Глава девятнадцатая

Милая Саломея, мне очень тяжело напоминать Вам, особенно сейчас, когда У Вас такая забота, — откладывала со дня нб день и занимала у знакомых — нельзя ли было бы получить август<овское> иждивение? 28-го уезжает В. А. С<ув>чинская (при встрече много об этой странной паре расскажу) я ей кругом должна, хотелось бы отдать, и, вообще, не на что жить, — здесь очень дорого, в Париже держишься дешевкой, т. е. разностью качества и цен тех же предметов (можно за 1 фр., можно за 10 фр.), — здесь всё за 10 фр… Карсавины, сняв на 3 мес<яца>, просуществовали месяц.

В ЛАПАХ СЕХМЕТ



Если бы не дороговизна, здесь очень хорошо. Чудесные окрестности, — огромный сосновый приокеанский лес, на десятки верст, деревеньки со старыми церквами, кроты (не люблю!) Сам Понтайяк — суша, жив только пляжем. Пробуду здесь с детьми до конца сентября, радуюсь тишине.

В последующие дни я много думала о своей семье, мечтала о несбыточном. Я жалела, что не отправилась в Амарну вместе с Ашой, не видела обвалившиеся стены и руины города, выстроенного Нефертити. Мне хотелось разбить все статуи Хоремхеба, как он разбил статуи Эйе и Тутанхамона, стереть его имя со всех свитков, как он стер их имена. Чтобы мысли о мщении не одолели меня полностью, я старалась больше думать о детях. Я пыталась не привязаться к ним всей душой — ведь половина детей не доживает и до трех лет. И все же каждый день, проведенный с нашими сыновьями, был настоящим событием. Ни я, ни Рамсес не могли удержаться и, едва заканчивался прием в тронном зале, спешили к ним, чтобы взять их на руки; смеялись над гримасками малышей — когда они хотели есть или, наоборот, наедались и хотели спать. К месяцу тиби я уже различала младенцев, и, если ночью слышался крик из комнаты няни, я могла определить, кто из них кричит. После долгого приема в тронном зале я не спешила лечь спать, и Рамсес тоже шел в комнату Мерит.



Очень жду от Вас вестей, заходил ли к Вам С<ергей> Я<ковлевич>, м. б. в первые дни не успел, — за его отсутствие скопилось множество дел по из<дательст>ву, — евразийский верблюд. (Кажется, будет редактировать евраз<ийскую> газету,[614] но м. б. это секрет.)

— Отдохни, — уговаривала я фараона, но ему нравилось сидеть со мной.



Целую Вас нежно, простите за просьбу, пишите.

Он брал на руки одного царевича, а я — другого, и ясными осенними ночами мы укачивали их при лунном свете и улыбались друг другу.



— Неужели когда-нибудь они вырастут и мы сможем брать их на охоту? — спросил как-то раз Рамсес.

МЦ.



Я рассмеялась.

Посылаю заказным, чтобы во всяком случае переслали.



— На охоту? Да Мерит им даже плавать не позволит!

Понтайяк, 1-го сентября 1928 г.

Рамсес улыбнулся.



Дорогая Саломея! Слава Богу, что тиф, а не что-нибудь другое, — дико звучит, но так. Но какое у Вас ужасное лето. И как все вокруг беспомощны сделать его иным.

— Она — хорошая няня, правда?



Я кивнула, глядя на довольное личико Немефа, спавшего у меня на руках. Наши дети, скорее всего, даже не замечали, что каждый день мы их покидаем. Малыши спали и ели под надзором Мерит, а она была прекрасной мауат и охраняла их, как львица.

Пишу Вам так редко не из равнодушия, а — стыда; точнее — несоответствия того, чем живу я, и того, чем живете Вы, — все равно, что больному о чудной погоде, Вы же сейчас хуже, чем больной. Надеюсь, что последнее все-таки относится к прошлому, что Ирине с каждым днем лучше, следовательно и Вам.



— Через месяц Исет отправится в родильный покой, — сказал Рамсес. — А я хочу еще до родов отправиться с войском на север.

Когда Вам опять будет дело до всего и всех, напишите, расскажу Вам много развлекательного. (Кто жаднее больного на новости, когда дело пошло на поправку? Удесятеренная жизнь. Так будет и с Вами!)

— Сражаться с пиратами?



