Меган взглянула на мистера Стюарта другими глазами. До чего же умную вещь он придумал! Мягко, ненавязчиво пригласил ее в отделение интенсивной терапии и показал Генри. Какой замечательный врач и просто мудрый человек!

Таким способом он готовил Меган к тому, что ее ребенок родится преждевременно.

14

А потом вся жизнь сосредоточилась на ребенке.

Меган, которая собиралась работать до момента, когда у нее начнут отходить воды, которая воображала, что будет принимать больных и выписывать им лекарства до тех пор, пока в родовых путях не покажется головка малыша, вдруг обнаружила, что у нее нет времени ни на что, кроме того как готовиться к родам, или, вернее, оттягивать их как можно дольше.

Доктор Лауфорд проявил поистине впечатляющее участие. Он разрешил Меган взять весь отпуск сразу, уверил ее, что если понадобится дополнительный отпуск, то и этот вопрос они как-нибудь уладят. С кривой улыбкой Лауфорд пошутил, что у врачей-то всегда есть возможность выписать коллеге больничный лист.

Декретный отпуск они даже не обсуждали, точно так же, как и вопрос о том, как ребенок повлияет на суммарную оценку успеваемости Меган и как она вообще представляет себе свою новую жизнь. Сможет ли она в один год стать и матерью, и дипломированным доктором? Никто не знал наверняка. Но, готовясь к роли матери-одиночки, Меган не видела для себя другого выхода, кроме как стать доктором по возможности.

Привыкшая к роли всеми любимого младшего ребенка, а затем к роли блестящей студентки с большими перспективами, она даже помыслить теперь не могла о том, чтобы просить деньги у отца или сестер. Она слишком сроднилась со своими прежними ролями и теперь просто отказывалась признавать, что жизнь поставила ее в очень трудное положение и готовит для нее совсем другие жизненные роли.

Отпуск Меган проходил так: ежедневно она ходила в больницу сдавать анализ крови и мочи и делать мониторинг биения пульса ребенка. Главные опасения вызывала ее собственная, болезненная кровь.

Она пыталась представить себе (правда, безуспешно), как будет протекать ее трудовая жизнь после рождения малыша. Как скоро ей удастся вновь выйти на работу? Сможет ли она писать курсовые работы, пока ребенок мирно спит в колыбельке? Будет ли все еще кормить грудью, когда придет время отвечать на вопросы аттестационного листа? Или ее организм не выдержит таких нагрузок, и она сойдет с дистанции у самого последнего барьера? На эти вопросы Меган не находила ответов.

Она даже не могла себе представить своего ребенка.

Между тем ежедневно, снова и снова, ей приходилось отвечать на одни и те же вопросы, которые задавали акушерки и мистер Стюарт. Как у нее со зрением? Не плывет ли у нее перед глазами? Не появляются ли в глазах вспышки света? Не мучают ли ее отупляющие головные боли? Все эти расспросы в сущности сводились к одной проблеме: как развивается эклампсия?

Сперва Меган не обращала особого внимания на мистера Стюарта. Он казался ей не столько врачом, сколько шоуменом, выступающим перед обожающими его медсестрами и акушерками. Но постепенно она поняла, что ей с ним очень повезло, потому что за внешностью Роберта Редфорда скрывался блестящий гинеколог с обширными знаниями и опытом. По мере приближения родов Меган все больше осознавала, что его юмор и очаровательная непринужденность были всего лишь профессиональной маской, манерой поведения у постели больного и к его человеческим качествам не имели никакого отношения.

Мистер Стюарт тщательно изучал результаты ультразвукового обследования, анализы крови и мочи, кривые давления Меган, а также едва слышный ритм сердцебиения Поппи. Он уделял и матери, и ребенку столько внимания, сколько мог, боролся за каждый лишний день беременности, чтобы легкие ребенка успели развиться как можно лучше. Но вместе с тем доктор прекрасно осознавал, что кровь Меган в любую минуту может буквально вскипеть, и тогда ему придется не просто принимать роды или делать кесарево сечение, а бороться за жизни обеих. Конечно, он старался не допустить, чтобы дело зашло так далеко. Но Меган прежде всего боялась за жизнь ребенка, а заботы о собственной жизни полностью переложила на плечи мистера Стюарта.

Ее давление все еще оставалось высоким, сто пятьдесят на девяносто пять (уровень полнотелого пожилого чиновника, ведущего сидячий образ жизни), но тем не менее было стабильным. Каждое сканирование показывало, что ребенок вполне здоров, хотя растет немного медленнее, чем предписывает норма. У Поппи появилась привычка скрещивать свои крошечные ножки, словно она терпеливо ожидала наступления великого дня, как пригородный пассажир терпеливо ждет прибытия электрички. И этот простой жест открывал в сердце Меган источники любви, о существовании которых она и не подозревала раньше.

Ничего страшного с Поппи не происходило. Меган прекрасно осознавала, что вся проблема в ней, в матери. Она лежала на больничной койке, а Джессика стояла рядом с ней, и вместе они слушали с помощью сонографа с каждым днем усиливающееся сердцебиение Поппи, и вместе радовались, что у Меган в животе растет эта маленькая жизнь.

— Сердечный ритм уверенный и стабильный, — с улыбкой сказала медсестра. — Я оставлю вас ненадолго. — Она сжала руку Меган. — Не беспокойтесь, мамочка. У вас родится прекрасная дочь.

Когда медсестра ушла, Меган повернулась к Джессике.

— Иногда мне кажется, что я ее подведу еще до родов, — сказала она.

— Глупости, — возразила Джессика. — Вы обе пока справляетесь прекрасно.

В дверь вежливо постучали.

— Это снова он, — сказала Меган. — Больше никто не утруждает себя стуком.

— Войдите! — крикнула Джессика.

— Как дела? — Кирк робко просунул голову в дверь. — Всё по-прежнему?

— Как в кино у нас с Поппи вряд ли получится, — протянула Меган. — Я не собираюсь судорожно стискивать руками живот и вопить: «Пора!»

