что она все равно находилась под постоянным наблюдением.

Сабина села за стол напротив монахини.

– Доброе утро.

Монахиня удивленно взглянула на настенные часы. Было половина десятого.

– Доброе утро, дорогая. Уже поздно. Я рассчитывала увидеть вас гораздо раньше. Вы плохо спали?

Сейчас тебе будет не до подколок, – подумала Сабина, но ничего не сказала.

В следующий момент дверь опять открылась, и вошел Снейдер. Сабина не обернулась, а наблюдала за реакцией монахини. Правда, та ничуть не удивилась, только довольно заулыбалась. Сабина задавалась вопросом, сохранит ли женщина эту загадочную улыбку еще шесть дней. Потому что она знала – терпение Снейдера подобно наполовину сгоревшему фитилю на бочке с порохом, которая стоит рядом с контейнером, наполненным нитроглицерином.

– Как я вижу, вы аннулировали свое заявление об увольнении, – заключила монахиня. – Это смерть Вальтера Граймса заставила вас передумать?

Снейдер оставался невозмутимым.

– Паршивый пес не заслужил ничего иного, как быть медленно разъеденным кислотой, после всего, что он вам причинил, – холодно произнес он.

– О, он ничего мне не сделал, – возразила Магдалена.

Снейдер посмотрел на Сабину с многозначительным видом.

– Тогда почему он должен был умереть?

– Этого я не могу вам сказать.

Опять началось это дерьмо, – выругалась про себя Сабина, беспокойно качая ногой под столом.

Магдалена больше ничего не сказала, и Снейдер тоже никак не отреагировал. Так как в комнате было только два стула, Снейдеру пришлось стоять. Правда, он этим ловко воспользовался и прислонился к большому зеркалу на стене. Поэтому монашка была вынуждена смотреть в сторону стекла, если хотела с ним говорить. И камера снимала ее реакции крупным планом. Если Снейдер не будет уверен, правильно ли истолковал ее мимику или жесты, он сможет еще раз посмотреть видеоматериалы.

– Почему вы стали монахиней? – спросил он.

– Проверьте, Гермия, свои желанья, – торжественно произнесла она с высоко поднятой головой. – Внемлите юности, спросите кровь: посильно ль вам… покровами монахини облечься…

Это звучало как цитата.

– Шекспир, – словно между делом пробормотал Снейдер, будто всю жизнь ничего не делал, а только и читал сочинения Шекспира. – Значит, вы носите монашеские одежды, потому что все остальное вам непосильно, – заключил он. – Что именно вам не по силам?

Она снисходительно улыбнулась.

– Бог запретил мне говорить об этом. Вы должны сами выяснить. Это ваша задача. У вас есть еще шесть дней.

Если у вас не получится, то каждый вечер будет умирать по одному человеку.

– Если не получится что? – уточнил Снейдер.

– Если вы не выясните взаимосвязи.

– И вы не можете мне в этом помочь?

– Я инструмент Бога, я сдвинула дело с мертвой точки, остальное в Его руках.

Снейдер задумался, его взгляд расфокусировался. На лице отражалась работа, кипящая в мозгу. Но какая? По прошествии всех этих лет Сабина все еще не знала, что именно происходит в голове этого человека. Снейдер обожал загадки и охоту на убийц. Это единственное, что он действительно хорошо умел делать. И подтверждение тому высокий процент раскрываемости преступлений. Только он умел – если самоотверженно выкуривал необходимое количество косячков – с помощью самостоятельно разработанного метода «визионерского видения» проникать в мозг убийц. Но сейчас был другой случай. На этот раз они уже знали, кто убийца. И доступ к мыслям монахини был словно перекрыт для Снейдера непроницаемым брандмауэром.

Наконец его взгляд прояснился.

– Какие ваши требования?

Очевидно, это был решающий вопрос, потому что монашка засучила рукава и перегнулась через стол.

– Каждый день вы будете получать от меня одну ключевую подсказку. Но за это я хочу, чтобы вы также ежедневно информировали прессу о событиях и о том, как продвигается ваше расследование. А на седьмой, и последний, день – день, когда Бог отдыхал, потому что завершил свой труд, – я хочу большую пресс-конференцию.

Сабина поерзала на стуле. Это же сумасшествие! Он никогда на это не пойдет.

– О’кей, – небрежно бросил Снейдер. – Вы получите вашу шумиху в СМИ. Не могу обещать, что мы попадем на первые страницы уже сегодня вечером, но статья с размещением внутри газеты и двадцатисекундное сообщение в вечернем телевизионном выпуске новостей у нас получится.

– Вы сможете предоставить мне доказательства?

– Конечно.

Сабина пыталась не выдать своего изумления – но это было и не нужно. Сестра Магдалена смотрела только на Снейдера. Ее глаза горели. Губы стали полнее.

– Итак, – потребовал Снейдер, – что вы можете нам предложить?

Она вытянула руки и повернула ладонями кверху.

– Давайте помолимся.

Снейдер – и помолимся! Сабина чуть было не рассмеялась в голос. Но Снейдер в очередной раз удивил ее.

– Хорошо. – Он бросил требовательный взгляд на Сабину, и та поднялась и уступила ему стул. Резким движением он сбросил пиджак, повесил его на спинку стула и сел напротив монашки.

– У вас красивый костюм, – заметила Магдалена.

– Сшит на заказ у Steenweg en Zonen в Роттердаме, – пробурчал он и протянул женщине руки.

На Красной площади проходит военный парад. Движутся колонны танков, мощные тягачи везут ракеты, стройными рядами маршируют вдоль Кремлевской стены пехотинцы и моряки. На трибуне Мавзолея Ленина руководители страны принимают парад и приветственно машут руками защитникам родины. Подразделения шагают друг за другом, но вот наконец торжественное действо подходит к концу. Генеральный секретарь уже собирается покидать трибуну, однако на площади вдруг появляется новая колонна – немолодые мужчины в серых плащах и серых шляпах, с весьма заметными животиками и полным отсутствием строевой выправки. Генсек удивлен, он не понимает, в чем дело, и обращается к министру обороны:

Она разглядывала татуированные точки и следы прокола на тыльной стороне его ладоней.

– Вы ранены.

– Это твои бойцы?

– Акупунктурные иглы, – кратко объяснил он. – Я страдаю от кластерных головных болей. С помощью игл я вытягиваю боль из точек выхода нервов.

– Никак нет. Впервые вижу.

– Вы так много о себе рассказываете? – удивилась она.

– А может, это твои? – спрашивает партийный лидер у министра внутренних дел.

– Поверьте мне, там, куда вы отправитесь после завершения данного дела, эти знания вам никак не пригодятся, – холодно сказал Снейдер. – Я позабочусь о том, чтобы вас упрятали за решетку минимум на тридцать лет. Если по окончании срока заключения вы еще будете живы, то я, скорее всего, буду уже давно мертв. Так что какая разница?

– Никак нет.

Она улыбнулась.

– Значит, твои? – оборачивается генсек к главе КГБ. – Они ведь в штатском.

– Ваша честность освежает.

– У моих сотрудников выправка и под плащами заметна.

– Я играю открытыми картами и ожидаю того же от вас. Quid pro quo[10].

Но тут властелина страны тихонечко трогает за плечо глава правительства:

Она кивнула и взяла его руки.

– Quid pro quo. – Неожиданно ее тон изменился. – Только если вы глубоко верите, Мартен Сомерсет Снейдер, то сможете раскрыть это дело! Помолимся.

– Это мой контингент – экономисты из Госплана. Они обладают страшной разрушительной силой.

Сабина внутренне содрогнулась. Сомерсет. Монашка действительно знала второе имя Снейдера. Но откуда? Ей самой Снейдер раскрыл его много лет назад во время первого совместного дела в Вене. Отец Снейдера был продавцом книг и почитателем Уильяма Сомерсета Моэма. Но эту информацию больше никто не знал – а те, кто знали, уже умерли.

Когда Сабина снова взяла себя в руки, молитва была уже в полном разгаре. Магдалена крепко держала руки Снейдера и декламировала «Отче наш» сильным низким голосом, который звучал совсем не так, как привычное монотонное пение в церкви.

Пока монашка молилась с закрытыми глазами, Снейдер сосредоточенно ее рассматривал.