— Да. Я тут подумал… Может, тебе поехать со мной, Неферт?

Сердце у меня затрепетало.

А пока — сердечное спасибо за быстрый отклик с иждивением, мне даже стыдно благодарить. Мы остаемся здесь до конца сентября, очень рада буду, если, отойдя, напишете.

— Если ты будешь со мной, пока я сражаюсь с шардана, — добавил Рамсес, — это убедительнее всего покажет народу, что Амон тебя любит. Ты будешь на корабле под надежной охраной. Опасности для тебя…



— Я согласна!

Целую Вас нежно. Привет А<лександру> Я<ковлевичу>, если с Вами.

В полумраке на меня смотрели глаза Рамсеса.



— Согласна?

МЦ.

— Я поеду с тобой. На север, на юг, в самую далекую пустыню…





17-го сентября 1928 г.

В пятнадцатый день месяца тиби Рамсес получил и хорошую новость, и плохую. Рано утром Исет отвели в родильный покой, а в Северном море пираты-шардана напали на египетское судно, везшее в Микены груз ценных масел стоимостью пять тысяч дебенов.



В тот день Рамсес не стал принимать просителей и велел немедленно очистить тронный зал. Даже Уосерит и Хенуттауи не могли его успокоить.

Pontaillac, prйs Royan

— Сегодня ты ничего не сделаешь! — сказала Хенуттауи, но Рамсес пропустил ее слова мимо ушей.



— Стража! — крикнул он.

Charente Infиr<ieur>

Сановники нервно озирались у возвышения.



— Позвать сюда начальника колесничих и его отца, полководца Анхури. И еще полководца Кофу!

Villa Jacqueline

— Что ты собираешься делать? — спросила Хенуттауи. — Войско не выводят на десять дней!



— Сегодня же соберу небольшой флот, и мы отправимся, как только Исет разрешится.

Дорогая Саломея, можно Вас попросить об иждивении? 25-го мы Уезжаем, и предстоят платежи.

— А если будет сын? — спросила Хенуттауи. — Как же Амон узнает, что у тебя родился наследник, если не будет празднества по случаю его рождения?



Рахотеп воздел руки к небу.

Сановники, переглядываясь, ждали, пока Рамсес примет решение.

Наш отъезд — последний, и нас иигго не провожает. Провожали и проводили всех.

— Я останусь на празднество, — уступил он. — Но только для того, чтобы о ребенке узнал Амон. Не могу сидеть в Фивах, пока эти разбойники-шардана то и дело оставляют нас в дураках.



Я прочла вслух составленный Пасером список грузов, захваченных пиратами:

В Руаян я больше никогда не вернусь, когда возвращаются — вещи двоятся. Кроме того, Руаян для меня кусок жизни, а не город. Отсюда — невозвратность.



— «Груз мирровых деревьев для изготовления притираний, три золотых критских ожерелья, кожаные доспехи из Микен, колесницы, инкрустированные золотом и янтарем, пятьдесят бочонков оливкового масла, двадцать бочонков вина из Трои…» Чем скорее мы отправимся, тем лучше, — со значением добавила я.

Хенуттауи и Рахотеп провернулись ко мне.

Хорошее лето, без событий, одна природа. Я бы долго могла так жить, если бы не, с половины лета, угроза отъезда. А отъезд для меня — помимо лирики — сломанные или испорченные за лето вещи, страх очной с ними — хозяйка, счеты, подсчеты, увязка, отправка, — БОЮСЬ И НИ О ЧЕМ другом НЕ ДУМАЮ, вот уже две недели.

— «Мы»? — переспросила Хенуттауи. Глаза у нее стали такие узкие, как будто их прорисовали тоненькой тростниковой палочкой. — Куда ты собралась, царевна?



Я страшный трус, Саломея.

— Со мной, — твердо сказал Рамсес.



— Ты хочешь взять мать твоих сыновей, — подчеркнуто спокойно спросила Хенуттауи, — на войну с шардана?

Напишите мне словечко о своей жизни, давно не писали. Встала ли Ирина? Скоро увидимся, мне здесь всего 8 дней.



— Войной это не назовешь, — ответил Рамсес и посмотрел на меня. — Просто сражение.

Хенуттауи заботилась не обо мне, ее беспокоило, что, пока Исет лежит в родильном покое, я буду вместе с Рамсесом, буду участвовать в битвах, словно богиня Сехмет, которая войной мстит людям за их дурные дела.