Кирк смущенно улыбнулся. Джессика посмотрела на него с симпатией. До чего же милый парень! Разве всем женщинам не хочется встретить на своем жизненном пути именно такого мужчину? Внимательного, заботливого, желающего быть рядом? И с чего это ее сестра так с ним грубо обращается?

— Мистер Стюарт просмотрел все мои анализы и решил, что давление слишком высокое, — продолжала Меган. — Поэтому он попросил анестезиолога найти окно в своем напряженном графике и вписать меня между игрой в гольф и коровой из соседнего кабинета. Можешь быть уверен, что никаких больничных драм здесь не ожидается, тебе ясно? Не будет никакого Джорджа Клуни и бегающих по коридорам дамочек в белых халатах.

Кирк еще немного помедлил в дверном проходе, неуверенно улыбаясь.

— Хорошо, — наконец сказал он.

— С ней все в порядке, — поддержала его Джессика. — И с ребенком тоже.

— Хотите, я принесу нам кофе? — спросил он.

— Было бы здорово, — любезно улыбнулась Джессика.

— А если ты дашь мне ключи, — обратился Кирк к Меган, — то я могу сходить в твою квартиру и покрасить гардероб.

Меган представилась ее маленькая квартирка и те изменения, которые в ней произошли за последнее время. Вместе с сестрами она уже вычистила спальню и обустроила место для ребенка. У нее появилась чудесная детская кроватка (подарок от Джессики и Паоло), коляска (вклад Кирка), в углу — новый комод с удобными полками (от отца), заполненными детской одеждой (от Кэт). Сентиментальные старые дамы из регистратуры и поликлиники надарили ей целое стадо плюшевых зверей, всех этих изумительно бесполезных медведей, собак и лягушек, которые, тем не менее, придали ее жалкой арендованной квартирке своеобразный уют и сделали ее больше похожей на детскую.

Больше всего Меган беспокоилась об одежде. Для нормального новорожденного ребенка она будет в самый раз, но для недоношенной Поппи слишком велика.

— Меган! — Кирк вернул ее в реальность. — Так кофе и ключи?

— Только кофе, — ответила Меган. — Если честно, мне бы не хотелось, чтобы ты ходил в мою квартиру, когда меня там нет.

— До чего же ты сурова. Холодна как лед. Хорошо, я принесу кофе.

Однажды она разрешила ему зайти: именно, когда он нарисовался на пороге с коляской в руках. Но и тогда ей не понравилось, какими глазами он осматривал ее жилище. Словно был разочарован, что его дочери придется жить в такой убогой обстановке. Как будто считал ее, Меган, никудышной матерью. А что он ожидал увидеть? — со злостью думала она. Кенсингтонский дворец? Она, между прочим, мать-одиночка!

— С чего ты на него так крысишься? — спросила Джессика, когда Кирк ушел. — Этот ребенок свяжет вас навсегда.

Меган задумчиво посмотрела на свою сестру.

— Может быть, именно это меня и бесит больше всего.

Дверь открылась, и в палату вошел мистер Стюарт с кипой бумаг в руках. Он одарил Джессику полным комплектом лучезарных улыбок, а затем сел на кровать и взял Меган за руку.

— Итак, на каком мы сейчас сроке? — спросил он.

— Тридцать четыре недели, — с готовностью ответила Меган. — По-прежнему слишком рано. Она еще слишком мала. Нам надо постараться дотянуть хотя бы до тридцати шести недель. Ну, пожалуйста! Помогите нам дотянуть до тридцати шести недель!

Он задумчиво покачал головой.

— Взгляните сюда.

Доктор показал на линию графика. Линия в начале быстро поднималась вверх, затем постепенно выровнялась, а затем остановилась на точке, с которой, казалось, готова была вот-вот упасть вниз. Она напоминала траекторию полета стрелы, которая в любую минуту собиралась спикировать вниз, к земле.

— Это график роста ребенка, — кивнула Меган. — Рост замедлился.

— Именно то, что и должно было произойти, — пояснил доктор Стюарт. — Эклампсия оказывает влияние на задержку крови в плаценте. Рано или поздно ребенок перестает расти. Но вам об этом известно не хуже моего.

Джессика жадно вглядывалась в график из-за плеча доктора.

— А что это значит? — спросила она.

На несколько секунд в палате повисла тишина, в которой слышался только усиленный сонографом ритмичный звук детского сердцебиения. А затем Меган сказала:

— Это значит, что нам пора.



А затем началось ожидание. Оно длилось и длилось до бесконечности, словно напряженный график анестезиолога и пробки на улицах Лондона сговорились, чтобы оттянуть момент рождения дочери Меган. Сестры и акушерки деловито входили в палату, мерили Меган давление, произносили какие-то ласковые, ничего не значащие слова, словно Меган ждала не ребенка, а автобус на остановке.

Это невыносимое ожидание! До какой степени оно может измучить человека в самом конце долгого и тяжелого пути! Меган казалось, что ее жизнь остановилась. Что на тот период, пока анестезиолог спешил в больницу по загруженным транспортом улицам Лондона, время умерло. Приехала Кэт с цветами. Джессика теребила Меган за ногу. Позвонил отец, но так и не нашелся, что сказать. Кирк переминался с ноги на ногу у окна, стараясь никому не мешать.

А потом все вдруг завертелось — Джессике показалось, что с определенного момента события стали разворачиваться с неестественной быстротой. Как в фильмах, где показывают смерть героя: внезапный сумасшедший рывок к цели, а затем все как будто позади.

Два дюжих санитара погрузили Меган на больничную каталку и покатили ее (Кэт и Джессика держали ее руки с обеих сторон) по освещенным мертвенным светом и пропахшим цветами и больничной едой коридорам. В огромном лифте они спустились в цокольный этаж здания, где мистер Стюарт уже ждал их в полном хирургическом облачении, столь же прекрасный, как Роберт Редфорд в фильме «Путь, который мы прошли».

Они остановились в предоперационной. Над Меган начал колдовать анестезиолог. При этом он лопотал ей в уши нечто нежное и бессвязное, словно любовник на свидании.

