Я снова остановилась.

— Послушай. Я не стану просить тебя верить мне. Не стану называть тебе ничего не значащие имена, лишь бы сделать приятное. И не стану говорить ничего, чтобы успокоить тебя.

Когда я пошла дальше, слыша, как Джек хмуро плетется чуть позади, я отметила, что произнесла эти последние предложения совершенно спокойно, без всякого выражения. Прямо как Эндрю Бивел.

4

— Берлин? — Улыбка исчезла с лица Линдхаута.

Когда я пришла к Бивелу в следующий раз, он был простужен. Тем не менее нашу встречу отменять не стал. Он сказал, что раз он болен, то может без угрызений совести тратить время на «эту муру» вместо настоящей работы. Время для простуды было нарочно не придумаешь — жаркое, влажное нью-йоркское лето.

— Да. Мне искренне жаль… Ваша дочь пропала с двадцать первого ноября.

Я вручила ему напечатанную стенограмму нашего первого сеанса. Я думала, что свела его рассуждения к четким, точным предложениям. Текст звучал, как мне казалось, по-мужски. Он передавал пренебрежение к стилю, что служило сдержанным, но решительным опровержением романа Ваннера. И ни в чем я не отступала от фактов, которые Бивел изложил в своем рассказе.

Линдхаут сел:

Он прочитал страницы тут же. Мне показалось, что он читает слишком бегло, чтобы оценить мою тонкую строгость.

— Что это значит?

— Право слово, — сказал он и высморкался; он потел; возможно, был недоволен. — Вы все записали весьма точно. Факты, по существу, на месте. Потребуется небольшая правка. Мы займемся этим. Проблема в том, что это не отражает меня.

— Двадцать первого числа ее видели в последний раз — ее экономка, некая фрау Клара Ханке. На следующий день, когда Ханке утром пришла на работу, дом был пуст. И на следующий день тоже. Ханке заявила в полицию о без вести пропавшей. Мы выдержали обычный выжидательный срок, затем начали поиски, которые переросли в большое мероприятие по розыску, — к сожалению, без малейшего результата. Я вынужден поставить вас в известность об этой печальной ситуации. Кроме того, мы надеемся получить от вас наводящую информацию.

— Могу вас заверить, что придерживалась…

— Наводящую информацию?

— Как я только что сказал, вы все записали весьма точно. Но если бы я хотел, чтобы кто-то просто взял и записал мои слова, я бы воспользовался диктофоном. В ваших записях слишком многое теряется. Они плоские. И полны сомнений. Вы понимаете, в чем на самом деле состоит моя работа?

— Да, где могла бы быть ваша дочь. Берлин она не покидала — аэропорты контролируются так же жестко, как и пограничные переходы на автобане. В таких случаях ГДР сотрудничает с нами.

— Нет.

— У меня нет ни малейшего… — Линдхаут осекся. — Я буду в Берлине, как только смогу! — сказал он глухим голосом.

— Спасибо, что не попытались угадать. Моя работа — это быть правым. Всегда. Если я оказался неправ, я должен использовать все свои средства и ресурсы, чтобы так согнуть и выровнять реальность в соответствии с моей ошибкой, что она уже не будет ошибкой.

— Мне нужно записать это для вашей книги.

Он прибыл 29 ноября 1975 года в восточно-берлинский аэропорт Шенефельд и сразу же поехал в Отдел по борьбе с наркотиками в Западном Берлине. Там его ожидал старший комиссар Хильдебрандт, пожилой мужчина с печальным выражением лица. В Берлине было очень холодно, но не дождило.

— Не могу понять, это сарказм или наивность. Так или иначе, не заставляйте меня сожалеть, что я нанял вас. — Он снова высморкался и взял трубку. — Чаю. — Он положил трубку и добавил: — Ваши страницы слишком нерешительны.

— Я их перепишу.

— Мы нашли вашу дочь, господин профессор, — тихо сказал Хильдебрандт. — Один полицейский из участка в Груневальде идентифицировал ее — он знал ее лично.

— Хорошо. Не знаю, сколько я сегодня смогу этим заниматься, с этой простудой. Но скажу кое-что о моих родителях. Нет, отложите пока блокнот. Не хочу удостаивать ответом возмутительные измышления из этого романа. Но хочу, чтобы вы знали: это все ложь. Воображать, что мой отец вел двойную жизнь на Кубе. У него действительно был табачный концерн — в числе многих прочих сфер деятельности. Но даже помыслить, что у него могла возникнуть идея пойти налево…

В дверь постучали. Вошел неприятный дворецкий с чаем на одного. С мрачным видом он бесшумно налил Бивелу чашку и удалился.

— Она…

— Моя мать, — продолжил Бивел, когда дверь закрылась. — Курильщица? Сигар? С этими… подругами? За одно это Ваннер заслуживает всего, что его ожидает. — Он закашлялся. — Опять же, это не то, на что я намерен отвечать непосредственно. Впрочем, мы найдем способ. — От жары, кашля и чая он сильно вспотел. — Вернемся к моей благотворительности.

— Да. И уже в течение нескольких дней — судя по состоянию тела. Мое глубокое соболезнование…

Я вынула блокнот и села на диван, но уже на другой. Мне почему-то было важно показать, что я сама выбираю, где мне сидеть.

— Спасибо, — сказал Линдхаут, бледный, небритый и с впавшими щеками. — Когда вы ее нашли?

— Почему бы вам сперва не рассказать мне еще о родителях?

— Сегодня ночью. Мы не могли сразу же оповестить вас — вы сидели в самолете. Мы задействовали ищеек. Одна из них нашла ее.

Раздражение, не коснувшееся его лица, проявилось в том, с какой силой он опустил чашку на блюдце. Я совершила ошибку. Но в прошлом меня выручала решительность. Пожалуй, я сумею оправдать себя, настаивая на своей ошибке.

— Возможно, ваша утрата может объяснить, как вы черпали вдохновение, полагаясь на ваших предков. И это может стать хорошим фоном для вашей благотворительной деятельности. Показать, что привлекло вас к ней в первую очередь.

— Где она была?

— Женский взгляд. — Казалось, он слегка смягчился. — Похоже, вы не очень внимательны к моим словам. Мне нужны решительные страницы, а не каша.

— В пятистах метрах от ее дома на Херташтрассе. — Старший комиссар сказал Линдхауту, где была найдена Труус.