Пишу во втором ночи, целый день снимала и печатала, только что — проявляла, много хороших снимков, покажу.

— Спасибо, что беспокоишься обо мне — Я заметила, как сильно похожа жрица на змею, изображенную на церемониальной короне. — Спасибо, но с Рамсесом мне ничего не страшно. Он сумеет меня защитить.



Целую Вас

Двери тронного зала распахнулись, и вошли Аша, его отец Анхури и Кофу. Сановники расступались, пропуская их вперед. Воины подошли к возвышению и поклонились.



МЦ.

— Вы уже слышали? — спросил Рамсес.



Понтайяк, 23-го сент<ября> 1928 г., воскресенье.

— Пираты-шардана. — Анхури, высокий, как и Аша, только смуглее, выглядел так, словно много лет провел в пустыне без отдыха и воды, причем это ему ничуть не повредило. — Мы слишком долго тянули с пиратами, — продолжил Анхури. — Они скоро совсем осмелеют и не пропустят в Египет ни одного корабля.



— Мы подождем, пока родит моя супруга, — сказал Рамсес. — Пусть флот будет наготове.

Дорогая Саломея, выезжаем 26-го, в среду, вечером с огромным трудом достали плацкарт, откладывать невозможно. (Поезда идут перегруженные.) Очень прошу Вас перевести мне деньги телеграфом, чтобы получить 25-го — хотя бы вечером. На имеющиеся у меня 100 фр. никак не выехать, одна доставка багажа в Ройян — 30 фр. (осел), и еще починка мебели, и возмещение битой посуды, — а главное счет в лавке (последние 10 дней живем в кредит).



— Сколько кораблей? — спросил Кофу. — Разбойники нападают сразу на двух кораблях.

Очень прошу Вас и прислать и простить.



— Тогда готовьте десять. Один корабль отправим вперед, пусть дождется их, — предложил Рамсес, — снарядим его так, чтобы он походил на купеческое судно, оденем воинов, как обычных моряков, а когда шардана нападут…

Целую Вас.



— Из хищника станут добычей! — закончил Аша.

МЦ.



25-го сент<ября> 1928 г.



Глаза у него блестели от возбуждения. Приманка — купеческий корабль — встанет у излучины, а за поворотом будут ждать девять лучших кораблей фараона. Как только разбойники клюнут на наживку, корабли фараона возьмут их в кольцо.

Дорогая Саломея, сердечное спасибо, пишу в самую уборку и укладку. Отъезд послезавтра, никакой лирики, сплошные тарелки и кастрюльки.

— Правда, шардана не дураки, — осторожно добавил Аша. — Они призадумаются, увидев корабль, медленно идущий по реке.



— Мы можем причалить и выгружать бочонки с маслом, — сказал Рамсес.

Целую Вас, до скорого свиданья, простите за бомбардировку. Бомбардировал — страх.

— Они уже заелись, — вмешался Анхури. — Бочонки с маслом их не прельстят. Вот если бы они думали, что корабль перевозит золото…



— Быть может, поднять на корабле знамя фараона? — предложил Кофу.

МЦ.

— Нет, они не поверят.



— А если увидят корабль царевны, идущий из Микен? — спросила я.

Медон, 9-го Октября 1928 г.

— Это тоже покажется подозрительным.



— А если на корабле плывет царевна в золотых блестящих украшениях, заметных издалека? Я могу прохаживаться по палубе, и тогда никто не усомнится, что корабль — царский.

Полководцы посмотрели на Рамсеса.

— Мы не станем делать из тебя приманку. Это слишком рискованно.

— Впрочем, мысль отличная, — признал Анхури. — Нарядим какого-нибудь паренька. Шардана могут клюнуть.

Дорогая Саломея, пишу Вам в постели, после второй прививки пропидонта (?) от которого — честное слово! — чуть было не отправилась на тот свет: сердце совсем пропало, обморок за обмороком, к счастью (или к несчастью) доктор оказался под рукой и вспрыснул камфору. Это было третьего дня. сейчас я уже обошлась, хотя очень болит нога (отравленная) и жар. Говорят, что все это в порядке вещей.

В зал вошел посыльный и поклонился.



Хенуттауи спросила:

— Госпожа Исет уже родила?