Откуда же бралась такая сила, обращенная на свой же народ? В советской экономической мысли считалось, что Государственный плановый комитет Совета Министров СССР (Госплан) работает на строго научной основе и хорошо знает все происходящее в народном хозяйстве [Ефимов 1979: 248]. Поэтому он составляет основные задания, которые для каждой отдельной отрасли экономики конкретизируются затем в отраслевых министерствах. Эти министерства спускали предприятиям плановые задания и проверяли их выполнение. Понятно, что при такого рода подходе многочисленные советские чиновники не могли уместиться в трех-четырех хозяйственных министерствах, как это принято в рыночных государствах (финансов, труда, экономики, внешней торговли). К концу 1975 года одних лишь промышленных министерств у нас в стране насчитывалось аж три с половиной десятка. Гражданское машиностроение было разбито на 11 структур, в том числе министерство тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, автомобилестроения, средств автоматизации и контроля. Отдельно существовали таинственные структуры с названиями, понятными лишь особо посвященным, – министерства общего машиностроения и среднего машиностроения. Под этими ничего не выражающими терминами крылись наши ядерная и ракетная индустрии (наверное, советские вожди хотели таким образом запутать наивных иностранных шпионов). Похожая картина чрезвычайной усложненности складывалась в строительстве, где имелось двенадцать структур, поскольку разные министерства формировались для создания различных промышленных, сельскохозяйственных и транспортных объектов [Smith 1988: 80–81; Пихоя 1998: 281].

Но что-то было не так. Сабина ощутила какую-то ошибку. Но какую?

Раз в пять лет, после завершения очередного партийного съезда, формирования правительства и назначения министров, ведущие газеты выходили с портретами назначенцев, занимавшими целый разворот большого формата. Десятки почти одинаковых лиц матерых товаропроизводителей (как назвал советских хозяйственников один современный публицист) глядели на читателя и создавали у него впечатление мощи и необъятности советской экономики.

Министерства, в свою очередь, подразделялись на структуры, именовавшиеся на специфическом сленге матерых производителей главками. В такие главки, например, объединялись отрасли Министерства пищевой промышленности – сахарная, кондитерская, мукомольная, хлебопекарная и т. д. Директор небольшой макаронной фабрики не имел прямого выхода на министра: между ними располагалось опосредующее звено управления.

Когда после «Радуйся, Мария, благодати полная!» монахиня во второй раз прочитала «Отче наш», Сабина заметила ошибку. Та не сказала «Не введи нас в искушение», а немного изменила текст.

В СССР считалось, что планы, спускаемые на предприятия сверху через всю эту сложную иерархическую систему, представляют собой результат серьезной, продуманной работы. Советских студентов на лекциях по политической экономии учили: подчиняясь приказам из центра, наши предприятия производят именно то и именно в таком количестве, что нужно обществу. Конечно, признавалось, что изобилия у нас в стране пока еще нет, но связано это (как утверждалось) с наследием разрушительной войны 1941–1945 годов, ошибками отдельных руководителей, недостаточной сознательностью части трудящихся и т. д. Историки любили проводить сравнения достигнутого уровня развития с 1913 годом и «доказывать» тем самым, что наше народное хозяйство сильно продвинулось вперед по сравнению с эпохой частной собственности. Что же касается сравнений с Европой второй половины ХX века, то они проводились, как правило, по очень узкому набору показателей – выплавка стали, добыча угля, производство тракторов, – но не по обеспеченности населения потребительскими товарами, не по среднему метражу квартир, не по ассортименту продуктовых магазинов.

– …выведи нас из искушения и избавь нас от лукавых, ибо Твое есть Царство и сила и слава…

Выведи нас из искушения!

Однако в то время как народ кормили баснями об эффективности планомерного развития, руководство СССР хорошо знало, как на самом деле функционирует система. Николай Рыжков – высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС и будущий премьер-министр – отмечал, что в 1984 году по экономному методу непрерывной разливки стали в Советском Союзе производилось 13% металла, а в Японии – 79%. Разработали этот метод на Уралмаше, где Рыжков был в 1970‑х директором. Но плановая система ничего не сделала для его массового использования, и мы сильно отстали от иностранцев [Рыжков 1996: 69].

Это был личный вариант монашки? Или другая, более старая интерпретация? И возможно, она даже правильная? – задумалась Сабина. Зачем Богу вводить людей в искушение? Разве это не задача дьявола и змеи в Раю? Вместо этого Бог должен, скорее, выводить людей из искушения Сатаны.

А вот история, которую описывает Черняев. О ней говорили на Пленуме ЦК. В 1968 году в Свердловске начали строить новый трубопрокатный цех. Два года спустя строительство остановили. Но тут же заложили трубопрокатный цех в Челябинске, создание которого опять заморозили пару лет спустя. А в 1974 году, несмотря на недостроенные цеха, начали возводить еще один [Черняев 2008: 126]. Подобные случаи были далеко не единичными. Так называемыми долгостроями в полном соответствии с планами заполонили всю страну. Именно по этой причине средний срок строительства промышленного предприятия в СССР составлял десять лет, тогда как в США завод возводили за два года [Кудров 2007: 380]. Иначе говоря, люди у нас на стройке трудились, деньги тратились, но объект либо давал отдачу с большим опозданием, либо не давал ее вообще, поскольку выяснялось, что столь много продукции (например, проката) стране вообще не требуется.

Пока Сабина, убаюканная молитвой, погрузилась в свои мысли, Снейдер неожиданно вскочил, схватил монашку за руку и задрал рукав до самого локтя.

Та оборвала молитву и закричала:

Почему же так получалось? Скорее всего потому, что руководители разных предприятий, регионов и министерств имели собственные интересы, существенно отличавшиеся от интересов общества. Они хотели получить больше ресурсов, поскольку это давало им больше власти, повышало статус и в конечном счете оборачивалось различными формами вознаграждения [Whitefield 1993: 15]. Ради удовлетворения своих интересов разного рода начальники одновременно лоббировали выделение им средств на строительство. Поскольку каждый из этих начальников был весьма влиятелен и отказывать ему по всем запросам плановики не хотели, инвестиции раскидывались малыми долями по разным объектам. Вместо того чтобы формировать план капитальных вложений в интересах общества, высокопоставленные московские чиновники занимались удовлетворением интересов дружественных им чиновников и директоров. Кто-то в результате такого рода «содружества» приобретал большие ресурсы, кто-то – ордена и почетные звания, кто-то – повышение по службе. А страна в целом получала убытки.

– Отпустите меня! Мне больно! – Она пробовала сопротивляться, но Снейдер крепко держал ее.

Сердце Сабины бешено колотилось. Обычно после такой выходки о следующих допросах можно было забыть, и адвокат потребовал бы отстранения Снейдера, но это его не остановило. Теперь он поднял ей и другой рукав.

На левом запястье была черная роза с шипами, на правом предплечье еще одна татуировка. Снова в сдержанном черном цвете. Две головы, смотрящие в разные стороны.

Впрочем, во многих случаях, естественно, строительство цехов, заводов, магистралей доводилось до конца, и страна получала новую продукцию. Однако злоключения плановой системы на этом не заканчивались. Вот другой пример, приводимый хорошо информированным Черняевым. В 1970‑е годы большие средства вкладывались в производство мощнейших тракторов К-700 (каждый ленинградский школьник знал, что на Кировском заводе производится этот замечательный гигант «Кировец». – Д. Т.) и Т-150. Однако трактор в сельском хозяйстве работает не сам по себе, а с помощью разного рода навесных орудий. Этих орудий производилось явно недостаточно. В итоге трактора использовались лишь на 50% своих возможностей [Черняев 2008: 189]. Похожим образом складывалась ситуация в автомобилестроении: в середине 1960‑х годов 780 тысяч машин стояло без движения из‑за отсутствия запчастей, как рассказывал секретарь ЦК КПСС А. Кириленко [Секретариат… 2021: 72]. А вот картина, которую наблюдал своими глазами на Амуре артист А. Равикович. Мощностей рыбозаводов, перерабатывающих улов, явно было недостаточно. В итоге суда, не имея возможности быстро сдать государству свою продукцию, вываливали недавно пойманную рыбу в реку или прямо на берег и вновь уходили на промысел. В магазинах не хватало продуктов, но дефицитный лосось гнил на берегах Амура, распространяя вокруг отвратительный запах [Равикович 2008: 158].

Монахиня вырвалась и натянула рукава платья до самых запястий.

Возможно, татуировки и есть подсказки! – промелькнуло в голове у Сабины.

– Вы злоупотребили моим доверием, – набросилась тем временем монахиня на Снейдера.

Тот молча поднялся и надел пиджак.

Опять возникает вопрос: почему? Если уж система плановая, то почему бы чиновникам в министерствах не согласовать заранее производство различных машин, а также соответствие числа судов объему мощностей рыбокомбинатов? С одной стороны, несогласованность могла возникать по той причине, о которой говорилось выше: государство финансирует производство в соответствии с лоббистскими усилиями влиятельных руководителей, а не в соответствии с целесообразностью. С другой – здесь надо говорить и о более важной причине провала механизма планирования. В рыночной экономике спрос фермеров на разного рода технику может показать, сколько всего нужно производить. Однако плановик в СССР должен был учитывать факторы, о которых не имел адекватной информации. Поди учти, например, как быстро выходят из строя разные агрегаты. Особенно на трудных российских почвах, при вечно пьяных механизаторах, при разворовывании запчастей, при наших сложных погодных условиях и притом – самое главное – что колхозы стремятся захапать на всякий случай как можно больше техники, нужна она им или не нужна. Причем даже если ты определишь, что страна нуждается, скажем, в расширении производства косилок, вряд ли на эти цели удастся быстро выделить дефицитный металл. Вряд ли строительство цеха будет идти меньше десяти лет. Вряд ли лоббисты сельхозмашиностроения в борьбе за ресурсы победят лоббистов танкостроения или станкостроения.