Он вытер лоб и неожиданно показался опустошенным. Возможно, его лихорадило.

— Причина смерти?

— Впрочем, я вижу смысл в ваших словах. Что бы вы хотели знать?

— Дыхательный паралич.

— Почему бы вам не рассказать мне о ранних воспоминаниях. Несколько абзацев со сценами детства помогут растопить лед. Показать, как вы стали тем, кто вы есть. Как по-вашему, какой ваш первый образ матери?

— Что?!

Последовала пауза. Он прокашлялся и вытер лоб. Я тоже начала потеть. Затянувшееся молчание действовало на нервы. Но я решила не нарушать его.

— Из-за передозировки героина.

— Когда она умерла.

— Героин?! Труус приняла героин?! Но это же невозможно!

Снова пауза.

— К сожалению, это правда.

— Когда она умерла, я задал себе этот вопрос. Думаю, охота за крашеными яйцами.

Снова начало отстраиваться молчание.

— Кто ей его дал?

— Она была очень любящей женщиной. Отчего ее отсутствие стало трудновыносимым. И выдающейся. Она была выдающейся. Она открыла мой не по годам развитый талант к математике. Зачастую она оставалась на моих занятиях и поправляла наставников. Этим она была схожа с Милдред. Обе выдающиеся женщины. — Он рассмеялся, по обыкновению, одними ноздрями. — Легионы уволенных наставников. Один за другим. Она говорила, что никто из них негож для моих талантов. В какой-то момент она стала говорить мне, чтобы я сам давал им расчет. Я должен был уведомлять их, что они уволены, и объяснять почему — что они не сумели преподать мне и так далее. Мне было, должно быть, лет шесть или семь, когда мне пришлось впервые сделать это. — Он то ли мрачно рассмеялся, то ли прочистил заложенный нос. — Помню обескураженное выражение его лица.

Казалось, он совсем лишился сил.

— Некий доктор Кристиан Ванлоо — вы знаете этого человека?

— Бессмысленное упражнение. К тому же я болен. Боюсь, у меня температура. Приносите эти переписанные страницы в среду. И будем говорить о моей благотворительности.

Линдхаут поднялся, слегка покачиваясь:

— Только по фамилии… Где этот пес?! Я убью его!

5

В следующую среду мы не увиделись. Бивел все еще болел. Я воспользовалась свободным временем, чтобы переписать начальные страницы, пытаясь следовать его указаниям. Моей прозе действительно не хватало силы его присутствия. Но эта сила выражалась не только в его речи: она складывалась из совокупного эффекта различных сторон его личности, его окружения и внушавших страх предубеждений, связанных с ним. Поскольку эта сила или твердость являлась не чисто вербальной, невозможно было выразить ее одними словами — она просто отказывалась проявляться на странице.

— Спокойно, вы должны успокоиться, господин профессор. Сядьте, пожалуйста. Пожалуйста! Этот Ванлоо находится в предварительном заключении. Он был арестован накануне того дня, когда ваша дочь покончила самоубийством. В Груневальде он регулярно организовывал в своем доме вечеринки с молодыми людьми — всех их он сделал зависимыми от героина. Теперь мы это знаем от него самого. И ваша дочь — у него на совести, правда, он долгое время упорно не называл ни одной фамилии тех, кого он отравил своим героином.

Все мои попытки были тщетны. Чем сильнее я пыталась имитировать голос Бивела, тем карикатурнее выходило. Мной овладело почти нестерпимое желание встретиться с Гарольдом Ваннером. У него наверняка были ответы, которых я искала, от наиболее значимых фактов до мелких деталей. Возможно, он бы даже помог мне с написанием. Вряд ли найти его будет так уж трудно. Но что бы я ему сказала? Что меня наняли помочь написать книгу, главная цель которой — опровергнуть и уничтожить его роман? И даже если бы каким-то чудом Ваннер согласился мне помочь, Бивел, несомненно, выяснил бы, что я виделась с ним, и я бы поплатилась своей работой, а может, и чем похуже — я ведь не знала, под чем именно подписалась в том документе.

— Откуда вы тогда вообще знаете об этой связи?

Корзина для бумаг была забита. Я чувствовала, как подступает паника.

— Мы получили анонимный звонок. В этой среде это бывает сплошь и рядом… С указанием на Ванлоо… что ваша дочь часто бывала у него… Из страха, что он назовет ее фамилию, она убила себя. Тогда Ванлоо сломался и признался в том, что давал вашей дочери героин. Остальные фамилии он еще не назвал. — Старший комиссар Хильдебрандт бессильно вздохнул. Внезапно он переменился в лице: — Все время одно и то же… этих типов не поймать! Ванлоо был оптовым торговцем. Эти вечера он, очевидно, устраивал для своего собственного удовольствия. Самого большого босса или хотя бы своего шефа он нам никогда не назовет, в этом можно не сомневаться…

Линдхаут вскочил с места:

Но из отчаяния, охватившего меня в то утро, возник мой первый прорыв. Я больше не буду пытаться передать голос Бивела. Вместо этого я создам такой голос, какой он хотел бы иметь, — голос, который он хочет услышать.

— Что вы сказали?

Наполнив до краев очередную корзину никчемными набросками, я осознала всю самонадеянность моего нового плана. Как я могла рассчитывать создать своими силами голос настолько внушительный, чтобы Бивел поверил, будто слышит себя самого? Мне требовалась помощь.

— В этом можно не сомневаться?

— Нет-нет, перед этим?

Я пошла в главный филиал Нью-Йоркской публичной библиотеки в Брайант-парке и провела весь день, просматривая каталог и знакомясь с автобиографиями Великих Американских Мужей. Среди прочих имен на каталожных карточках мне запомнились Бенджамин Франклин, Улисс С. Грант, Эндрю Карнеги, Теодор Рузвельт, Калвин Кулидж и Генри Форд. Если собственный голос Бивела, переданный без прикрас, был недостаточно хорош для него, я создам ему новый из всех этих голосов. И все они будут прошиты бахвальством и гордыней моего отца. Подобно созданию Виктора Франкенштейна, мой Бивел возникнет из частей всех этих людей.

— Что самого большого босса или хотя бы своего шефа он нам никогда не назовет.