Рядом с предоперационной располагалась другая комната, полная народа, сплошь одетого в голубую униформу и пластиковые шапочки. Они болтали и смеялись, столпившись у большого, длинного стола. Из-за огромных светильников над ним стол казался алтарем. Сестры Меган ни на минуту не выпускали ее рук.

— Тут в поле зрения появился Кирк. Ему немедленно выдали голубой халат, пластиковую шапочку и маску. У него бешено колотилось сердце. Девочка, девочка, у него сейчас должна родиться девочка. Тот самый ребенок, которого он абсолютно не мог представить. Вот-вот она появится. И с этим фактом он уже ничего не может поделать. Разве что стать хорошим отцом. И вдруг Кирк задумался: «Интересно, а что он расскажет своей дочери про мужчин?»

Как сможет подготовить ее к их лжи, к их бесконечным уловкам? То есть к нашим уловкам, поправил он себя. Вот, пролетят детские годы, и на его драгоценное дитя начнут засматриваться мальчишки, и она вступит на тот самый путь, который до нее прошли миллионы других девчонок в разных странах мира, где он успел побывать.

Еще неродившуюся, он любил ее так сильно, что его обуревал страх: а вдруг в один прекрасный день она встретит на своем жизненном пути похожего на него мерзавца? Извечная ирония судьбы бабников всех времен и народов: однажды стать отцом и пытаться уберечь собственную дочь от таких, как ты сам.

Меган вкатили в ярко освещенную операционную, где было столько народа, словно на станции метро в час пик. Все они были молоды, все улыбались и были одеты в одинаковые голубые халаты и шапочки.

— У вас есть заявка? — обратился к Кирку кто-то, словно тот пришел на радиошоу, а не на экстренное кесарево сечение. Он вспомнил, что в кармане у него лежит компакт-диск. Он передал его в чьи-то руки, которые тут же поставили его на казенный операционный проигрыватель.

Вокруг Меган началась деловитая возня. На ее тонкие, бледные ноги натянули какие-то странные чулки, в вену на руке поставили капельницу. При этом с ней постоянно разговаривали.

Потом над ней склонился анестезиолог, который поставил поперек живота женщины низенький экранчик. Кирк смотрел на это в крайнем изумлении. Он где-то слышал, что в таких случаях живот оперируемой прикрывают чем-то вроде палатки. «Да, во время кесарева сечения живот беременной прикрывают палаткой!» — думал он со все возрастающим волнением. Или обширным балдахином, под которым может спрятаться целое племя бедуинов. А этот экранчик не больше носового платка. Стоит Кирку приподнять повыше голову, и можно увидеть происходящее.

Вот живот Меган смазали каким-то антисептиком, затем к ней подошел мистер Стюарт с тонким лезвием в руке. Кирк зажмурился и пригнул голову к самому изголовью Меган. Он с трудом дышал. Ведь он когда-то слышал, что такие операции проводятся в специальной палатке. Почему же сегодня никто не позаботился поставить палатку?

Что будет, если он случайно увидит внутренности Меган и не сможет этого перенести? Вдруг, едва родившись, ребенок увидит своего отца, распростертого на полу в глубоком обмороке? Какой будет позор!

Меган взяла его за руку.

— Не волнуйся, — прошептала она в наркотическом дурмане анестезии. — Ты выдержишь.

В это время заиграла музыка. Ей показалось странным: музыка в таком месте? Вокруг нее мелькали лица — знакомые и незнакомые — и до странности взаимозаменяемые. И совсем не потому, что все они были одеты в одинаковые халаты, шапочки и операционные маски, а потому что смотрели на нее с одинаковым выражением глубокой симпатии и участия. Словно она была юной невестой, которую в день свадьбы вели на брачное ложе. Словно она внезапно превратилась в самую важную персону на планете. А, может быть, дело не в ней, а в ребенке? Может, это он сейчас самая важная персона на всей планете? Да, кажется, так оно и есть.

«Я никогда раньше не встречал такой девушки, как ты!» — доносилось из стереоколонок.

И тут как будто кто-то произвел в ее животе грандиозную промывку. По крайней мере, так она это ощущала. Причем этот момент показался ей поразительно интимным (интимнее всего, что ей случалось пережить до сих пор) и в то же время до странности далеким. Какой-то парень, Кирк (да, его определенно звали Кирком), приблизил к ней лицо. Он лепетал что-то ободряющее, взяв ее за руку. И внезапно ей захотелось сказать ему, чтобы он начал красить гардероб.

Тут к ней в живот кто-то влез. Еще и половина песни не была спета, а у нее из живота извлекли нечто, что являлось частью ее самой, и всеобщее внимание переключилось на это нечто, которое было частью ее и в то же время ей не принадлежало.

— Все хорошо? — спросила она, или, может быть, только подумала, что спросила. Но все уже были заняты этим нечто, и Меган тут же почувствовала себя покинутой, забытой, словно невеста, брошенная у алтаря.

А потом кто-то засмеялся — радостным, довольным смехом, и над ней снова склонились заботливые лица ее сестер и Кирка. Они сталкивались лбами над ее головой, метались от нее к тому, что было только что из нее извлечено, двигались туда-сюда, туда-сюда, словно толпа на теннисном турнире, которая провожает взглядом каждую подачу своих кумиров. Как все могло произойти так быстро? Неужели это «нечто» — то есть «она» — уже появилось на свет, хотя песня даже не успела закончиться? Неужели «она» уже попала в опытные руки акушерок, которые ее обмыли, и осмотрели, и завернули в чистые пеленки? И тут Меган услышала слабые крики.

А потом перед ней предстала «она». Но ее держала на руках не Кэт или Джессика (что ей казалось предпочтительнее), а — в соответствии с каким-то негласным первобытным ритуалом — отец.