Теперь я немножко знаю, как умирают, т. е. перестают быть, т. е. первую часть смерти, — если есть вторая (быть начинают). После 3-ей прививки м. б. узнаю и вторую.

Я удивилась ее бесцеремонности. Интересно, на кого она оставила Исет, пока сама находится в тронном зале?



— Нет еще, госпожа. Но она вот-вот произведет на свет еще одного наследника фараона.

А в общем буду у Вас дней через 10, очень по Вас соскучилась.



Рамсес поднялся с трона.

Целую Вас.

— К ней позвали лучших повитух?



— Да, государь. — Посыльный опять поклонился. — Все наготове.

Мы поспешили по коридорам, а я гадала: чего хочет Рамсес? Я никогда не смела об этом заговаривать, но если у Исет родится сын, то получится, что воля богов неясна. Если же родится дочь…

МЦ.

Мы подошли к родильному покою, и следовавшие за нами придворные остановились у входа. Перед дверью я помедлила.

— Наверное, мне лучше не входить… Она и так думает, что я похитила ка ее первенца.



Рамсес нахмурился.

— Ей придется побороть свои предрассудки.

16-го Октября 1928 г.

Я перевела взгляд на Уосерит, которая вошла вслед за нами в родильный покой. Внутри уже поменяли все занавеси и циновки. Даже простыни были другого цвета.



Meudon (S. et О.)

Исет увидела Рамсеса и испуганно вздохнула — она боялась, что его приход навлечет на нее гнев богини Таурт. Исет закричала от боли; повитухи подняли ее под руки с обеих сторон и усадили на кресло. Колени роженице застелили чистым полотном, волосы заплели в сложную прическу. Даже теперь она казалась безупречно красивой. Я-то в этих покоях выглядела не так изысканно.



Подойдя к статуе Таурт, я зажгла благовонную палочку. Повитухи уже сожгли не одну, и у ног богини, изображенной, по обычаю, в виде самки гиппопотама, дотлевала целая кучка благовоний. Я прикрыла глаза и прошептала:

2, Avenue Jeanne d\'Arc

— О, богиня, дай Исет силу львицы, и пусть ее роды будут легки…



Исет пронзительно завопила. Хенуттауи воскликнула, указывая на меня пальцем:

Дорогая Саломея, все еще никак не могу попасть к Вам, после вспрыскиванья хромаю и с трудом дохожу до ближней лавки. Если не трудно, пришлите мне иждивение, очень нужно.

— Нефертари, забери назад свою ужасную просьбу!



Я побледнела. Даже повитухи обернулись.

Дошла ли до Вас моя весточка из кровати?

— Я слышала, о чем она молилась, — сказала Уосерит. — Нефертари молилась о здоровье Исет.



— Уведите ее! — вопила Исет, вцепившись в ручки кресла.

Напишите мне о себе. Слышала от В. А. С<ув>чинской (уехала в Лондон) что Ирине лучше, радуюсь за Вас.

— Нефертари — моя супруга, — отрезал фараон. — Она молилась о твоем здоровье…



— Она украла ка моего сына и хочет погубить и другого!

Целую Вас и скоро надеюсь увидеть.

Я отвернулась от статуи. Рамсес попытался остановить меня, но я твердо покачала головой.



— Нет!

МЦ.



Я толкнула двери и вышла; за мной последовала Уосерит. Стоявшие за дверьми придворные заглядывали внутрь. От толпы сановников отделился Пасер.

28-го Окт<ября> 1928 г., воскресенье.

— Исет уже родила?



— Нет. — Уосерит нахмурилась. — Она нас выгнала. Хенуттауи заявила, что Нефертари молится о смерти Исет.

Medon (S. et О.)

Минуту спустя тяжелые дубовые двери снова раскрылись, и на пороге встала повитуха. Все замерли. Я затаила дыхание. Я пыталась прочитать новость по лицу женщины, но ее непроницаемый вид только усиливал всеобщее напряжение.



— Ну, что там? — выкрикнул кто-то.

2, Av<enue> Jeanne d’Arc

— Здоровый сын! — в конце концов ликующе выкрикнула повитуха. — Царевич Рамсес!



Сердце у меня застыло. Уосерит сжала мою руку.

— Он младше твоих. Вдобавок ты-то родила двойню.