Мне удалось взять некоторые из этих книг в Бруклинской публичной библиотеке, и следующую неделю я прочесывала их в хаотичной, бессистемной манере, перескакивая от одной к другой, не придерживаясь никакой методики, делая произвольные заметки без указания авторства. У меня не было никакого опыта ни в архивных изысканиях, ни в работе с библиографией. И это сыграло мне на руку, поскольку благодаря моему бескомпромиссно-беспорядочному подходу книги начали сливаться между собой. Индивидуальные черты отдельных личностей — своекорыстное ханжество Карнеги, принципиальная порядочность Гранта, приземленный прагматизм Форда, риторическая сдержанность Кулиджа и т. п. — сплавились в нечто единое, что, как мне казалось, их объединяло: все они верили, без тени сомнения, что заслуживают быть услышанными, что их слова достойны быть услышаны, что истории их безупречных жизней должны быть услышаны. Всем им была свойственна та же непоколебимая самоуверенность, что и моему отцу. И я поняла, что именно эту самоуверенность Бивел хотел видеть на странице.

— Самого большого босса, — повторил Линдхаут потерянно. Старший комиссар с любопытством посмотрел на него, но не стал задавать никаких вопросов этому стареющему, смертельно усталому после полета человеку, который, подперев голову руками, уставился на столешницу.

— Могу я что-нибудь для вас сделать? Вам нехорошо? Стакан воды? Врача?

Поглощенная работой, я почти не выходила из своей комнаты. Время располагало к тому как нельзя лучше. На той неделе между мной и отцом повисло враждебное молчание. Он был зол на мою работу на Уолл-стрит, и я знала, что эта злость никуда не денется, пока я не сделаю первого шага к примирению, то есть пока не дам ему понять, что он прав, а я нет. Нечто подобное происходило и с Джеком. Он не заходил повидать меня после той перебранки, когда я купила пишущую машинку. Вполне возможно, оба они думали, что я закрылась у себя в комнате от обиды. Должно быть, они воображали, что я не работаю, а дуюсь на них, все глубже погружаясь в болото самодовольной отчужденности.

— Ничего… — Линдхаут выпрямился. Он чувствовал пистолет в кармане брюк. Как VIP-персона и к тому времени ставший всемирно известным, он получил разрешение на оружие и держал пистолет при себе во время перелетов из Америки и в Америку. «А чем это мне сейчас поможет? — безутешно подумал он. — Ничем. Ничем и еще раз ничем».

Голос Хильдебрандта доходил до него как из плотного тумана:

Мой отец был монополистом в эмоциональной сфере. Его радость должна была радовать всех. Когда он бывал в хорошем настроении, все должны были с восторгом слушать его длинные истории, смеяться его шуткам и с готовностью подхватывать любое его начинание: сумбурные ремонтные работы, круглосуточные типографские заказы, вылазки в Бронкс в поисках итальянского мясника, о котором он услышал от кого-то. Но всякий раз, как он бывал не в духе или чувствовал себя ущемленным, доставалось всем. Я ни у кого еще не видела такого решительного лица, как у отца в гневе. К сожалению, эта решимость была направлена лишь на себя саму — решимость проявлять решимость. Мне кажется, едва войдя в это состояние, он воспринимал любой компромисс как предательство себя, словно все его существо могло быть стерто в порошок признанием своей неправоты. Я прожила с отцом больше двадцати лет, и, даже когда съехала, мы сохранили близкие отношения. Но ни разу, что бы ни случилось за все эти десятилетия, он не извинился передо мной.

— …она наверняка боялась, что Ванлоо выложит все и в прессе поднимется невиданный скандал — из-за вас!

Я закончила предисловие к автобиографии Бивела за несколько дней до нашей следующей встречи. Если мой текст говорил и не вполне его голосом, он передавал то, как, на мой взгляд, ему следовало звучать. Не исключено, что часть той безмерной самоуверенности, какой я наделила своего бумажного Бивела, передалась и мне, но я не сомневалась, что нашла его голос и что это сработает.

— Вы полагаете, Труус себя убила, чтобы предотвратить этот скандал?

Выйдя из комнаты в приподнятом настроении, я увидела отца за своим станком, демонстрирующего принципиальный гнев в назидание неизвестно кому. Я обняла его и поцеловала.

— Да.

— Ну же. Не сердись.

Линдхаут сильно побледнел:

— Не сердись? Я не сержусь. Это ты дни напролет не выходишь из комнаты.

— Нельзя ли… нельзя ли мне все-таки стакан воды?

— Я работала. Ты же знаешь.

Ничего не сказав, он вставил наборную строку.

56

— И я понимаю, что тебе не нравится моя работа.

Через десять минут ему стало лучше.

— Я этого не говорил. Это твои слова.

— Я сама не без ума от некоторых вещей. Но лучше уж такая работа, чем никакая.

— Не надо вкладывать мне в рот свои слова.

— Мы дали указание нашему отделу печати не давать никакой информации о смерти вашей дочери, — сказал Хильдебрандт.

— По-твоему, рабочий на сборочной линии Форда — капиталист? Или тот, кто управляет ковочным прессом на сталелитейном заводе, — империалист? Разве не за этих людей ты сражаешься? В чем же разница между ними и мной?

— Где она?

Отец отложил свои инструменты. Я так увлеклась, что забыла неизменное правило: если мы решили помириться, это он должен быть прав, а не я. Теперь он уйдет от ответа и будет дуться еще неделю. Но случилось немыслимое.

— Ты права, — сказал он и даже повторил: — Права. Ладно, свари мне кофе и расскажи об этой своей работе.

— В Институте судебной медицины. Уже получено разрешение на захоронение. Мы и его можем провести без привлечения всеобщего внимания. Учитывая особые обстоятельства, институт готов выдать документ с указанием причины смерти «воспаление легких». Это, в случае вашего согласия, и будет официальная версия, которая и пойдет в газеты. Как только вы узнали о тяжелой болезни дочери, вы сразу же прибыли в Берлин.

Линдхаут, казалось, совсем его не слышал.

6

— Я хотел бы увидеть Труус, — сказал он.

— Хорошо. Я потом еще поправлю кое-что. Давайте двигаться дальше.

Вот и все, что сказал Эндрю Бивел, прочтя мою новую редакцию своих слов.

— Это невозможно… — Хильдебрандт очень смутился.