Ребенок был крошечным — до боли крошечным. Больше похожим на спящий зародыш, чем на активно брыкающегося в ее животе младенца. Меган глядела на нее в каком-то каменном оцепенении, не в силах сделать то, что давно хотела: то есть взять ее на руки, прижать к груди и любить, любить…

У «него» — то есть у «нее» — было крошечное измятое личико пьяницы, словно яблочко, которое упало с ветки слишком рано. И, несмотря на то, что девочку обмыли, лицо ее сплошь было покрыто липким слоем желтоватой слизи. Она казалась древнее самого мира — и в то же время была самым юным его творением.

— Какая красавица! — беспрестанно повторял Кирк, смеясь и плача одновременно. — Ничего прекраснее я не видел!

И он был прав.

Так началась жизнь Поппи Джуэлл.

15

«Все должно быть совсем не так», — думала Джессика.

Материнство представлялось ей совсем иначе: мать и дитя неразлучны: малыш спит, прижавшись к материнской груди; мать, конечно, измучена, но абсолютно счастлива. Такой вот библейский образ материнства витал перед мысленным взором Джессики, которой казалось, что союз этих двух существ должен быть столь же тесным, как и тогда, когда ребенок находился в утробе матери и трудно было определить, где кончается мать, а где начинается ребенок. Только теперь, после родов, их связь становилась невидимой.

Но маленькая Поппи находилась в отделении интенсивной терапии, лежала на животике в своем инкубаторе, завернутая, как для зимней прогулки, хотя никакой зимы никто, кроме нее, не чувствовал. А Меган лежала тремя этажами ниже, вся изрезанная, измученная и необъяснимо молчаливая.

Одна из медсестер посадила в инкубатор казенную плюшевую обезьянку, и эта обезьянка — вдвое больше самой Поппи — улыбалась ей с высоты своего роста. Глядя на племянницу, Джессика думала, что ничего более хрупкого и беззащитного она еще не видела. Она понимала, что малышка еще совершенно не готова к реальной жизни.

— Она размером с цыпленка из супермаркета, — сказала Джессика. — Бедная маленькая крошка!

— Не нужно так убиваться по нашей маленькой Поппи, — ответила ей улыбчивая медсестра, родом с Ямайки. — Конечно, она еще не совсем сформировалась, но развитие идет хорошо. Детки, рожденные от матерей с эклампсией, очень часто выглядят как маленькие педерасты.

— Она совсем не похожа на маленького педераста, — обиженно возразила Джессика.

Но все равно она была благодарна медсестре за участие.

Действительно, первые три дня жизни Поппи прошли успешно. Она начала самостоятельно дышать, уже выпивала крошечные порции молока — сцеживаемого у Меган, но скармливаемого опытной медсестрой отделения интенсивной терапии, — и даже прибавила в весе.

Но во всей этой истории было еще кое-что. Джессике стало ясно, что случай с ее сестрой — тридцатичетырехнедельная беременность и рождение недоношенного ребенка — не самое плохое, что может случиться в жизни.

В отделении интенсивной терапии Джессика не замечала детей меньше Поппи, хотя ей говорили, что они поступают сюда чуть ли не ежедневно. Однако в первый день она увидела здесь мальчика с врожденным пороком сердца, а во второй — еще одного мальчика, толстенького и розовощекого малыша, который родился с синдромом Дауна.

И медсестры, и врачи делали для этих детей все что могли («Хотя что они могли сделать?» — думала Джессика), а родители покорно стояли рядом со своими детьми, иногда всхлипывали, иногда просто молчали. Родители мальчика с синдромом Дауна уже имели дочь пяти лет, совершенно здоровую девочку. «Если первый раз все проходит успешно, — думала Джессика, — то люди расслабляются. Начинают думать, что несчастья затрагивают только чужие семьи. А потом вдруг — раз! — и их мир разваливается на части. И они понимают, что на этот раз несчастье коснулось их самих».

Сперва Джессика хотела сказать этим людям несколько ободряющих слов. Например, она могла бы сказать, что их малыши очень хорошенькие — даже несмотря на то, что лежат здесь в шерстяных шапочках, нахлобученных по самые глаза. Что недоношенные девочки — просто красавицы, хотя те больше напоминали кусочки бледного филе в мясных отделах супермаркета. Но Джессика поняла, что не в состоянии подобрать подходящие слова для людей, чье несчастье было гораздо значительнее ее собственного.

Она не могла сказать родителям мальчика с синдромом Дауна или родителям мальчика с пороком сердца, что все у них, даст Бог, обойдется. У нее просто не было права произносить столь легковесные слова. Какое утешение могла предложить им она, не обремененная подобными страданиями и опытом?

Джессика смотрела на спящую племянницу. Это зрелище уже становилось для нее привычным: малышка со слабым, прерывистым дыханием. «Маленькая, словно щеночек, или котеночек, — думала Джессика. — Личико сморщенное, но в то же время до умопомрачения прекрасное».

С Поппи, даст Бог, все обойдется.

Гораздо больше Джессику беспокоила Меган.



«Прямо как маленькая птичка», — думала Кэт.

Джессика положила малышку на колени, одной рукой поддерживала ее головку, а другой — пыталась накормить молоком из бутылочки. Глазки девочки были закрыты, а на удивление большой рот широко открыт. Пожалуй, этот рот был единственным большим органом у Поппи. «Прямо как новорожденный птенчик в гнезде, — думала Кэт. — Открывает клювик и ждет, когда принесут червячка».

— Просто песчинка, — вслух сказала она. — То ли она есть, то ли ее вообще нет на свете.

— Зря ты так говоришь о нашей Поппи, — возразила Джессика.

— Почему Меган не кормит ее грудью? Разве не доказано, что для ребенка нет ничего лучше, чем кормление грудью?

— Поппи еще слишком мала, чтобы сосать грудь. Она не может делать сосательные движения. Правда, дорогая, не можешь?

Ребенок будто уснул. Крошечный животик был полон, но губами она все еще сжимала соску на бутылке. Джессика мягко вынула соску изо рта девочки, отчего раздался негромкий хлопок: чпок!

Кэт провела рукой по лицу Поппи — едва касаясь, словно боясь ее разбудить или, может быть, навредить ей. И снова у нее возникло это чувство — бесконечного удивления перед чудом зарождения новой жизни.