– Вы злоупотребили Словом Божьим и моим доверием! – повторила она, на этот раз громче и с упреком.

– Что касается злоупотребления и издевательств, у вас, похоже, есть опыт жертвы, – парировал он.

Станкостроение являлось, кстати, одним из наиболее сильных лоббистов. В начале 1980‑х годов 800 тысяч станков в СССР простаивало из‑за отсутствия станочников [Черняев 2008: 415]. Этот фактор неопределенности плановикам труднее всего было учитывать. Можно принудительно распределить металл для изготовления или вагоны для транспортировки продукции. Но нельзя заставить 800 тысяч человек стать станочниками, если они хотят быть инженерами, поварами или врачами. В сталинском ГУЛАГе заставить можно было, но возвращения подобной практики в СССР 1970‑х мало кто хотел, даже несмотря на растущие экономические проблемы.

Сабина сглотнула. Это было сильно!

Глаза у монашки вспыхнули. В ее взгляде читались ненависть, бешенство, ярость и невероятное презрение.

Нехватка работников была всеобъемлющей. Эта проблема возникла, например, в Курске при строительстве трикотажной фабрики. Функционировала она лишь в половину мощности. Трудиться там было некому, так как не имелось жилья для рабочих [Черняев 2008: 77]. Еще один пример из записей Черняева показывает глубину и сложность проблемы согласования множества факторов при планировании. Половина отечественных и импортных болгарских автокаров простаивает. Почему? Нет к ним аккумуляторов. Получается, что надо вроде бы построить новый завод? Действительно надо, но для производства этого вида продукции нет достаточного объема свинца. А раз нет свинца, то Госплан изымает средства, выделенные для строительства, – все равно ведь не построите [там же: 373].

– Что с пресс-конференцией? – злобно прошипела она.

Глубина данной проблемы была практически бесконечной. Если бы существовал идеальный плановик, он должен был бы спланировать расширение производства свинца, а для этого – увеличение добычи полезных ископаемых, проведение новых геологоразведочных работ. Причем все это нуждалось в средствах, людях, транспортных магистралях… Рыночная экономика решает эти вопросы посредством изменения цен: дорогие ресурсы идут на производство тех товаров, за которые потребитель готов больше заплатить. Советская экономика не решала эти проблемы вообще: дефицитные ресурсы уходили в распоряжение наиболее сильных лоббистов.

– Никакой прессы для вас не будет, – ответил Снейдер.

– Тогда вы не получите от меня никаких подсказок!

Зарубежные комментаторы, хорошо понимавшие слабости Советского Союза, поговаривали, что «СССР – это супердержава третьего мира, наиболее развитая из развивающихся стран и наименее развитая из развитых» [Steel 1985: 250]. Подобная чрезвычайно обидная для нас характеристика, увы, довольно точно отражала положение дел. Во всяком случае, она гораздо больше соответствовала реалиям, чем геополитическая догма о двух мировых супердержавах – США и СССР. Ведь к началу перестройки (в 1987 году) производительность труда в советской промышленности, по имеющимся у экономистов оценкам, составляла лишь 28,8% от производительности труда американской [Ханин 2008: 439].

– Я не позволю себя шантажировать. Для вас не будет никакой шумихи в прессе. Ни сегодня, ни на седьмой день! – Он развернулся и направился к двери.

– Вы играете нечестно! – выкрикнула она ему вслед.

Ошеломленная Сабина стояла рядом.

Что осталось от бравого маршала?

– Нечестно? – крикнул Снейдер, повернулся и снова подошел к столу. – Если вы хотите, чтобы БКА играло с вами честно, не надо было требовать меня. Я охочусь на убийц, и в данный момент – на вас. Всеми имеющимися у меня средствами. – Затем он покинул комнату.

Как-то раз Госконцерт, организовывавший гастроли великих артистов вне пределов СССР, заподозрил, что некий импресарио недоплачивает нашей казне положенных денег. Мол, залы, в которых выступает скрипач Давид Ойстрах, на самом деле вместительнее, чем сообщал в Москву зарубежный партнер. И вот решили чиновники проверить, как же проходит концерт на самом деле.

Глава 12

Техник, который записывал допрос, вскочил и с растерянным видом уставился на Снейдера.

– Давид Федорович, – просят они его, – не могли бы вы пересчитать количество кресел в филармонии, где будете выступать?

– Мне кажется, вы…

– Когда я это буду делать? – смутился Ойстрах. – Времени мало. Репетиции.

– Что? Зашел слишком далеко? Я только начал, – признался Снейдер. – Оставьте нас ненадолго одних, – приказал он.

– А вы во время концерта, когда оркестр один будет играть.

Сабина никак не прокомментировала случившееся. Она ждала, пока коллега выйдет из комнаты.

– Было умно так закончить разговор? – спросила она.

«Звучит анекдотом, – пишет Майя Плисецкая, рассказавшая сию историю в своих мемуарах. – Но это не шутка. Пакостная правда» [Плисецкая 2008: 261–262].

Снейдер на это ничего не ответил.

– Откуда вы знали, что это цитата из Шекспира? – продолжила Сабина.

– А для вас она прозвучала, как цитата из Библии? – ответил Снейдер.

Случай с Ойстрахом в первую очередь может рассматриваться как образец идиотизма советских чиновников, наглости в отношении великого артиста и полного непонимания сути творческого процесса. Но я хотел бы сейчас обратить внимание на другое. Чиновники не могли собрать даже простейшей информации о функционировании экономики (например, сосчитать, сколько мест в зале), но при этом идеология уверяла нас, будто для составления планов функционирования тысяч заводов и фабрик имеется серьезная научно обоснованная база. На самом деле жизнь человека, который действительно попытался бы на научной основе составлять планы развития советской экономики, превратилась бы в кошмар. Этот несчастный ежесекундно сталкивался бы с тем, что не обладает информацией для планирования. Поставщики сырья, материалов, оборудования могли не доставить положенного в срок. Пожары, аварии, заторы на транспорте еще больше осложняли ситуацию. А самое главное – не могло быть уверенности в функционировании, как тогда говорили, человеческого фактора. Работяги уходили в запой, руководители принимали ошибочные решения, внешние обстоятельства приводили к отвлечению людей на сторонние работы (например, обкомы КПСС требовали осенью отправлять большое число горожан на уборку картошки в деревне). Если план не выполнялся, у директоров всегда имелось в свое оправдание множество ссылок на объективные обстоятельства. А министерства не способны были определить, действительно ли эти обстоятельства объективны, или руководство предприятия могло бы, проявив инициативу, решить тем или иным способом возникшие проблемы.

– Нет.

– Вот именно. Тогда это могут быть только Шекспир, Гете или Шиллер. И у меня не возникло ощущения, что она предпочитает немецкую литературу.

В рыночной экономике стремление заработать побольше денег стимулирует менеджмент проявлять эту самую инициативу, но в советской системе действовали не стимулы, а антистимулы. Находчивый директор мог претендовать на орден или повышение по службе в благодарность за хорошую работу. Но одновременно ему приходилось думать и о том, что, заставляя предприятие трудиться на пределе возможностей, он рискует рано или поздно надорваться, то есть взять на себя столь высокие обязательства, которые уже не удастся выполнить. И тогда вместо поощрений последуют наказания. Поэтому директора были заинтересованы скрывать от начальства свои возможности и проявлять инициативу лишь в самых крайних случаях. В итоге вышло так, что никакого научного планирования в СССР не получилось. Все заявления о научности оставались лишь на страницах оторванных от жизни учебников политической экономии. На деле же установился принцип планирования «от достигнутого». Если не вдаваться в частности, выглядел он следующим образом. К тому, что предприятие сделало за минувший год, прибавлялось несколько процентов. Это и становилось заданием на год очередной.

– Вы просто угадали?! – удивленно констатировала Сабина.

О «научности» подобного метода рассказывали всякие забавные байки, которые, впрочем, имели самое непосредственное отношение к действительности. Однажды в Грузии в одном из районов, где не растут цитрусовые, местные власти отобрали у спекулянтов 20 тонн мандаринов, привезенных откуда-то из-под Гагры. Конфискованные фрукты были, естественно, проданы государству. А раз выяснилось, что район «произвел» мандарины, на следующий год ему был спущен план – 23 тонны [Стреляный 1988: 24]. Ведь начальство не вникало в хозяйственные детали и не интересовалось тем, что даже при самом жестком и «научно обоснованном» планировании мандарины не станут расти там, где для них не имеется подходящих климатических условий.