Только это я и хотела услышать. Первую половину той встречи мы провели, размечая всю книгу, главу за главой. К тому времени мне стало ясно, что Бивел не намерен рассказывать мне историю своей жизни в хронологическом порядке, как и выкладывать все, что только можно, по каждой конкретной теме. Однако, обладая организованным и методичным умом бухгалтера, он желал знать, куда войдет то или иное событие. Поэтому мы разметили общую структуру книги, чем-то напоминавшую голый каркас его нового небоскреба. Моя работа включала, помимо заметок, которые я печатала под конец каждой встречи, упорядочивание записанных событий, чтобы я могла определить их в ту или иную главу и составить связное повествование.

— Что значит «невозможно»? Я настаиваю на этом!

После краткого предисловия книга должна будет начаться главой о предках Бивела, за которой последуют главы о его образовании, его бизнесе и так далее. Часто, когда Бивела уносило, он перескакивал между главами и просил меня записывать отдельные предложения, ключевые слова или просто некое имя, к которому он вернется позже. Ядро книги составляли фрагменты, в которых он реабилитировал жену и отстаивал свой экстраординарный талант бизнесмена.

— Господин профессор, тело уже положено в гроб… оно было в ужасном состоянии еще до вскрытия… Сырость в этой каверне в развалинах, и потом…

Ему также было очень важно показать, какими многообразными путями его капиталовложения всегда сопровождали рост экономики и, более того, способствовали ему — даже в разгар биржевого краха 1929 года. Он во всех подробностях объяснял, как его предки, вплоть до его прадеда времен президентства Джефферсона, венчали личную выгоду с благом страны. Это, настаивал Бивел, было основой его деловой практики. «Жадная рука слишком коротка» — так он часто говорил. Или: «Прибыль и общее благо — две стороны одной медали». А еще: «Наше процветание — следствие нашей добродетели». Богатство для него имело почти трансцендентное измерение. Он часто повторял, что нигде это не видно так ясно, как в его легендарной череде триумфов 1926 года. Нацеленные на получение прибыли, его действия неизменно служили национальным интересам. Бизнес как форма патриотизма. Неудивительно, что его личная жизнь нерасторжимо — и чем дальше, тем больше — сливалась с жизнью нации. Что, по его словам, не всегда было легко для Милдред.

— Что «и потом»?

— Она была очень сдержанной. Вот вам признание: я удивился, когда она согласилась выйти за меня. Я и подумать не мог, что она захочет связать свою жизнь со всем… этим. — Он огляделся, как бы пытаясь определить, чем в действительности являлось «это». — Не могу… Честно, не знаю, что бы я делал без Милдред. Где бы я был. — В этих довольно банальных словах прозвучала неожиданная глубина. — Она… Я хочу сказать…

Я обнаружила, что никогда еще речь Бивела не казалась мне такой красноречивой, как в этот неловкий момент. Человек, чья работа состояла в том, чтобы всегда быть правым, человек, который никогда не позволял себе роскоши сомнений, не мог подобрать нужных слов.

— Ну, если вы так хотите это знать, господин профессор: там бегают стаи крыс. Мне продолжать? — Старший комиссар умоляюще смотрел на Линдхаута.

— Не желаете сделать перерыв?

Ватная тишина становилась все глубже.

— Нет, — ответил тот. — Этого достаточно. Я понимаю, что тело необходимо было положить в гроб. Поэтому я отказываюсь от своей просьбы. Я хотел бы, чтобы ее похоронили в Груневальде, на лесном кладбище… Там лежит Клаудио Вегнер…

— Она спасла меня. По-другому не скажешь. Спасла своей человечностью и теплотой. Спасла тем, что создала для меня дом. Вам, наверное, этого сейчас не видно, но это место, — он плавно покрутил руками, — когда-то было настоящим домом. Теперь же с каждым днем оно все больше напоминает музей. Твердостью. Но здесь царила мягкость еще не так давно. Она… У Милдред… Всегда звучала музыка. Она была… Нам надо будет поговорить об этом. Всегда звучала музыка. — Он снова не мог подобрать слов. — Красота. Да. Она любила красоту. И доброту. Красоту и доброту. Вот что она любила. И… Это же несла в мир. Она всегда…

Взгляд его устремился в прошлое, и я не смела нарушить его размышлений. Я начала понимать, почему образ Хелен, созданный Ваннером в романе, побудил Бивела написать в ответ собственную версию своей жизни.

— Я знаю, господин профессор.

В дверь тихо постучали. Вошел дворецкий с чаем, но Бивел остановил его, прежде чем он поставил поднос:

— В семейной могиле… Когда он умер, Труус попросила сделать семейную могилу. Она хотела при любых обстоятельствах быть похороненной рядом с Клаудио. По этому поводу есть детальные документы у нотариуса доктора Фридрихса на Уландштрассе…

— Нас тут двое.

— Они нам известны, господин профессор. Все произойдет так, как этого пожелала ваша дочь. Значит, наш отдел печати может дать ход версии о воспалении легких? Больница имени Мартина Лютера в Груневальде нами оповещена и в случае запросов подтвердит, что ваша дочь умерла там.

— Очень хорошо, сэр. — Он развернулся и вышел.

— Хотела бы я познакомиться с ней, — сказала я, боясь испортить то, что показалось мне моментом настоящей искренности и в каком-то смысле близости.

— Очень любезно, — сказал Линдхаут. — Действительно, вы все очень любезны. Итак, когда моя дочь скончалась от воспаления легких?

— Вы бы ей понравились. Ей наскучили подхалимы.

— Я бы предложил, что сегодня, вскоре после вашего прибытия, господин профессор. Извините, если я так по-деловому и холодно говорю об этой трагедии.

В явном противоречии с духом последней мысли Бивела, я почувствовала себя ужасно польщенной, и меня охватила гордость.

Линдхаут слегка приподнял руку:

— Милдред была одарена исключительной ясностью восприятия. Для нее не было ничего слишком сложного или загадочного. Ее подход к миру был элементарен, как сама природа, и неизменно верен. Она прозревала ложную усложненность и видела простую правду жизни. Если вы находите способ выразить на странице самую суть этих долгих разговоров, я верю, что под моим руководством вы сумеете уловить и дух Милдред.

— Делайте, как считаете нужным! Все остальное было бы бессмысленным.

— Спасибо. Я сделаю все возможное.