— Как там себя чувствует Меган? — спросила Джессика.

Кэт покачала головой.

— У нее такой вид, словно ее перемололи в мясорубке. Мне всегда казалось, что кесарево сечение упрощает дело, что это шикарная альтернатива естественным родам. А ее как будто изрезали на куски.

— Кесарево сечение — это серьезная полостная операция, — назидательно произнесла Джессика, повторяя любимые слова мистера Стюарта.

— Там, в операционной, я таких кошмаров не ожидала, а получилась сцена из фильма ужасов.

Некоторое время сестры молча смотрели на спящего ребенка. Потом Джессика сказала:

— Я думала, мне станет плохо, когда я возьму ее на руки. Думала, сломаюсь окончательно. Потому что у Меган есть ребенок, а у меня нет. Но ты только на нее посмотри: как может это дитя вызвать у кого-то отрицательные эмоции? Теперь она перестала быть абстрактной, гипотетической идеей, превратилась в настоящего ребеночка! Поппи Джуэлл явилась в этот мир. Принимайте ее как данность!

Кэт тоже робко взяла ребенка на руки. Она держала ее не так ловко, как Джессика. Причем не только потому, что боялась уронить Поппи или стукнуть ее головку (хотя и это тоже), но и потому, что охватившие ее чувства грозили в любую минуту перелиться через край. Кто бы мог поверить, что такое возможно? Что Джессика воспримет рождение девочки как нечто совершенно естественное, а для Кэт это станет событием, которое перевернет весь ее мир с ног на голову?

Укачивая на руках это маленькое чудо, женщина чувствовала, как в ней поднимается желание более глубокое, чем все, что она испытывала до сих пор. Никакой любовник не мог с этим сравниться, никакая работа, никакая радость от обладания вещами. Ребеночек был такой маленький, что можно было даже усомниться в его существовании, и, тем не менее, Кэт хотела иметь точно такого же, своего. Это было глупо. Что она будет с ним делать? Где она его пристроит? Где уложит спать?

Но она ничего не могла с собой поделать. Ей вдруг показалось, что она впустую потратила много лет своей жизни, угробила лучшие годы на вещи, которые не имели никакого значения. Бесконечное зарабатывание денег и трата их на удовольствия, это бессмысленное, смешное желание иметь лучшую машину, лучшую квартиру, удовлетворение новых желаний и потребностей.

«А теперь мне тридцать шесть лет, — думала Кэт, — я уже ближе к сорока годам, чем к тридцати. Но я не хочу прожить жизнь, хотя бы одного дня не подержав на руках собственного ребенка».

Теперь ей хотелось только одного — спрашивается, чего же?

Ну да, разумеется, мужчину.



У входа в отделение интенсивной терапии стояла Оливия Джуэлл и заглядывала внутрь через стекло. Две ее старшие дочери нянчили там ребенка Меган. Первую внучку Оливии.

Ребенок был завернут, как эскимос. Но даже в таком виде Оливия ухитрилась разглядеть, что перед ней — нечто невообразимо безобразное и отталкивающее. Конечно, по своему опыту она знала, что все дети на свете в разной степени отвратительны, но от вида этого сморщенного мышонка могло прокиснуть молоко.

«Впрочем, подрастая, дети меняются», — думала Оливия. Она была совершенно уверена, что родила трех самых прекрасных дочерей на свете. Но даже они в детстве двадцать четыре часа в сутки требовали к себе внимания. Невозможно же было просто одеть их, а потом на них любоваться. Они постоянно обременяли родителей новыми заботами, требовали все новых и новых вещей.

Оливия вспомнила, как выглядели ее дочери перед тем, как она ушла из дома: длинноногой нескладной Кэт тогда было одиннадцать, невыразимо хорошенькой Джессике семь, а у трехлетней Меган животик был толстый, как барабан. И что-то в глубине души Оливии, что-то давно забытое и, как ей казалось, умершее, вдруг ожило и заныло. Но потом кто-то рядом с ней заговорил, и боль прошла.

— Вам помочь, мадам? — спросила сидящая у входа медсестра.

— Нет, я просто смотрю, — ответила Оливия Джуэлл.



— Она родила девочку, — сообщил Паоло официантке в баре, потому что он уже дошел до такого состояния, когда официанткам рассказывают о своей личной жизни. — Поппи. Она назвала ее Поппи. Такая маленькая красотка.

Кирк с гордостью засмеялся и снова потянулся к стакану. Но тот оказался пуст.

— Ну не правда ли? — непрестанно спрашивал он. — Она настоящая красавица?

— Мои поздравления! — улыбнулась официантка. Высокая, со светлыми волосами. Тридцать с небольшим. Она вытерла мокрую скатерть перед ними. — Подождите, когда она начнет орать в три утра. А потом в четыре. А потом в пять. Вот тогда и говорите, что она красавица.

Они посмотрели женщине вслед.

— Вряд ли у нее есть дети, — задумчиво произнес Кирк.

— Наличие детей можно определить с первого взгляда, — кивнул Паоло. — Я уже давно это заметил.

— Как бы мне хотелось, чтобы она была счастлива! — с жаром продолжал Кирк, снова переключившись на свою дочь. — Чтобы она была здоровой, росла на природе! Не так, как большинство современных детей. Лишний вес. Наркотики. Я бы хотел, чтобы она научилась нырять! Знаешь, что мы сделаем, когда она немного подрастет? Мы будем плавать с дельфинами! Ей понравится! Моей маленькой Поппи это наверняка понравится!

— Конечно, понравится. Вам понравится всем троим.

— Троим! — Кирк задумчиво повертел в руках пустой стакан. — Да, я отец! Просто не могу в это поверить. Что я вообще знаю об отцовстве?

— Ничего, научишься. А как Меган?

— Она потрясающая! Правда, какая-то… спокойная. Очень мало говорит.

— Это всего лишь адаптация. Она свыкается с мыслью, что стала матерью.