И на этот раз ответа не последовало.

Несмотря на связанные с этим нелепости, планирование «от достигнутого» охватило всю экономику, но принципиально важным при этом оставался вопрос о том, как определять процент, накидываемый к достигнутому уровню. Должен ли он быть высоким или низким? Ведь сами предприятия, как выяснилось, добровольно не раскрывали плановикам свои возможности и даже стремились ввести их в заблуждение. У экономического центра на это имелось теоретически два ответа. Первый – требовать от директоров перенапряжения под страхом жесточайшего наказания – увольнения, тюремного заключения или даже расстрела. Второй – идти с директорами на компромиссные соглашения, обеспечивая темпы экономического роста, приемлемые как для верхов, так и для низов. Первый подход использовался в сталинские годы. Хорошее описание сложившейся в то время административной системы дал экономист Гавриил Попов [Попов 1989: 5–35]. Однако подобная система могла относительно эффективно срабатывать лишь на протяжении короткого времени. При длительном использовании жестких методов наиболее квалифицированные руководители оказались бы выбиты, на их место пришли бы неопытные, и система в целом стала бы работать только хуже.

– Она неправильно прочитала «Отче наш», – заметил он.

– Не обязательно неправильно, но, по крайней мере, по-другому. Она сказала: выведи нас из искушения.

В данной связи любопытно провести сравнение с положением дел в армии. В первые месяцы Великой Отечественной войны СССР понес большие потери, и Сталин был вынужден вернуть в строй генералов, арестованных в конце 1930‑х, чтобы обеспечить достаточный уровень квалификации командования. Примерно то же самое, в конце концов, произошло в экономике. Возникло осознание неэффективности репрессий, которые в стратегическом плане лишь ослабляли страну. А после смерти Сталина у руководителей всех звеньев советской административной системы возобладало еще и желание обезопасить себя от преследований. В итоге экономика постепенно перешла к использованию второго подхода, и к 1970‑м годам он уже полностью утвердился.

– Не только это, – пробормотал Снейдер. – Она изменила еще одно место.

Еще одно? Она этого даже не заметила.

На Западе многие исследователи характеризовали советскую экономику как командную [Dyker 1976: 5–11]. Но ряд молодых советских ученых стал говорить о том, что у нас существует скорее экономика согласований [подробнее см. Найшуль 2005: 11–12]. Или, иными словами, не командная система, а своеобразный бюрократический рынок, иерархические торги. За хорошую работу директора могли повысить или поощрить ресурсами, а за плохую – влепить партийный выговор. Подчиненные же в такой ситуации прибеднялись, как умели, зная, что начальство все равно не разберется в деталях, а потому предпочтет договориться по-хорошему, дабы не ставить под угрозу выполнение плана в целом. Наиболее подробный анализ этой системы дал в своих книгах Егор Гайдар [Гайдар 1990: 35–45; Гайдар 1995: 123–127, 136]. Вот любопытный пример торга, происходившего на самом верхнем уровне. Как-то раз руководитель правительства потребовал от министра металлургической промышленности, чтобы СССР начал производство нового сорта листовой стали. Министр, не колеблясь, сказал: «Нет». Но затем добавил: «Если вы не дадите нам средств на строительство новых заводов, мы этого не сделаем». При Сталине министра, наверное, расстреляли бы. При Хрущеве, возможно, уволили бы. А на закате брежневской эры с ним не случилось ничего плохого [Хоффман 2008: 40]. Примерно такой же диалог возник у другого министра с секретарем ЦК КПСС по промышленности А. Кириленко: вы, мол, нас шесть раз предупреждали о необходимости открыть новые производства, а Госплан за это время шесть раз нам урезал ассигнования; так каким образом я должен расширяться? Черняев, записавший эту историю, отметил, что присутствовавшие при разговоре министры перебрасывались в адрес секретаря ЦК презрительными репликами [Черняев 2008: 373]. Кириленко любил объяснять дефицит товаров «безответственностью и невнимательностью к повседневным нуждам трудящихся» со стороны министров. Но министр ему тут же возражал на это, что предприятиям не хватает сырья, производственных мощностей и оборудования [Секретариат… 2022: 177]. Вопрос перенаправляли в Госплан: где, мол, новые мощности? Но плановики отвечали, что отсутствует техническая документация для строительства заводов, а без нее нет смысла выделять ресурсы [Секретариат… 2021: 72–73]. Препирательства такого рода могли идти бесконечно, поскольку кровно заинтересованных в росте производства не имелось, а кого следует наказывать, было неясно.

– Какое?

– Она сказала не избавь нас от лукавого, а избавь нас от лукавых.

Сабина порылась в памяти. Действительно!

В дополнение к сказанному надо отметить и еще одну важную вещь. Если в эпоху сравнительно примитивной экономики репрессивный подход мог приносить некоторые плоды, то в эпоху господства общества потребления он не способен был сработать в принципе16. В частности, государство в какой-то мере обладает возможностью контролировать темпы создания плотины, прокладки железных дорог и даже выпуска танков. Можно контролировать темпы строительства стандартного жилья типа советских хрущоб, но нельзя обеспечить их качество. Всегда обнаружатся недоделки. И уж точно нельзя принудительно заставить директора завода выпустить новую, более «навороченную» модель мобильного телефона, усовершенствовать программное обеспечение компьютеров или заполнить прилавки магазинов всем тем, что хочет приобрести требовательный покупатель в XXI веке. Даже на закате сталинизма обнаруживалось, что административная система не способна, к примеру, обеспечить использование новейших методов выплавки стали [Попов 1989: 19–22]. А уж с современной наукой, в некоторых областях которой уровень достижений принципиально меняется каждые пять – десять лет, она тем более эффективно сосуществовать не могла бы. Впрочем, экономика согласований тоже не способна ответить на вызовы со стороны общества потребления. В сравнении с экономикой сталинской она обеспечивала «выживание» хозяйственных руководителей (и этим их вполне устраивала), но не создавала стимулов для постоянного обновления производства. Серьезные технические новшества в СССР, как правило, появлялись лишь в оборонной промышленности, которая была устроена не совсем так, как остальные отрасли: там имелись конкурирующие друг с другом КБ (конструкторские бюро). И хотя конкуренция эта была не рыночной, представители власти имели возможность выбрать наилучшую модель из нескольких предложенных.

– И как вы это объясните?

– Она говорит не о лукавом в общем, а персонализирует его. В ее глазах лукавые – определенная группа людей, против которых она хочет что-то предпринять.

В основном же экономика согласований приводила к тому, что производственные планы, которые, по задумке теоретиков, должны были быть жесткими и директивными, на деле постоянно корректировались задним числом к взаимному удовлетворению и директоров, и их министерского начальства. У хозяйственников возникло даже такое понятие – «движение декабристов». Оно не имело никакого отношения к бунту против системы, но самым непосредственным образом было связано с последним месяцем года, когда происходили корректировки. План подправлялся в силу разного рода «объективных» обстоятельств, и вдруг оказывалось, что предприятие, недавно еще откровенно не справлявшееся с заданиями, теперь формально находится в числе успешно функционирующих. Например, труженик Косыгин мог скорректировать плановые задания ВАЗа 31 декабря в 21:00 [Кротов, Щербаков 2021: 402]. Таким образом, годовой план выполнялся важнейшим автомобилестроительным предприятием СССР в последние три часа перед Новым годом.

– Семь человек, если быть точными.

Снейдер кивнул.

Московское начальство с пониманием относилось к проблемам предприятий и шло им на уступки, если директора, в свою очередь, готовы были расшибиться в лепешку ради него в тех случаях, когда начальству это было очень нужно. А такие случаи часто возникали. В октябре 1976 года золотодобытчику, руководителю артели Вадиму Туманову позвонил шеф и сказал, что московское начальство требует от него выдать до конца сезона еще 60 килограммов благородного металла, которых не хватает для выполнения плана. Сам Туманов планы выполнял и перевыполнял, но из‑за менее успешных коллег общие показатели Главзолота были не столь хороши. Артельщики к этому времени уже стали разъезжаться на отдых, но Вадим упросил их остаться, чтобы выполнить просьбу шефа, поскольку знал, что тот ответит взаимностью в нужный момент [Туманов 2011: 239–240]. Понятно, что по отношению к тем нерадивым золотодобытчикам, которые создавали начальству проблемы, оно было не столь хорошо настроено, как к Туманову.

– Думаю, мы достаточно выяснили. Пришло время действовать.