Старший комиссар подавленно кивнул головой:

— Кажется, я говорил, что в ее энтузиазме было что-то детское. Это правда. Но правда и то, что ее хрупкость сочеталась со своего рода мудростью. Возможно, какой-то своей частью она понимала, что ей отведено немного времени среди нас. Знаете, здоровье у нее всегда было слабым. Поэтому мы и не познали родительского счастья.

— Что касается уборщицы Ханке… вы ее не знаете… она стала работать на Херташтрассе совсем недавно, а всех соседей удалось убедить в том, что ваша дочь ночью была обследована врачом и с высокой температурой сразу же доставлена в больницу имени Мартина Лютера… Полиция ошиблась, как это иногда бывает, затеяв широкомасштабную операцию по розыску, поскольку посчитала вашу дочь пропавшей по заявлению фрау Ханке… Здесь полицейский участок в Груневальде и больница допустили небрежность, в которой, однако, быстро разобрались.

— Как вы познакомились?

Во второй половине следующего дня — опять шел сильный дождь — Труус была похоронена в семейной могиле на лесном кладбище в Груневальде. Кроме носильщиков и могильщиков присутствовали только Линдхаут и старший комиссар Хильдебрандт. Из-за плохой погоды на улицах было очень мало людей, а на кладбище вообще никого. Оба могильщика, с большой поспешностью открывавшие могилу Клаудио, как раз завершили свою работу и были насквозь промокшими и выбившимися из сил, когда был доставлен гроб. Все стояли молча, лил дождь, он лил и на другие могилы, на голые деревья, черные стволы и ветви которых блестели от влаги, и на цветы, которые уже сгнили или были смыты водой.

— Самым обычным образом. Правда, ничего особенного. Милдред только что прибыла из Европы с матерью, миссис Хоулэнд. После стольких лет за границей (почти всю жизнь Милдред) у них здесь не было друзей. В то время, когда они вернулись, я завершал одно дело с неким человеком (имена не имеют значения), и он попросил меня в качестве одолжения присутствовать на обеде, который он давал для миссис Хоулэнд с дочерью. Я известен своим пренебрежением к светским функциям любого рода. Но то была работа. Меня усадили рядом с Милдред.

— Вы помните, о чем вы говорили?

Никто не сказал ни слова. Гроб опустили в могилу, и Труус обрела покой рядом с Клаудио. Линдхаут выступил вперед и бросил на гроб красную розу. Потом он взял лопату, которую протянул ему один из рабочих, и высыпал на гроб первую землю. Земля упала на розу и сразу же закрыла ее. Рабочие поторопились засыпать могилу. Несмотря на свой тяжелый труд, они ужасно мерзли. Линдхаут постоял еще минуту, затем повернулся и пошел, сопровождаемый старшим инспектором Хильдебрандтом. У обоих мужчин были зонты. Когда они дошли до главной аллеи, Хильдебрандт сказал:

Он надолго замолчал, уставившись в пространство у меня над головой.

— Известие о смерти вашей дочери завтра появится в берлинских газетах — с сообщением, что погребение уже состоялось. Это нам обещали все редакции.

— Мы… Она говорила о музыке.

— Спасибо, — сказал Линдхаут. Его лицо оцепенело.

— А какая музыка ей нравилась? — Я подумала об изысканном музыкальном вкусе Хелен Раск из романа Ваннера. — Какие у нее были любимые композиторы?

Спустя десять минут, стоя у входа на кладбище, Хильдебрандт предложил:

— Я могу доставить вас в гостиницу, или, если хотите, на Херташтрассе… Уборщица передала нам ключи от входной двери.

— О, ей нравились все великие, знаете. Бетховен… Моцарт…

— На Херташтрассе, пожалуйста, — сказал Линдхаут.

Мне показалось, он сейчас разовьет эту тему, но напрасно.

Они сели в автомобиль Хильдебрандта. Дождь усилился. Хильдебрандт ехал очень осторожно, стеклоочистители двигались быстро и ритмично. Перед домом на Херташтрассе машина остановилась. Хильдебрандт хотел открыть дверцу на своей стороне.

— Откровенно говоря, я ничего не смыслю в музыке. Какие-то выступления, которые мы посещали вместе, мне весьма нравились, хотя рассказать вам о них я бы не смог. Другие едва ли походили на музыку. Я всегда думал: большая часть аудитории только притворяется, что им это нравится. Но по тому, как Милдред потом говорила об этих произведениях, было ясно, что она понимала, в чем там суть. Впрочем, не стоит углубляться в посторонние детали. Вот что вам нужно знать о Милдред, — сказал он наконец. — Не считая музыки, она была созданием простым. И чутким. Но из этой простоты проистекала ее большая глубина. Знаете, простая и глубокая.

— Не надо, — сказал Линдхаут. — Пожалуйста, оставьте меня сейчас одного.

Я кивнула, не очень понимая, что он имел в виду.

— Вы уверены, что… — Хильдебрандт умолк.

— Вот что я пытаюсь донести до вас. Простую глубину тех, кто близок к грани бытия. Ее детство и смертельная болезнь. Обязательно используйте это: «на грани бытия».

— Абсолютно. Не беспокойтесь за меня. Я буду здесь не долго. Потом я вызову такси и поеду в гостиницу. Дайте мне, пожалуйста, ключи. Спасибо… — Линдхаут уставился на дождь. — Какое наказание ждет Ванлоо? — спросил он.

Я выдержала подобающую паузу.

— А вы устраивали концерты здесь, в доме? Как те, которые…

— Трудно сказать… — смущенно ответил Хильдебрандт. — В связи с катастрофической волной наркотиков федеральный министр внутренних дел потребовал наказывать торговцев типа Ванлоо заключением от десяти до пятнадцати лет…

Я вспомнила на запрет ссылаться на книгу Ваннера, но было уже поздно. Бивел устремил на меня долгий взгляд, чтобы выразить недовольство, не прибегая к каким-либо жестам.

— Всего?

— Поначалу не чаще, чем кто бы то ни было. Однако, когда Милдред ослабла и уже не могла выходить, она стала приводить музыку домой. Камерные мероприятия в музыкальной комнате на втором этаже. Я, естественно, поддерживал эти концерты и помогал отбирать лучших исполнителей. Но в основном оставался в стороне. Большая часть музыки звучала как перед выступлением, когда музыканты настраивают инструменты. Тем не менее, даже если мне не нравилась большая часть репертуара, я восхищался смелостью и уверенностью Милдред.