Кирк задумчиво помолчал, и Паоло в который раз осознал, что, несмотря на всю эйфорию момента, этот человек считает его абсолютно посторонним. Просто сегодня вечером ему больше не с кем поговорить.

— Она столько пережила! Предродовая эклампсия. Все эти анализы и обследования. Постоянное беспокойство, страх, что начнутся роды. Кесарево сечение. Господи! Они вскрыли ее, как банку мясных консервов! В больнице мистера Стюарта считают хорошим врачом. А между прочим, сестры говорят, что он оставил у нее на животе огромный шрам! И вот теперь Поппи в инкубаторе! А Меган… ну, я не знаю… У нее такой вид, словно ее избили до полусмерти. Избили так, что она не может встать. Между нами говоря: мне кажется, что она должна чувствовать себя счастливее.

— Это всего лишь адаптация, — повторил Паоло, хотя и сам не мог поверить в то, что женщина родила ребенка и не чувствует себя счастливейшим человеком в мире. Он махнул рукой официантке. — Прошу вас, еще пару пива!

— Но что тут поделаешь, — снова вздохнул Кирк. — У нас с Меган все не так, как у вас с женой. Мы не близки друг другу. Меган едва меня знает.

Официантка поставила перед ними пиво.

— Подождите, пока у ребенка начнутся колики, — сказала она.

— Дай ей время, — продолжал разговор Паоло. — Меган еще молода. Она самая младшая из сестер.

— Да, конечно, молода. Но не настолько. Я хочу сказать, что наши дедушки и бабушки, да и наши родители, совсем не считали, что двадцать восемь лет — слишком рано для того, чтобы рожать ребенка. Они бы скорей решили, что уже поздновато.

Паоло обдумал сказанное Кирком.

— По-моему, мои отец с матерью в двадцать восемь лет уже считали себя пожилыми.

— Забавно, не правда ли? В наше время люди вообще не задумываются о детях в… как бы это сказать?.. в детородном возрасте.

— Истинная правда, — согласился Паоло. — Посмотри вот на Кайли Миноуг. Твою соотечественницу.

— Да благословит ее Господь.

— Разумеется. Но я говорю о другом. Все считают ее самой желанной женщиной на планете. А ей сколько лет? Далеко за тридцать?

— Какое это имеет значение?

— Она выглядит фантастически! Тут нет никаких сомнений. Любой мужчина в нашей стране… ну, в общем, ты сам понимаешь… И тем не менее. Она женщина в зените славы. Выглядит потрясающе. А что насчет ее яйцеклеток?

— Яйцеклеток Кайли Миноуг?

Паоло кивнул головой.

— Яйцеклетки Кайли Миноуг далеко не первой свежести. Их можно считать пожилыми. Знаешь ли ты, что происходит с яйцеклетками женщины после тридцати пяти лет? Ничего хорошего. Вот вокруг этого и весь сыр-бор. В этом смысле Кайли уже не может рассчитывать на первый приз. Кстати, она, кажется, хочет иметь детей? Только не может найти подходящего мужчину?

— Вот в этом и вся проблема с современными девушками, — поддакнул Кирк, принимаясь за пиво. — Свои детородные годы они проводят с теми, кто им не особенно нравится.

Официантка собрала кружки и в который раз вытерла стол.

— А у ребенка еще зубки резаться начнут, — констатировала она.



Накануне выписки из больницы Меган получила фотографию своей дочери, вставленную в рамку с надписями: «Меня зовут…» и «Я вешу…». На месте имени кто-то вписал слово «Поппи», а вот на месте веса никто ничего не вписал. «Потому что тут нам нечем хвастаться», — подумала Меган.

На фотографии Поппи выглядела древней старушкой: маленькая, морщинистая, завернутая в зимнее одеяльце. Глядя на нее, Меган думала: «Моя бедная крошка! Какая ты на самом деле?»

В дверь кто-то легко постучал, и затем в палату просунулось сильно накрашенное лицо Оливии.

— Тук-тук, есть кто дома?

— Ты видела ребенка?

— Мельком. Она потрясающая. — Оливия тронула дочь за руку, тщательно избегая прикосновений к капельнице, с помощью которой Меган накачивали обезболивающими препаратами. — Главное, как ты, Меган?

— Швы чешутся.

— Надеюсь, они расположены ниже линии бикини? — озабоченно спросила мать.

— Я думаю, что до тех пор, пока я снова смогу носить бикини, пройдет целая вечность. Даже поход в туалет для меня пока еще серьезное испытание.

— Да что с тобой, девочка? Настроение не ахти? Послеродовая депрессия?

Меган покачала головой. В том-то и проблема: она сама не знала, что с ней. Кажется, такое настроение бывает у проваливших экзамен студентов. А она не привыкла проваливать экзамены.

— Мне всегда казалось, что я должна родить совершенно нормальным путем, — сказала она. — А кесарево сечение — это очень тяжело. Вытаскивают из тебя ребенка. Накачивают тебя лекарствами. Режут, как на бойне. И все теперь болит и зудит, и конца этому не предвидится.

— Не строй иллюзий относительно того, как рожают другие. Я вот родила вас совершенно обычным образом, по плану, и что же? Те же швы и растяжки. Кстати, ты уже кормишь?

— Она для этого слишком мала. Да и молока у меня немного. — Меган показала на машинку на тумбочке у своей кровати, снабженную чем-то наподобие насадки для пылесоса.

— Что это?

— Я откачиваю молоко.

— Ты хочешь сказать, что ты сперва его откачиваешь, а потом его дают ребенку в бутылочке?

— Именно так.

— Какая странная наука! Когда я кормила Кэт, эта жадная телка едва не сжевала мои соски. Но могу поклясться, что все мои проблемы начались тогда, когда она отказалась брать сосок и перешла на искусственное питание.

Меган засмеялась. Пожалуй, за все последнее время только мать смогла ее развеселить.

— Но дело не в боли, — продолжала Меган. — И не в шрамах. И даже не в том, что Поппи столько времени находится в инкубаторе. Все дело в том, что все теперь ждут, что я вот так вдруг, в одночасье, стану другим человеком. А я ничего такого в себе не ощущаю.