Через пять минут Снейдер стоял в смотровой комнате для допросов перед группой мужчин и женщин в униформе, которые отвечали не только за внутреннюю безопасность, но и за людей, находящихся под стражей в главном здании БКА.

А вот другой пример. Сплошь и рядом важнее аккуратного выполнения плана было для начальства достижение определенного результата к праздникам. Высшее руководство страны любило такие «подарки» и принимало их за свидетельство эффективности экономики. Потом предприятие полгода могло исправлять недоделки, но к важной дате требовалось отрапортовать начальству. За такие успехи отличившихся начальников поощряли. Знаменитый маршал авиации Митрофан Неделин изо всех сил стремился как-то раз запустить новую ракету к годовщине Великого Октября. Чтобы успеть, он плюнул на технику безопасности и энергично подгонял работников. В итоге ракета вспыхнула, погубив множество невинных людей. От самого маршала осталась лишь «Золотая Звезда» Героя СССР. Хоронить, увы, было нечего [Млечин 2005: 104–105]. Такая вот вышла трагическая история, казалось бы, не имевшая отношения к экономике.

Снейдер кивком указал на стеклянную стену.

Тащи с работы каждый гвоздь…

– Вы видите Магдалену Энгельман, бывшую сестру монастыря урсулинок, шестидесяти пяти лет. Ее подозревают в убийстве мужчины, и предположительно она убьет еще шестерых… – Снейдер сделал паузу, – если мы ее не остановим.

Кинорежиссер Георгий Данелия начинал трудовой путь инженером-строителем. Первую порученную ему работу он выполнил на месяц раньше заданного срока. Ожидая похвалы, Данелия представил чертеж главному архитектору, но тот вдруг выразил недовольство и стал черкать карандашом. Переделывать проект приходилось три раза, и каждый раз дело кончалось одним и тем же.

Коллеги посмотрели сначала на арестованную, потом на Снейдера. Сабина держалась чуть поодаль и наблюдала за сценой.

– По этой причине мы будем действовать не так, как обычно. Могу заверить вас, что наши методы одобрены высшим руководством БКА. Но если кто-то чувствует себя при этом неуютно, может сейчас уйти. Это не будет иметь нежелательных последствий для вашей карьеры в БКА. Если же решите остаться, вы должны идти до конца, пути назад нет. Вы поняли?

Расстроенный инженер совсем уж запутался в том, чего от него хотят, но как-то раз в курилке опытные товарищи все ему объяснили. Проект надо сдать лишь на пару дней раньше срока. В этом случае все получат премию. А если сдавать на месяц раньше, начальство решит, что у нас есть резервы, и в будущем урежет срок работ как раз на месяц. Тогда вкалывать придется без отдыха.

Все кивнули.

– Круг посвященных будет оставаться максимально узким, а то, что мы выясним, официально не должно нигде всплыть, – продолжал Снейдер. – Кто-нибудь хочет отказаться?

Данелия все понял и стал работать по-другому – так же, как большинство. Приходил на работу вовремя и шел курить. Потом немного чертил и вновь отправлялся в курилку. Слонялся по институту, играл с друзьями в морской бой и приступал к работе лишь в той мере, в какой было нужно для сдачи задания в срок [Данелия 2006: 13]. Единственный плюс подобной системы обнаружился в том, что талантливый человек ее не выдержал и страна приобрела замечательного кинематографиста вместо рядового инженера.

Все остались стоять.

Народ на предприятиях как мог адаптировался к проблеме вынужденного безделья. Играл в настольные игры – карты, преферанс, шашки, «Чапая». Иногда даже в подвижные игры – «в отдельском коридорчике били друг другу пенальти спущенным резиновым мячом или теннисным мячиком». Один инженер, напротив, «навострился спать на рабочем месте сидя. Подставит руку под щеку. В другой держит карандаш или логарифмическую линейку. И спит. Однажды рука соскользнула, и он рухнул в проход» [Тульчинский 2007: 59, 96].

Сабина с облегчением выдохнула. Она сама выбрала этих коллег и надеялась, что никто из них не испугается.



– Хорошо. Другого я от вас не ожидал. – На лице Снейдера промелькнуло подобие улыбки, затем он снова посерьезнел. – В ближайшие шесть дней Магдалена Энгельман останется под стражей в этой комнате, без передачи судье и официального оформления в СИЗО. Никакой информации для прессы. Адвокат ей также не будет предоставлен, потому что, пока эта женщина находится у нас в здании, у нее нет никаких прав.



Некоторые коллеги хмыкнули, но никто не возразил.

Когда я работал слесарем и одновременно учился экономике на вечернем отделении Ленинградского университета, сердобольные коллеги по цеху не мешали в рабочее время конспектировать «Капитал». Карл Маркс на том свете, наверное, подпрыгивал от счастья, видя, как семнадцатилетний «пролетарий» грязными трудовыми руками раскладывает на верстаке тетрадки для постижения премудростей теории прибавочной стоимости. По сей день у меня в домашней библиотеке хранится первый том «Капитала», который я таскал на работу и раскладывал в том месте, где только что слесарничал. Обложка книги впитала в себя металлическую пыль и стала с тех пор сероватой.

– Эта женщина находится в комнате уже более двадцати четырех часов и лишь пару раз отлучалась в туалет. Я хочу, чтобы вы ее раздели и отправили в душ. При этом мне важно следующее: у нее две татуировки на запястье и предплечье, что необычно для монахини в ее возрасте. Полагаю, это подсказки. Обследуйте ее тело на наличие других татуировок. Я хочу получить отличные фотографии. Кроме того, на эти снимки должен взглянуть специалист по татуировкам. Я хочу узнать о них все. Какая это техника, кто их сделал и, прежде всего, когда это произошло.

Некоторые коллеги стали проявлять беспокойство, но Сабина боялась, что Снейдер еще далеко не закончил свои разъяснения.

Писатель Владимир Войнович начинал свой трудовой путь столяром – делал тумбочки для общежитий. Хорошие, наверное, были тумбочки. Одна беда – никому не нужны. Готовую продукцию сваливали в углу цеха. Но несмотря на это, предприятие, имевшее план, продолжало сколачивать тумбочки – одну за другой. Войнович с напарником мигом приспособились к ситуации, требовавшей от них бессмысленного труда. Они состругивали рубанком печать мастера, принявшего готовые изделия, и через некоторое время сдавали их вновь. Высвободившееся время использовали, понятно, для отдыха. Когда жульничество наконец разоблачили, начальник цеха вяло прореагировал: «Ну что же вы, ибёныть, такое делаете?» Однако к взысканиям не прибегнул, поскольку махинаторы никакого ущерба ему не нанесли [Войнович 2010: 113–115].

– Кроме того, мне нужен отчет о полном медицинском обследовании этой женщины, включая заключение гинеколога.

Когда я прочел у Войновича эту историю, то посмеялся, погрустил, написал в свою книгу тот абзац, который вы только что прочли, и долго его не вспоминал. Однако совсем недавно вдруг обнаружил, что подобная история могла произойти в советской экономике не с отдельными работягами, а с целой фабрикой, которая производила дрянную обувь, отправляла в торговлю, где ее полностью браковали и отправляли обратно на переделку. Обувщики ничего не переделывали, а лишь переоформляли документы и вновь слали брак на базу (возможно, за вычетом 10–15%, которые все же сбывали народу со скидкой в 80–90%). И так все шло по кругу. Зарплату при этом труженики исправно получали. Я, может, и не поверил бы в эту удивительную историю, если бы ее не рассказал сам председатель Госплана СССР Владимир Щербаков [Кротов, Щербаков 2021: 50–52].

По комнате снова пробежал ропот. Одна коллега в ужасе уставилась на Снейдера.

– Против воли женщины? Как в Гуантанамо?

– Если хотите, можете убедить монашку. Мне все равно, как вы это устроите, главное – сделайте!

Обман государства шел на пользу и рядовым работникам, и руководителям предприятия. Иерархические торги осуществлялись вплоть до самой нижней ступеньки социальной лестницы. Так происходило всюду. Директор торговался с начальником цеха, тот – с бригадиром, а бригадир – с рабочим. Разница между торгами премьера с министром и бригадира с рабочим состояла лишь в том, что высшее московское начальство должно было закрывать глаза на невыполнение производственных планов, а заводское – на то, что рабочий пришел с бодуна и вместо демонстрации своего пламенного стремления к коммунистическому труду ползает по цеху, как «беременный таракан», прикладываясь каждые четверть часа к автомату с газированной водой. И это еще в лучшем случае. Поскольку в худшем приходилось мириться с откровенным воровством. Право трудящегося человека стащить с завода то, что плохо лежит, негласно рассматривалось как часть большой и разветвленной системы иерархических торгов, хотя рабочие, естественно, не размышляли в таких мудреных категориях. Среди них был популярен простой лозунг, навеянный революционными представлениями прошлого, о том, что трудящийся человек, а не капиталист, – хозяин своей страны. «Тащи с работы каждый гвоздь – ведь ты хозяин, а не гость». А известный анекдот оправдывал воровство уже не революционными, а социальными аргументами. Вопрос: «Почему люди в СССР протягивают руки на государственное добро?» Ответ: «Ведь если бы не протянули руки, то протянули бы ноги» [Мельниченко 2014: 683].