— Всего, да… Пятнадцать лет — высшая мера наказания. Но этот срок многим мудрствующим засранцам кажется слишком завышенным. Мы ведь такие либералы… Стало быть, Ванлоо может отделаться несколькими годами, проклятая свинья! Особенно, если он решится выложить информацию о своих боссах. — Хильдебрандт бессильно опустил руки. — Но такой удачи нам не видать. Еще ни один из тех, кого мы взяли, по-настоящему не раскололся. Ни один! Иногда мне кажется, что я не могу продолжать работать… я просто больше не могу… Вы меня понимаете?

— А она случайно не вела дневника? — спросила я, вспомнив многотомный дневник романной героини, списанной с Милдред.

— Очень хорошо вас понимаю, герр Хильдебрандт, — сказал Линдхаут. — Благодарю вас, ваших коллег и всех, кто… Прежде чем покинуть Берлин, я, конечно, дам о себе знать. До этого вы можете найти меня в гостинице «Кемпински». — Он протянул руку. — Доброго вечера, герр Хильдебрандт.

— Ничего такого, кроме нескольких календарей, в которых отмечала встречи со знакомыми и свои концерты, разумеется.

Он вышел, раскрыл зонт и пошел к воротам в парк. Он ни разу не обернулся, хотя заметил, что Хильдебрандт не отъезжал. Он прошел через парк, открыл дверь дома и закрыл ее за собой. Хильдебрандт включил мотор и медленно тронул автомобиль с места.

— Возможно, мне бы стоило поговорить с кем-то из ее друзей или этих музыкантов? Это помогло бы мне составить более полную картину.

Линдхаут снял пальто и стал обходить весь дом. Он включал в каждой комнате свет и осматривал все, словно никогда здесь не был. Он ходил из одной комнаты в другую, с этажа на этаж. Наконец он возвратился в спальню Труус и опустился на кровать. С бесстрастным лицом он снял телефонную трубку и набрал длинный номер. Ответил секретариат ректора университета Лексингтона. Линдхаут попросил соединить его с Рамсеем. Когда в трубке ответили, Линдхаут очень спокойно сказал:

— Мисс Партенца, я пишу эту книгу, чтобы пресечь распространение версий моей жизни, а не чтобы множить их. Я совершенно однозначно не хочу умножения точек зрения, разных мнений. Это должна быть моя история.

— Алло, Рональд. Я в Берлине. Труус мертва. Я только что вернулся с ее похорон.

— Я понимаю.

— Боже праведный… — голос запнулся.

— К тому же Милдред была чрезвычайно замкнутой. А при ее слабом здоровье у нее едва ли была какая-то светская жизнь. Она вела очень уединенную жизнь, посвященную нашему дому и искусствам. Отчасти поэтому мы так хорошо ладили — мы оба ценили нашу уединенность. Конечно, она встречалась с представителями учреждений, которые имели отношение к ее благотворительности. Но я не думаю, что нам следует тревожить в связи с этим директоров музеев и президентов университетов. В конечном счете ее общение с этими людьми ограничивалось строго практическими вопросами. Я очень сомневаюсь, что они могли бы пролить какой-то свет на характер Милдред. Для этого у вас есть я.

— Она умерла от дыхательного паралича. Передозировка героина. Здешние власти мне очень помогли. Никто не узнает правды. Ты это тоже сохранишь в тайне, в этом я абсолютно уверен.

— Поняла. Спасибо.

— Мой бедный друг — сначала Джорджия, а теперь Труус. Ты…

— Вам только нужно знать о ее доброте и любви к искусствам. Вот что должно проявиться на странице.

С бесстрастным лицом бесстрастным голосом Линдхаут перебил его:

Снова раздался стук в дверь, и вошел дворецкий с чаем.

— Посмотрите, как поздно, — сказал Бивел. — Мне нужно сделать звонок. Извините меня. Позвоните, пожалуйста, в контору, чтобы договориться о следующей встрече. Хорошая работа, мисс Партенца.

И он удалился.

— Я хотел бы попросить тебя при сложившихся обстоятельствах освободить меня от моих договорных обязательств с университетом. Колланж еще будет там — столько, сколько нужно. Я позвоню Мэри Плойхардт и дам ей указания о продаже моего дома со всем его содержимым, частной лаборатории, всего…

Дворецкий взглянул на меня.

— Ну. Еще хотите вашего чаю? — Он ухмыльнулся. — Мадам?

Голос Рамсея звучал неуверенно:

— Конечно, ты в любое время можешь прекратить здесь работу, когда захочешь, — я это понимаю. Хотя мне очень, очень жаль отказываться от тебя.

7

— Ты всегда будешь моим другом, Рональд. Наша связь никогда не оборвется. Но ты же понимаешь, правда, что я больше не в состоянии жить на Тироуз-драйв и оставаться в университете, где работали Джорджия и Труус.

Джек явился с прекрасным и простецким букетом роз. Раньше он никогда не покупал мне цветов. Он дурашливо спрятал лицо за красными бутонами, сделав грустные глаза. Отец, сидевший со мной на кухне, рассмеялся и принялся подтрунивать над ним.

— Конечно, понимаю, Адриан. Но, возможно, это только внезапный порыв после того, что ты там пережил…

— Э-э, захомутала она тебя… Цветы, значит? Да еще розы. Это символ страсти. Ну, дело серьезное! Погоди. Дай-ка сосчитаю. Шесть? Не-не-не-не. Никогда не дари розы четным числом. — Он вынул одну из букета. — Вот. Четные розы — к похоронам. Нечетные розы — к любви.

— Это не порыв, Рональд.

Я приняла цветы, и Джек одними губами пробормотал извинение. Он также принес бутылку на редкость кислого вина, которое гнали какие-то его друзья с Лонг-Айленда.

— …то, само собой разумеется, что в любое время ты можешь возобновить здесь работу. Для университета это будет величайшая честь.

Разговор быстро перешел на политику. Отец, возможно под воздействием вина, прямо-таки метал молнии.

— Это очень любезно. Но я никогда больше не буду работать в Лексингтоне.

— Что ты собираешься делать?

— Настало время действовать. Муссолини попирает сапогом Италию, Франко заживо режет Испанию, Сталин устраивает чистки, избавляясь от своих же, Гитлер вот-вот сожрет Европу. Да, настало время действовать. — Он выглянул из окна. — Как мы дошли до такого? Как? Все, что нам осталось выбирать, — это террор в разных формах. Террор и империализм. Вот и все. Фашистский империализм. Советский империализм. Капиталистический империализм. Видно, только из них нам и придется выбирать. Настало время для решительных мер.