— А, все понятно, дорогая. Все считают, что мы в одночасье должны превратиться в любвеобильных кормящих матерей, с радостью меняющих пеленки своим отродьям. То есть против твоей Попси я, конечно, ничего не имею…

— Поппи. Ее зовут Поппи.

— Ну да, конечно, Поппи. Мужчинам разрешается включать и выключать свои отцовские чувства по собственному желанию. А для нас это считается противоестественным. Считается, что мы автоматически должны превратиться в этакую самоотверженную мать Терезу. — Оливия наклонилась ближе к уху своей дочери, словно излагала ей невесть какую ересь. — Скажу тебе одно: в том, чтобы посвятить свою жизнь другому существу, нет совершенно ничего естественного. Но не грусти: самые ужасные во всей этой истории — первые восемнадцать лет, потом будет проще.

— Ты, как всегда, в своем репертуаре.

— Да, в своем! — с гордостью подтвердила Оливия.

— А я не хочу относиться к своему ребенку как к некой помехе, как к оковам на руках и на ногах. Я хочу любить ее так, как она того заслуживает. Но… вот ребенок у меня уже есть, а матерью я себя пока не чувствую.

— Ну, ты прямо как я! — с триумфом воскликнула Оливия. — С этим уже ничего не поделаешь.

Внезапно по телу Оливии словно прошла судорога.

— Что с тобой? — спросила Меган.

— Ничего, дорогая. — Она потерла левую руку. — Иногда стреляет в руку. Это старость, дорогая. То есть, я хотела сказать, пожилой возраст.

— Надо показаться доктору, — посоветовала Меган.

Тут в дверь вновь постучали, и Меган с удивлением увидела улыбающуюся физиономию своего отца, едва видимую за огромным букетом цветов и столь же огромной коробкой шоколадных конфет в форме сердца.

— Это тебе, детка, — сказал Джек, обнимая дочь, от чего та громко вскрикнула. — Ой, извини! Виноват! Прошу прощения!

— Па, это швы. Они еще не зажили.

Джек улыбнулся бывшей жене, не выказывая ни малейших признаков враждебности или стеснения. «Вот актеры», — подумала Меган.

— Оливия, какой замечательный день, не правда ли?

— Привет, Джек. Ты можешь в это поверить? Мы с тобой дедушка и бабушка! Тебе не хочется немедленно пойти и перерезать себе вены?

— О, нет, наоборот, я чувствую себя так, словно я на седьмом небе! — Он повернулся к Меган. — Мы ее уже видели, эту твою Поппи. Замечательное дитя! Немножко мала, конечно, ну ничего, нагонит.

Меган прижалась к отцовским рукам, спрятала лицо на его груди. Вот что ей было нужно сейчас больше всего. Человек, который сказал бы ей, что все будет хорошо. Вдруг она заметила, что отец пришел не один. Рядом с ним стояла высокая улыбающаяся рыжеволосая девушка приблизительно одного с ней возраста. Некоторое время Меган смотрела на нее непонимающими глазами, не зная, чего ждать. На секунду ей даже показалось, что девица сейчас скажет, что надо померить давление или принять какие-нибудь таблетки.

— Меня зовут Ханна, — представилась девушка. — Я тоже вас поздравляю, Меган. Вы родили настоящую маленькую принцессу. И не беспокойтесь, я тоже родилась на два месяца раньше. И вот смотрите, какая вымахала!

Меган с благодарностью взглянула на Ханну. Кажется, из уст этой девушки Меган услышала первую хорошую новость за весь день.

Оливия с пристрастием изучала рыжеволосую.

— Ханна работает парикмахером на киностудии, — пояснил Джек.

— Так вот как вы познакомились? — воскликнула Оливия. — Эта женщина причесывала твою редеющую шевелюру? Как романтично!

— Мама! — укоризненно сказала Меган.

— Вместе вы смотритесь хорошо, — продолжала Оливия. — Хотя, конечно, вы слишком молоды, чтобы быть… как это теперь называется?

— Оливия, а ты слишком стара и могла бы, наконец, попридержать свой острый язычок! — не остался в долгу Джек.

— Прекратите! — воскликнула Меган. — Мне искромсали весь живот, напоили сверх головы всякой гадостью, я только что перестала делать пи-пи в утку, а вы пришли сюда, и единственное, о чем можете думать, — это о своих старых дрязгах, которые сто лет как мхом поросли! Забудьте об этом хоть на день, я вас очень прошу!

— Ханна, я должна извиниться за свою дочь, — сказала Оливия, вставая, чтобы уйти. — Она сегодня сама не своя. У нее родился ребенок.



В конце концов все они ушли домой, даже Джессика и Кэт, и Меган осталась одна в палате. Тремя этажами выше, в отделении интенсивной терапии, в своем инкубаторе спала Поппи, охраняемая казенной плюшевой обезьянкой размером в два раза больше ее самой.

Это отделение никогда не закрывалось. Заступившие на ночное дежурство медсестры были даже счастливы, когда Меган туда заходила, аккуратно неся капельницу в руках, и наблюдала за своим спящим ребенком. По многим причинам ночью в этом отделении было гораздо спокойнее, чем днем, когда там толклось множество консультантов, врачей, родственников и друзей. По крайней мере, Меган предпочитала ходить туда по ночам, потому что тогда ей не приходилось притворяться и делать храброе и веселое лицо.

— Хотите сами покормить ее в три часа ночи? — спросила медсестра-китаянка.

— Вы сделаете это лучше меня, — ответила Меган, плотнее запахивая халат.

Медсестра пробуравила Меган внимательным взглядом.

— Вам лучше самой, — сказала она. — Для вас обеих так будет лучше.

Тогда Меган позволила медсестре вынуть Поппи из ее пластиковой кюветы, взяла девочку на руки и вставила ей в ротик соску от бутылки. В бутылке находилось ничтожное количество молока. Кажется, ее молочные реки пересыхают, так и не разлившись.