– Наверняка нам придется ее к этому принудить.

Снейдер не ответил.

О том, как работали в некоторых секторах советской экономики, лучше всего свидетельствует ситуация, возникшая у одного российского бизнесмена уже в пореформенные годы. Завел он себе молочное хозяйство, в котором доярки, воспитанные еще при советской власти, естественно, воровали молоко. Бизнесмен даже не пытался отучить их воровать и готов был терпеть сравнительно малые убытки, возникавшие по сей причине. Просил только, чтобы доярки крали в открытую, а не разбавляли молоко водой, поскольку полученную вследствие данной операции жидкость не принимали на молокозавод, и это приводило уже к убыткам поистине колоссальным. Но перевоспитать тружениц советского сельского хозяйства так и не удалось [Кох 2003: 156].

– Самое позднее завтра утром я хочу видеть отчеты у меня на столе.

Через полчаса Сабина и Тина сидели у Снейдера в кабинете. В воздухе висела привычная смесь ароматов ванильного чая и марихуаны.

Увольнять расслабившегося или вороватого работника оказывалось в СССР столь же бессмысленно, как репрессировать не справившегося с планом директора. Рано или поздно на его место придет тот, кто еще хуже, а уволенный запросто устроится на соседнее предприятие. Поэтому лучше уж договариваться по-хорошему. Хороший бригадир закроет глаза на сегодняшнее похмелье, зато, если в конце месяца потребуется поднажать, чтобы все же выполнить план (это называлось штурмовщиной), «мужики» его не подведут, соберутся с силами и сделают, что нужно.

– Если пресса узнает, как мы действуем, журналисты нас четвертуют, – сказала Тина.

Выражение лица Снейдера оставалось суровым.

Ленинградский социолог Андрей Алексеев как-то раз поставил на самом себе потрясающий эксперимент. Он покинул научный институт и отправился на несколько лет трудиться рабочим для того, чтобы изучить, как строятся реальные отношения в производственной системе. Выяснилось, что они вовсе не плановые, не командные и не научно обоснованные. Установленные правила рабочие делят на две категории: «это – х-ня!», а «это – не х-ня!» [Алексеев 2003: 143]. На первое плюют, а второе принимают во внимание. И начальство вынуждено с этим считаться, поскольку в противном случае ничего работать на заводе не будет. В перестроечное время социологи смогли провести исследование об отношении работников к приказам руководства предприятий и выяснили, что примерно половина опрошенных либо прямо говорит начальству об ошибочных распоряжениях, либо лишь делает вид, будто их выполняет [Советский простой 1993: 75].

– Если умрут еще шестеро, они и так это сделают – так что будем переживать, когда наступит время.

– Вы смогли рассмотреть вторую татуировку? – спросила Сабина, чтобы сменить тему.

Могли ли мы в советское время делать продукции больше и лучше? Никто в такой системе «научного планирования» этого не знал. Да к тому же в ряде случаев «больше» отнюдь не значило «лучше». Как ни парадоксально, больше продукции можно было изготовить не путем расширения производства, а посредством удорожания изделий. Допустим, план предприятия включает выпуск продукции на 1000 рублей. Выполнить его можно, изготовив тысячу изделий по рублю каждое. А можно поступить по-другому: использовать дорогие материалы и таким образом довести цену изделия до двух рублей. Тогда для выполнения плана потребуется выпустить не тысячу штук, а только пятьсот, что, несомненно, легче. Материалоемкость советской экономики росла непрерывно [Ханин 2008: 397].

Снейдер взял карандаш и лист бумаги и набросал две головы, сросшиеся затылками. Во всяком случае, локоны плавно переходили друг в друга. Оба лица смотрели в противоположные стороны. Пожилой мужчина с бородой и юноша.

– Янус? – предположила Тина.

Как возможна подобная чушь? В рыночном хозяйстве такие махинации действительно невозможны, поскольку если какой-то директор-умник вдруг сознательно удорожит свою продукцию без улучшения ее качества, то мигом проиграет в конкурентной борьбе. Ведь он ничего не сможет продать. Однако в советской экономике директор был заинтересован не в сбыте, а в выполнении плана. И коли он сумел в бюрократическом торге решить вопрос об установлении более высокой цены на свои изделия, коли сумел обосновать необходимость использования дорогих материалов (допустим, заявив начальству, что они качественнее дешевых, или просто констатировав, что иных нет в наличии), то все остальное его могло уже не волновать. Волноваться в такой ситуации начинало высшее руководство страны, постепенно осознававшее, что советская экономика одерживает одну пиррову победу за другой. Если мы будем долго расти, увеличивая объем производства не за счет повышения эффективности, а за счет безграничного растрачивания ресурсов, то, как знаменитый древнегреческий царь, просто останемся без войска (без ресурсов). И рухнем как раз в тот момент, когда, по статистике, оставим далеко позади США и Европу. В связи с этим Брежнев как-то раз даже бросил в народ странный лозунг «Экономика должна быть экономной», надеясь, наверное, что производители одумаются и перестанут разбазаривать ресурсы. Но вряд ли генсек ЦК КПСС понимал, что сама советская хозяйственная система так выстроена, что перестать разбазаривать невозможно.

– Один из старейших богов древнеримской мифологии, – подтвердил Снейдер. – Двуликий бог начала и конца.

– Как это связано с другой татуировкой в виде черной розы? – спросила Сабина.

Снейдер пожал плечами.

Советские министерства, как говорилось выше, не имели информации для того, чтобы определять, каковы реальные возможности предприятий при выполнении плана. То же самое касается проверки обоснованности затрат сырья и материалов. Британский экономист-советолог Алек Ноув, анализируя данную проблему, справедливо отмечал:

– Мы узнаем это, когда коллеги закончат обследование монашки.

Тина указала на эскиз.


…Важнейшая причина неэффективности кроется в том, что перегруженные работой плановые органы <…> не отвечают за минимизацию издержек. Для этого у них нет ни времени, ни мотивации. Требовать от плановых органов подобного все равно что требовать от военного интенданта поставлять амуницию на поле боя кратчайшим путем, в то время как он должен сосредоточиться на более важных задачах [Nove 1977: 51].


– А с этим что?

Впрочем, проблема состояла не только в этом. Все было гораздо хуже. Искусственное увеличение затрат возникало бы даже в том случае, если бы органы, руководившие экономикой, сопротивлялись росту цен. Ведь в рыночной экономике конкуренция стимулирует предприятия бороться за снижение издержек. А в экономике плановой такого стимула нет. Допустим, появляется вдруг наивный директор, который, руководствуясь заботой о покупателе, снижает цену изделия с рубля до 50 копеек. В этом случае он оказывается вынужден либо увеличивать объем производства, чтобы выполнить старый план на 1000 рублей, либо маяться в бюрократическом торге, согласовывая с начальством снижение размера планового задания. Но никакое начальство в этой инициативе не готово было поддерживать наивного директора. Ведь с министерства высшее начальство тоже спрашивает выполнение плана. Ему тоже надо отчитываться перед начальством. В итоге наивных не оказывалось. Выбирая между стремлением выполнить директивный план и прекраснодушным намерением обеспечить экономию, московские начальники, наряду с рядовыми производителями, стремились дать стране как можно больше продукции, причем любой ценой. Никто не стремился экономить металл, цемент, бензин или древесину.

– Не могу себе представить, чтобы сестра ордена урсулинок, выросшая в католической вере и живущая по Евангелиям, сильно интересовалась мифологией, – ответил Снейдер. – Это не вяжется, на мой вгляд.

– Что тогда?

Свидетельства этого можно получить и сегодня. Например, каждый, кому доводилось выносить на помойку старый, безумно тяжелый холодильник «Орск», а на его место затаскивать новый, импортный, на своем горбу узнал, чем отличается советская экономика от рыночной. Такая же история с велосипедами. Мало того что старый советский велик был не слишком удобен в использовании, поскольку тяжеловесностью своей затруднял быструю езду, так он еще «хоронил в себе» большой объем дефицитного металла, что существенно удорожало продукцию для покупателя.

– Думаю, наша монашка имела в виду нечто другое: Янус – имя преступника. По крайней мере, под этим именем он числится в актах БКА.

Сабина и Тина с удивлением посмотрели на Снейдера.