— Остаться в Европе, возможно в Вене — знаешь, у меня там есть квартира. Дальше будет видно. Я просто не могу сейчас вернуться в Америку, пожалуйста, пойми это.

Я до сих пор не представляю, что означали эти «меры». Насколько реально было это слово. Насколько серьезно его следовало понимать. По всей вероятности, не настолько, насколько хотелось бы отцу. И пусть расплывчатые рассказы о его прошлом намекали на насилие, я никогда по-настоящему не верила, чтобы он участвовал в одном из тех действий, о которых говорил так смутно. В насилии нет ничего неточного или туманного, и мне казалось подозрительным, что его рассказы были такими размытыми. Однако он с товарищами часто замолкал, словно по взаимному согласию, всякий раз, как разговор принимал определенный оборот (особенно когда они вспоминали свое итальянское прошлое). Это наводило меня на мысль, что им было известно нечто достаточно ужасное или компрометирующее, чтобы вот так единодушно и моментально замолкать. Опять же, постоянные заигрывания с «повстанческим насилием», настойчивая «пропаганда дела», небрежные упоминания капсул с фульминатом ртути, карикатурно нескромные отсылки к Луиджи Галлеани и взрывам на Уолл-стрит в 1920 году и общая легкомысленность по поводу возможного кровопролития убеждали меня, что все это было бахвальством. Кто стал бы говорить о чем-то подобном в такой манере, если бы действительно участвовал в этом?

— Конечно, понимаю. Я проинформирую Жан-Клода, больницу и всех остальных. Ты ведь дашь о себе знать, не так ли?

К чему бы отец ни склонялся в тот или иной момент, от меня он всегда требовал одного. Я не должна была повторять ничего из того, что слышала, или рассказывать кому-либо о его политических убеждениях. Повзрослев, я поняла, что этот запрет вызывал у меня одновременно тревогу и азарт. Хотя временами это ставило меня в непростое положение. Как ни крути, почти все разговоры отца касались политики, отчего мне бывало трудно отвечать даже на самые тривиальные вопросы о нем — казалось, что бы я ни сказала, я могла предать его. Но правда и то, что мне щекотало нервы ощущение, что отец доверяет мне свой большой секрет.

Что объединяет все направления, отделения и фракции анархизма, которых немало, так это неприятие любой иерархии и неравенства. Поэтому неудивительно отсутствие серьезных архивов этого движения, ведь организационный порядок, необходимый для ведения таких архивов, явно противоречит принципам самого движения. Вот почему мои попытки проследить судьбу отца — как в Италии, так и в Америке — ни к чему не приводили. Но отсутствие свидетельств объясняется не только характером самого этого движения. Анархистов систематически преследовали в Соединенных Штатах, видя в них козлов отпущения за политические (а в случае итальянцев и расовые) беспорядки. Изучая прошлое отца, я выяснила, что между 1870-ми и 1940-ми годами в Соединенных Штатах выходило порядка пятисот анархистских периодических изданий. Одно то, что от этого внушительного числа изданий и еще более внушительного числа людей, стоявших за ними, не осталось практически никаких следов, показывает, как основательно анархисты были вымараны из американской истории.

— Разумеется, — сказал Линдхаут. — Или из Берлина, гостиница «Кемпински», или из Вены. Телефонного номера моей венской квартиры в переулке Берггассе больше не существует, нужно подать заявку на новое подключение. Пока квартира не будет приведена в порядок, я буду жить в гостинице «Империал».

В силу всех этих причин едва ли я могу надеяться понять, что отец имел в виду под «решительными мерами». Но я помню, как Джека тронули его слова.

— Гостиница «Империал»…

— Я тут думал, — сказал Джек, помолчав немного. — Возможно, мне надо быть в Европе. Писать репортажи оттуда. С линии фронта. Как Хемингуэй. Может, даже вступить в армию. Интернациональные бригады. Знаете? Сделать что-то. Бездействие убивает меня.

— Счастливо, Рональд. Ты очень скоро снова услышишь обо мне. И большое тебе спасибо.

Я посмотрела на них с отцом, уставившихся с мрачным видом в свои стаканы, и поежилась от смущения. За их ухарство. Их мальчишескую браваду. Если бы только они знали, как на самом деле принимаются решения, если бы только слышали, как негромок голос подлинной власти, если бы только видели, как бесконечно они далеки от какой-либо реальной силы.

— Но это же вполне естественно, ты не должен меня благодарить! Если мы чем-то можем помочь тебе, Адриан…

Затем я снова поежилась от смущения. На этот раз за себя. Поскольку поняла, что сравнивала отца и Джека с Эндрю Бивелом. Я дала ему убедить себя в его превосходстве.

Линдхаут повесил трубку.

Отец допил вино одним глотком, объявил, что ему нужно разнести листовки, отвесил клоунский поклон и ушел.

Потом он полистал телефонную книгу, лежавшую рядом с кроватью Труус, и, найдя нужный номер, набрал его. Ответил мужской голос. Линдхаут назвал адрес на Херташтрассе и попросил прислать такси.

Джек взял меня за руку, подождал, пока отец спустится по лестнице и хлопнет дверью, и тогда повел меня в мою комнату. Пол покрывали стенографические заметки; постель покрывали машинописные страницы. Не успела я его остановить, как он поднял одну из них.

— Придет через пять минут, сударь!

— Пожалуйста, отдай, — сказала я и принялась собирать в стопку напечатанные страницы.

(Стенография меня не заботила, поскольку Джек все равно бы ее не понял.)

— Спасибо, — сказал Линдхаут. Он встал, вышел из комнаты, погасил везде свет, надел пальто и покинул дом, не задерживаясь ни на минуту более того, чем было необходимо. Он тщательно запер дверь. Все еще шел сильный дождь. Линдхаут раскрыл зонт и через парк вышел на улицу. Там он остановился. Через две минуты показались фары приближающегося автомобиля. Это было такси.

Он начал читать.

— Добрый вечер, — сказал он, садясь в машину. — Гостиница «Кемпински», пожалуйста.

— «Судьба исполненная»… Это что — роман какой или что?