У Меган, которая чувствовала себя всегда такой сильной, которая смогла преодолеть все выпавшие на ее долю испытания: развод родителей, медицинский колледж, бесчисленную череду экзаменов, — из глаз потекли слезы. Она подумала: «Разве я могу сделать в жизни что-нибудь путное?»

Она кормила дочь, легонько наклонив бутылочку, пока малышка не закряхтела от крайнего напряжения и усталости и не выпустила изо рта соску. Головка ее откинулась набок, шерстяная шапочка упала на лицо.

— На этот раз хватит, — сказала медсестра.

Меган отложила бутылку в сторону, и тут случилось Это.

Поппи улыбнулась!

Уголки ее широкого ротика поползли вверх, и на несколько секунд обнажились пахнущие молочком беззубые десны. Улыбка! Ее дочь ей улыбнулась!

— Вы видели?

— Видела что? — переспросила медсестра.

— Она мне улыбнулась!

Медсестра нахмурилась.

— Это просто газы в животике.

«Газы в животике», — подумала Меган. Животик величиной с наперсток не может сразу переварить все влитое в него молочко. Или это просто совпадение — гримаса, вызванная неприятными ощущениями или усталостью, похожая на улыбку.

Нет, Меган отвергла все эти предположения. На лице своей дочери она видела улыбку.

16

Рори видел, как Кэт вошла в здание школы карате, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Еще Рори заметил, что к своему приходу она тщательно подготовилась: высокие каблуки, помада на губах, красивое платье для особых случаев. Он помнил ее другой. Раньше она никогда не делала специальных усилий, чтобы кому-то понравиться.

Ее приход его удивил: из всех мест здесь он ожидал ее увидеть меньше всего. Впрочем, тот факт, что она решила нагрянуть к нему вот так, неожиданно, без предупреждения, не особенно его обрадовал. В то же время усилия, которые она приложила, чтобы хорошо выглядеть, тронули его до глубины души, всколыхнули в сердце необыкновенную нежность.

Поверх голов двадцати мальчишек, которые сидели перед ним и ловили каждое его слово, он увидел, что она ищет свободное место, чтобы сесть. Его ученики в возрасте от пяти до пятнадцати лет, все босоногие, в белых кимоно с разноцветными поясами, ждали, чтобы он рассказал им про методы нижней блокировки с помощью ступней.

— Внутренний неожиданный захват, по-японски нами-аши, применяется тогда, когда ваш противник пытается брыкнуть вас в пах.

С задних рядов спортивного зала Кэт робко ему улыбнулась.

«Однако с такими ногами ей совсем не нужны каблуки», — думал Рори. И помада не нужна с такими губами. И ни в каких специальных платьях такая женщина, как она, тоже не нуждается.

Она была хороша без всяких примочек и финтифлюшек.



После того как занятие закончилось и Рори принял душ и переоделся, он сообщил ей, что знает небольшой японский ресторанчик неподалеку. Ресторан оказался переполненным, на двух свободных столиках стояли таблички «Зарезервировано», но их спросили, не возражают ли они, если им накроют ужин в баре. Они посовещались и решили, что это их устроит, и разместились прямо напротив шеф-повара в белом колпаке, который ловко поджаривал тонкие кусочки рыбы.

— В японских ресторанах мне больше всего нравится то, — сказал Рори, — что здесь можно спокойно обедать в одиночестве. Например, сидеть, как сейчас, в баре. Такое не позволишь себе во французском или итальянском ресторане. И даже в тайских и китайских заведениях. Потому что все сразу подумают, что ты какой-то мизантроп или попросту не можешь найти себе пару. А в японском ресторане сиди, сколько угодно, и никто дважды на тебя не посмотрит.

— Но лучше все-таки обедать вдвоем, — сказала Кэт. — Даже здесь, в баре. Лучше все-таки, когда у человека есть пара.

Он улыбнулся.

— Надо полагать.

— Мне так этого не хватало! — продолжала она, и ему показалось, что эти слова дались ей нелегко.

Они помолчали, ожидая, пока официантка поставит перед ними суп мисо, зеленый чай и лакированное блюдо суши.

— Спасибо, что ты приглядела за моим мальчиком, — сказал он.

— Никаких проблем.

— Мне надо было тебе позвонить и поблагодарить.

Вдруг Кэт осознала, что сидит очень близко от него. Она уже и забыла, насколько у него большое и сильное тело. Он совершенно не был похож на тех тощих мальчишек, с которыми она знакомилась в клубах.

— Я тоже была очень занята. На работе. И с моей сестрой, которая только что родила.

— Меган? У нее родился ребенок?

— Девочка. Она назвала ее Поппи. Поппи Джуэлл.

Его лицо осветилось искренней радостью.

— Фантастика! Передай ей мои наилучшие и все такое прочее.

«Разумеется, передам», — думала Кэт. Ведь Меган была когда-то его ученицей.

— Она, должно быть, очень счастлива, — продолжал Рори.

— Да… или, вернее, у нее все гораздо сложнее. По крайней мере, я бы не назвала это счастьем. Это что-то другое.

— А что такое? — спросил Рори, вспомнив свою бывшую жену и все ее непонятные слезы после рождения сына. — Тоже послеродовая депрессия? То есть, прошу прощения, я, кажется, вмешиваюсь не в свое дело.

— Нет, все нормально. Я знаю, что ты симпатизируешь Меган, да и она обожала своего учителя боевых искусств. Просто я не знаю, где кончается обыкновенная, банальная послеоперационная усталость и начинается послеродовая депрессия. Наверное, этого никто не может с точностью сказать.

Кэт вела себя раскованно и открыто — именно то, что он больше всего в ней любил. Вечно охваченная чувствами, полная жизни. Она не шла ни в какое сравнение с той вечно разочарованной и холодной барышней, с которой он встречался в последнее время. Но больше не собирался встречаться. Перед ним была та самая, его Кэт, которую он снова начал узнавать вопреки накрашенным губам, и высоким каблукам, и платью для особых случаев. Он не мог сопротивляться ее очарованию.