Кстати, история с искусственным удорожанием продукции, которое оказывается выгодно предприятию, показывает, что некоторые успехи советской экономики были не реальными, а чисто статистическими. То есть они определялись хитростями расчета. Представим себе на минутку, что мы измеряем результаты прыгунов в длину с помощью резинового метра [Валовой 1988: 28]. Один спортсмен прыгнул дальше другого, но, растянув в нужный момент измеритель, пристрастный судья выравнял их достижения. А может, даже поднапрягшись в растяжении резинки, «показал», что у того, кто прыгнул дальше, результат хуже, чем у отстающего. Примерно так же мы сравнивали достижения СССР с достижениями тех стран, в которых существует рыночное хозяйство. Когда зарубежные фирмы боролись за снижение издержек, чтобы не проиграть в конкурентной борьбе, наши предприятия издержки умышленно накручивали. В результате больше становилась стоимость этих «накрученных» товаров, а соответственно, и стоимость произведенных в стране промышленных изделий.

– В 70-х годах он был тягачом и привозил женщин с восточных направлений в Германию. Под предлогом кастинга для фотомоделей. Подсаживал их на героин, затем принуждал к проституции и снабжал ими бордели. Наркотики, торговля людьми, проституция – все шло рука об руку. Это был огромный бизнес.

– И где именно это происходило?

– Вот решающий вопрос. В Южной Германии, а точнее – в Баварии. Его резиденция была прямо на австрийской границе…

Чтобы понятнее стала суть проблемы, приведу такое сравнение. В 1972 году «Литературная газета» опубликовала своеобразный отчет об успехах: «…за последние 15 лет советские женщины увеличили объем груди на 8 см, талии – на 10 см и бедер – на 7,5 см» [Геллер 1999: 128]. Лидерство, как видим, захватила талия. Но нужно ли было нашим женщинам лидерство такого рода?

– …Недалеко от Браунау, – предположила Сабина.

Снейдер кивнул.

Подобным образом обстояло дело и в экономике. По производству мы догоняли развитые страны. Но преимущественно за счет того, что холодильники и велосипеды весом своим напоминали танки и бронетранспортеры. «Заказы на сложные, но мелкие изделия никто выполнять не хочет, – вспоминал один советский хозяйственник, – а вот канализационные люки, болванки, громоздкие, но примитивные изделия – сколько угодно. У них план в тоннах» [Дионисиади 2016: 162]. Это неплохо было бы знать тем «экспертам», которые сегодня уверенно рассказывают об успехах советской экономики, но стыдливо мнутся, когда их спрашивают о том, насколько хорошо они разобрались в механизмах, благодаря которым получались красивые статистические данные.

– Место и время, Бавария и 70-е годы, совпадают, – резюмировала Тина. – Янус того же возраста, что и Вальтер Граймс?

Были и другие причины откровенного разбазаривания ресурсов. Иногда дефицитный металл «хоронили» в себе реки и озера. Как-то раз шел по Оби советский теплоход в районе Сургута, наткнулся на что-то странное и протаранил днище. Полезли водолазы смотреть. Обнаружилось, что все дно реки завалено стальными трубами. Выяснилось, что, когда строили нефтепровод, наши «умельцы» не стали огибать сложные места, где трубы на стыках могут деформироваться, а двинулись напрямик, дабы быстрее закончить работу, выполнить план, получить вознаграждение. Но, отклоняясь от планового маршрута, строители «сэкономили» большое число труб. При этом официально их, естественно, сэкономить нельзя было, поскольку лишние трубы показывали бы начальству, что при прокладке нефтепровода имели место халтура и манипуляции. В итоге трубы, которые не понадобились для строительства, просто скинули в реку, чтобы все было шито-крыто [Полторанин 2011: 13–14].

Снейдер кивнул.

– Выясните, жив ли он, и если да, то где сейчас проживает. Он может стать следующей жертвой.

Похожая история случилась на другом краю Союза. Под Ленинградом, в живописном месте Карельского перешейка, автоцистерна раз в три дня сливала 15 тонн солярки прямо в реку Сестру. Дело в том, что водители отвозили на стройку кирпич с перегрузом в два рейса, а отчитывались о трех, чтобы получить бóльшую зарплату. Естественно, чтобы махинации не вскрылись, они должны были и солярки потреблять как за три рейса, а не за два. Поэтому лишнее горючее сливалось в реку, уничтожая там все живое [Филиппов 2016: 55]. А вот чуть более сложная история о бессмысленной растрате горючего. Подмосковному заводу срочно нужно было чугунное литье из Томска, чтобы выполнить план в положенные сроки. Пришлось доставлять литье самолетом. Намного дешевле было бы доставить поездом и сделать продукцию в следующем месяце, формально не выполнив план, но тогда начальство потеряло бы премию [Дионисиади 2016: 194]. Впрочем, любые «частные» истории такого рода меркнут перед государственным подходом к использованию только что добытого из-под земли газа, который прямо на месторождениях сжигался в больших объемах из‑за отсутствия трубопроводов. Газ ведь не сложишь в коробочку про запас, если нет специально построенных вместительных газохранилищ. О горящих «факелах» докладывалось высшему начальству, но развитие ситуации по большому счету зависело не от него, а от общего устройства административной хозяйственной системы, не считавшей потери [Секретариат… 2022: 161].

– Если это правда, то вот причина, почему Магдалена Энгельман потребовала вас, – она знала, что вы помните Януса и его махинации.

– Возможно. В любом случае, кажется, она хочет отвести мне ключевую роль в этом деле. – Похоже, Снейдер совсем не чувствовал себя польщенным. – Но сначала посмотрим, прав ли я.

Наконец надо сказать и о том, что в объем производства включалась стоимость перевозок продукции, а она часто возрастала просто за счет нерационального размещения предприятий по дальним углам огромной страны. Грузы гоняли на сотни километров, увеличивая тем самым их стоимость (и одновременно потери: от ломки кирпича, боя стекла, порчи продуктов), а статистика за счет этого растягивала наш «резиновый метр» точно так же, как она растягивала его за счет излишнего потребления металла или горючего. Даже министр путей сообщения (1977–1982) Иван Павловский признавал существование значительного «излишка» перевозок грузов, добавляя к нему и «излишек» пассажироперевозок на знакомых нам колбасных электричках [Хусаинов 2015: 306–311].

Он поднялся, поправил воротник рубашки и запонки.

Удивительно было при таком подходе не то, что советская экономика до некоторых пор показывала сравнительно высокие темпы роста, а то, что даже с «резиновым метром» мы в конце концов стали отставать от мира капитала. Курьезный случай имел место однажды в Институте мировой экономики и международных отношений, составившем прогноз развития стран Запада. Оказалось, что там рост будет больше нашего. Это возмутило председателя Госплана. «У нас плановая социалистическая экономика, – горячился он. – Темпы роста заложены в пятилетку, а вы тут говорите, что у них будет 3%, а у нас – 2,6%? Измените их показатели!» [Черкасов 2004: 480]

– Если да, то я полагаю, наш путь лежит в Баварию. – Он взглянул на наручные часы, Swatch в цветах нидерландского флага. – Сейчас начало двенадцатого. Встретимся через три часа на вертолетной площадке академии. К тому времени возьмите акты Януса из архива и свяжитесь с ним. А мне еще нужно уладить кое-какие личные дела.

На закате СССР плановикам трудно было не только составлять «научный» план, но хотя бы просто обгонять капиталистические страны. Приходилось в итоге фальсифицировать как собственные «успехи», так и общую картину мировой экономики. Наверное, если бы ресурсы были неограниченными, советская экономика к 1980 году закачала бы по центнеру чугуна в сковородки, и это создало бы иллюзию сохранения сталинских темпов роста. Но ресурсов уже не имелось, а здравый смысл ставил все же некоторые преграды формированию иллюзий.

Глава 13

Чем ад социалистический лучше капиталистического

Вообще, Снейдер собирался на юг к недействующей паромной пристани на берегу Майна, где стояла хижина из гофрированного листового железа, когда-то принадлежавшая паромщику. Там уже давно жил польский экс-солдат и бывший наемный убийца, которого Снейдер более двадцати одного года назад отправил за решетку.

Кржистоф.

Как-то раз главе Союза кинематографистов Ивану Пырьеву потребовалось расширить двор своей конторы для того, чтобы построить там ресторан. Начальство не разрешило сделать это, поскольку оттяпать нужную киношникам территорию предполагалось у школы. Тогда Пырьев (народный артист СССР и лауреат шести Сталинских премий) ночью сам сдвинул забор с помощью сторожа, которого уговорил помочь за бутылку водки. Наутро же глава Союза явился в школу и вручил пропуска в Дом кино директору с завучем, чтобы все были довольны [Данелия 2006: 45]. По сути дела, при помощи пропуска и бутылки водки произошел бюрократический торг, который в советской экономике часто вели друг с другом директора предприятий. Случался такой горизонтальный торг не реже иерархических торгов с министром. Но чтобы понять, почему такое происходило, нам нужно небольшое теоретическое отступление.