— Хорошо… — Шофер запустил мотор. На углу Бисмаркаллее он на мгновение остановился. Фары на мгновение осветили огромный щит. Линдхаут прочитал:

Я выхватила у него страницу.


«Здесь строит Берлин!»


— Карамба!

— Извини.

57

— Кажется, я уже ничего не могу сделать как надо. Я выражаю беспокойство насчет твоей безопасности наедине с боссом, и ты песочишь меня. Я прихожу с цветами и пытаюсь извиниться (хотя и не должен), но это мне не удается. Я проявляю интерес к твоей работе, а ты впадаешь в истерику.

Он пробыл в Берлине еще два дня. За это время он посетил адвоката Труус и узнал, что мнимый наследник выдвигает все новые и новые аргументы. Линдхаут предоставил адвокату все полномочия действовать самостоятельно и по лучшему разумению:

— Извини. Просто мне не разрешают никому показывать ничего из этого.

— Если правда окажется на стороне этого человека, пришлите мне, пожалуйста, счет за ваш гонорар в Вену… — Он назвал адрес. — Если правда окажется на вашей стороне, сделайте то же самое и завещайте дом со всем его содержимым городу.

— Я волнуюсь за тебя. Вот и все.

— Извини.

Я опустила взгляд на туфли и подумала о той смущенной девушке на собеседовании с вечно потупленными глазами, в коричневом костюме.

Два сотрудника криминальной полиции, присланные Хильдебрандтом, охраняли Линдхаута. Они позаботились о том, чтобы репортеры и телевизионщики не просили у него интервью. Он часами — а дождь все продолжался — разъезжал по городу, но больше ни разу не был в Груневальде. Возил его все время один и тот же водитель такси.

— Иди сюда, — сказал он и прижал меня к себе. — Хочешь немного потискаться?

Я не хотела. Это было ясно и без слов — по моей пассивности и скованности.

В гостинице он что-то перекусывал в номере и много разговаривал по телефону: с Колланжем, которого попросил вместо него оказывать всемерную помощь врачам тех больниц, где испытывалась АЛ 4031; с заместителем Говарда Ласта — тот как раз был в отсутствии — из американского Управления по контролю за продуктами и лекарствами; с одним своим другом из Химического института в Вене, которого он попросил позаботиться о квартире в переулке Берггассе; и, наконец, еще раз со старшим комиссаром Хильдебрандтом, с которым он попрощался.

Джек издал стон и ушел.

— Желаю вам удачи, господин профессор… — ответил тот.

Я скрутила напечатанные страницы в трубку и засунула в рукав плаща в глубине шкафа.

— Что вы мне желаете? Ах да, спасибо. Я вам тоже. И не отчаивайтесь, ваша работа скоро станет намного легче и успешней.

— Вы имеете в виду новый препарат, который вы разработали?

— Да.

8

— А вы, господин профессор… что теперь будете делать вы?

— Еще не знаю. Сначала полечу в Вену.

3 декабря 1975 года Линдхаут, следуя из Берлина через Мюнхен, прибыл самолетом в Вену и поехал в гостиницу «Империал».

Если пройтись по Уолл-стрит в выходные, возникает впечатление, что дела мира улажены раз и навсегда, что век труда наконец миновал и человечество перешло на следующий этап.

58

Бивелу претила суета делового Манхэттена в будни. Поскольку он почти не появлялся у себя в конторе в течение недели, он часто собирал свое ближайшее окружение с утра в субботу, чтобы спокойно заняться бумажной работой. После одного такого тихого рабочего совещания он попросил меня подойти к нему в контору. Чувствовалось, что он чем-то доволен.

В течение первых недель в Вене Линдхаут совершал прогулки, по возможности избегая тех улиц или домов, которые напоминали ему о прошлом. Он много спал, также и после обеда, и всегда рано ложился. В гостинице все были с ним чрезвычайно предупредительны.

Я вручила ему последние напечатанные страницы — все о Милдред: ее домашняя жизнь, первые явные симптомы болезни и то, как слабое здоровье вынудило ее проводить концерты дома. Особое внимание я уделила ее утонченному, бескомпромиссному вкусу, благоволившему к радикально современным художникам.

Поступали многочисленные звонки — в основном от его секретарши Мэри Плойхардт, которая сообщала, что продала дом, освободив его от мебели и других предметов, пользовавшихся спросом. Линдхаут поблагодарил ее. На такси он съездил в переулок Берггассе, где его с пьяной торжественностью приветствовал очень постаревший, совершенно беззубый домоправитель Пангерль. Лина умерла — рак, сказал он. У Пангерля была астма и слезились глаза — казалось, что алкоголь законсервировал его. Линдхаут сообщил ему, что намеревается снова жить в квартире, которая в свое время принадлежала богобоязненной фройляйн Филине Демут, а с ее смертью стала его собственностью. Эту квартиру, правда, он нашел в очень жалком состоянии.

— Да. Хорошо. Бытовые пассажи действительно передают миссис Бивел. Впрочем, есть замечания. Эти абзацы об экспериментальных, нетрадиционных идеях Милдред относительно музыки ни к чему. — Он вычеркнул полстраницы. — Мы не хотим, чтобы кто-нибудь счел ее кичливой или экзальтированной. Давайте проще. Сделайте ее любовь к искусствам доступной широкому читателю.

Та дама из гостиницы «Империал», которую Линдхаут знал с прежних времен, предложила свои услуги найти необходимых мастеровых, каменщиков, маляров, жестянщиков, электриков и так далее, а также и фирму, которая забрала бы всю старую, истлевшую обстановку как крупногабаритный мусор. Линдхаут поблагодарил ее, как всех, с кем общался в то время, — дружески и серьезно.

5 января 1976 года рейсом из Базеля в Вену прибыл очень постаревший президент «Саны» Петер Гублер. Он тоже остановился в гостинице «Империал». Они вели долгие беседы. Речь по-прежнему шла о стопроцентно положительных результатах испытаний субстанции АЛ 4031 в четырех клиниках. Антагонист Линдхаута «Сана» назвала «антонил». Наконец Гублер спросил, готов ли Линдхаут работать в венском Научно-исследовательском центре «Саны» в промышленной зоне Флоридсдорф, у хорошо ему известного доктора Радлера. Линдхаут колебался. Гублер не отступал.

Подобные указания я получала в течение следующих недель. И с каждым вычеркнутым абзацем или сглаженным предложением во мне нарастало чувство предательства.