К этому времени он уже освободился, и Снейдер регулярно его навещал, заботился о том, чтобы у него была работа и приличный образ жизни – насколько в случае Кржистофа можно говорить о приличиях.

Третьим наряду с госсобственностью и планомерностью основополагающим элементом советской хозяйственной системы являлось так называемое материально-техническое снабжение. Ведь если предприятия не имели права самостоятельно решать, что и как им производить, если экономический центр страны спускал директорам обязательные плановые задания, то, значит, именно он должен был отвечать за поставки. То есть за обеспеченность производства оборудованием, транспортом, сырьем, материалами и всем прочим, что необходимо для нормального функционирования системы.

Но когда Снейдер набрал номер Кржистофа, чтобы предупредить о своем визите, автоответчик поляка лишь кратко сообщил ему: «Я в Вайтерштадте!»

Формально директор предприятия не должен был ничего покупать на рынке. Он формулировал заявки на металл, древесину, бензин и все прочее, а затем отправлял их в экономический центр, куда стекалась от производителей информация о том, что в данный момент имеется у страны. Советская наука полагала, будто именно из центра чиновники смогут оптимальным образом распределить ресурсы, минимизируя издержки [Якоби 1975: 414–415].

– Нет, нет, нет! – раздраженно пробурчал Снейдер и немедленно позвонил в службу исполнения наказаний. Там он узнал, что Кржистоф уже два дня сидит в тюрьме.

В Москве наряду с Госпланом был образован другой центральный орган – Госснаб (Госкомитет Совета Министров по материально-техническому снабжению). Именно он аккумулировал заявки предприятий. Именно он распределял ресурсы между потребителями. Производитель не выносил товар на рынок и не занимался маркетингом в надежде привлечь покупателей. Чиновник делал за него всю работу по реализации продукции: как хорошей, так и плохой.

– Verdomme! – прорычал Снейдер, после того как поговорил с сотрудником, и со всего маху грохнул телефон на стол.

Пожалуй, лишь два рекламных слогана действительно были широко распространены в нашей стране до начала горбачевской перестройки: «Храните деньги в сберегательной кассе!» и «Не позволяйте детям играть со спичками!». Иногда еще торговля информировала покупателей о наличии залежалых товаров. Во всем остальном директора предприятий полностью полагались на государственную систему снабжения и сбыта. Она тем или иным образом поглощала всякий товар без применения тяжких маркетинговых усилий, характерных для конкурентной экономики.

Затем, недолго думая, поехал на такси в колонию Вайтерштадт, в сорока километрах от Висбадена, где показал охраннику свое служебное удостоверение, переговорил с директором о Кржистофе и попросил о срочной встрече с заключенным.

Десять минут спустя Снейдер уже ждал в комнате посещений, когда Кржистоф закончит свою смену на кухне и его приведут в секцию здания для посетителей.

Почему такая система порождала дефицит, мы в общем уже знаем. Рыночные стимулы к удовлетворению потребителя не работали: власть сознательно устранила рынок ради директивных планов. А планирующие органы не имели информации ни о том, сколько страна может производить, ни о том, сколько и каких конкретно товаров она хочет потребить. Ничто не заставляло производителя думать о потребителе: ни свой интерес, ни грозный окрик начальства. В экономике согласований ко взаимному удовлетворению приходили все (министры, директора, бригадиры, рабочие), кроме потребителя. Точнее, как только эти рабочие, бригадиры, директора и министры становились потребителями, так сразу они сталкивались с оборотной стороной своих согласований и вынуждены были хитрить, ловчить, изворачиваться ради добычи нужного им товара. Высокопоставленным лицам это удавалось легче, простым гражданам – тяжелее. Но с дефицитом так или иначе сталкивались все.

В начале первого дверь наконец открылась и Кржистофа завели в тесную комнату с зарешеченным окном, где стояли только прикрученный к полу стол и два стула. Длинные седые волосы поляка были завязаны в хвост, рукава оранжевого комбинезона закатаны, на ногах были растоптанные кеды, а на запястьях он по-прежнему носил широкие кожаные браслеты.

Один госплановский чиновник как-то раз с цинизмом, свойственным такого рода людям, заметил, что хозяйственник всегда должен пребывать в страхе получить инфаркт из‑за гнева вышестоящего начальства. Если же с его стороны давления нет, должна быть угроза инфаркта с какой-то иной стороны [Найшуль 2005: 15]. В советской системе директора частенько получали инфаркты по разным причинам, но только не потому, что игнорировали предпочтения потребителя.

Кржистоф был на голову ниже Снейдера, но невероятно крепкого и мускулистого телосложения. Его ладони были размером почти с крышку для унитаза, а пальцы такие сильные, что он легко мог одной рукой раздавить глотку взрослому мужчине – что он раньше и делал без колебаний. Но теперь он уже выглядел на свои шестьдесят шесть, прежняя энергия иссякла, в бесцветных глазах, окаймленных темными кругами, читались тревога и печаль.

Кржистоф сел у другого конца стола, коротко кивнул в знак приветствия и удивленно отметил, что охранник оставил их в комнате одних и запер за собой дверь.

Конечно, советские идеологи должны были на проблему дефицита реагировать. Обычно реакция оказывалась простой: налицо временные трудности, то есть дефицит рассосется по мере того, как мы будем совершенствовать планирование с помощью ЭВМ – электронно-вычислительных машин, как было принято говорить в СССР, где не использовалось слово «компьютер» [Корнаи 2008: 266]. Скажем, однажды на заседании Президиума Совета Министров Косыгин поинтересовался, как составляется план распределения драгоценных металлов: «Наверное, вы собираете заявки со всех министерств, ведомств, Советов министров союзных республик, потом обнаруживаете, что они вдвое превышают имеющиеся ресурсы, и тогда каждую заявку урезаете наполовину?» Выяснилось, что примерно так все и делается. Тогда Косыгин возмутился и заявил о необходимости осуществления расчетов, проведения экспертизы. Планы стали представлять несколько иначе, однако по сути ничего не изменилось [Ершов 2004: 153].

– Непривычно, что я остаюсь один с посетителем.

– Особые полномочия БКА.

Иногда аналитики советской эпохи набирались смелости и тайком поговаривали о такой важной причине устойчивости дефицита, как личная заинтересованность бюрократии в его сохранении. Ведь если из‑за нехватки того или иного вида ресурсов возникал бюрократический торг, ответственные работники, имевшие возможность дать кому-то больше, а кому-то меньше, внакладе не оставались. Люди, которым они оказали услугу, затем, в свою очередь, оказывали услугу им. Михаил Горбачев как-то раз дал импульсивную, но точную характеристику системы: «Все привыкли делить: генсек делит, премьер делит, замы делят, Госплан делит, и клерк, сидящий на строчке в Госплане, который делит металл какой-то там, тоже делит. И все живут» [Стародубровская, Мау 2001: 206]. Более грубо о том же сказал один советский хозяйственник:

Кржистоф усмехнулся.

– Значит, ван Нистельрой, старый сукин сын, тебе их одобрил?


Миллионы теток собирают миллиарды заявок, составленных «с потолка», распределяют, перераспределяют и удовлетворяют или не удовлетворяют миллиарды возможных заявок. <…> И всем этим занимаются в основном, мягко говоря, не очень компетентные тетки, зачастую в глаза не видавшие то, что они распределяют [Дионисиади 2016: 175].


– Спустя девять месяцев. – Снейдер кивнул. – И наш разговор не прослушивают и не записывают на камеру.

– А если ты передашь мне сейчас пилочку? – спросил Кржистоф.

Проблема состояла не только в коррупции клерков и некомпетентности теток. Советская экономика сама порождала дефицит. Нехватка продукции оказывалась неотделима от системы ее планового распределения. Иначе говоря, если в рыночном хозяйстве при многих минусах система работает на ликвидацию любого случайно возникшего дефицита, то в советской экономике даже случайно возникшая сбалансированность исчезает, уступая дорогу всепобеждающему дефициту. В социалистической Венгрии по этому поводу сложили анекдот. Попадает капиталист в ад. Ему предлагают выбрать между капиталистическим и социалистическим адом. Он выбирает последний. Святой Петр удивляется: с чего бы это капиталист захотел в социализм? Тогда старый грешник объясняет: «Если там отыщется котел, в котором меня должны варить, то не будет воды. Если появится вода, не будет дров. А если все-таки и они найдутся, куда-нибудь запропастится дежурный черт, который разжигает костер» [Корнаи 1990: 57].

– Тебе придется пронести ее в камеру в своей узкой заднице, но она вряд ли туда поместится, – ответил Снейдер.