Из родильного покоя вышел Рамсес. Отыскав меня в толпе, он взял меня за руку.

Дорогая Саломея! Я, неблагодарная свинья, до сих пор не поблагодарила Вас за иждивение. Мне даже стыдно показаться Вам на глаза. Не будь это, я бы давно была у Вас. Позовите меня, пожалуйста. Свободна со среды, когда хотите. Перешлите, пожалуйста, прилагаемый листок Путерману — если еще жив. Прочтите, пожалуйста. Безнадежное предприятие?

— Пойди к ней снова и не обижайся на ее слова. У нее были схватки, и…



— А у моей сестры тоже были схватки? — резко вмешалась Уосерит. — Она обвинила твою супругу в том, что та молила богиню о смерти твоего сына!

Целую Вас и жду приглашения. Принесу с собой летние снимки, есть веселые.

— Просто Хенуттауи не любит Нефертари, потому что вы дружите. Впрочем, с ней я уже поговорил.



— Что же она сказала? — спросила я.

МЦ.

Вид у фараона сделался усталый. Похоже, разговор с Хенуттауи отнял у него много сил.



— Ты и сама знаешь. Но она — сестра моего отца.

Медон, 19-го ноября 1928 г.



Мы вернулись в зал; в комнате кормилиц вокруг маленького Рамсеса собрались повитухи. Они расступились, и я вздрогнула от злорадного чувства: у младенца оказались темные волосы, как у матери. Ребенок был крупнее первенца и с жадностью сосал грудь кормилицы. Кормилица поднесла его к окну, на солнышко, и Рамсес погладил кудрявый пушок на его головке. Придворные судачили о цвете волос новорожденного, о глазах, о форме рта, а Исет тем временам сидела в постели, перед которой выстроилась долгая череда поздравляющих. Когда я приблизилась, она откинулась на подушки.

Дорогая Саломея, очень, очень, очень нужно иждивение, пришлите что можете и позовите меня в гости. Целую Вас.

— Поздравляю с рождением сына, — сказала я.



— Зачем ты вернулась? — прошипела Исет.

МЦ.



— Оставь свои крестьянские суеверия, — оборвала ее появившаяся вслед за мной Уосерит. — Даже моему племяннику это надоело.

17-го декабря 1928 г.

— Тут повсюду развешаны амулеты, — предупредила Исет. — А кормилицы — бывшие жрицы Исиды.



— Если ты думаешь, что я умею колдовать, ты просто глупа!

Meudon (S. et O.)

— Кто же тогда убил мое дитя? — прошептала Исет.



Глаза у нее наполнились слезами.

Уосерит выступила вперед.

2, Avenue Jeanne d\'Arc

— Ты глупая девчонка. Из Нефертари такая же колдунья, как из тебя. Пойми наконец: сами боги призвали Акори в царство мертвых. Если ты ищешь виноватого, то вини Хенуттауи.



— Почему это?

Уосерит посмотрела на меня. Я поняла, чего она хочет, и сказала:

— Потому что, если бы Хенуттауи не припугнула Ашаи, отцом твоего ребенка был бы он.

Исет вздрогнула.

Дорогая Саломея! Можно Вас попросить об иждивении? Очень нужно.

— Какие глупости!

Я отвела взгляд.



— Ты сама не знаешь, что говоришь, — с горечью прошептала Исет. — Он уехал в Мемфис, к больному отцу.

— Это тебе Хенуттауи сказала? — Уосерит подняла брови. — Нет, Ашаи — живописец и остался в Фивах. Он работает на постройке Рамессеума и женился на красивой девушке из своего народа. Хотя теперь, когда у тебя родился сын, тебе до Ашаи нет дела.

Все собиралась узнать о Вашем здоровье и делах, — в последний раз я Вас видела лежащей.

Впрочем, и я, и Уосерит видели, что это не так.



Лицо у Исет стало недвижным, словно пустыня в безветренный день.

— Мы воскурим в храме благовония и поблагодарим Амона за твое благополучное разрешение, — пообещала Уосерит.

Сейчас в Париже Мирский, — не хотите ли встретиться втроем? Я бы приехала. Вторник и среда у меня заняты, остальное пока свободно.

За дверью родильного покоя я повернулась к жрице.

— Зря мы ей сказали сразу после родов.



— Минута была самая подходящая. Пока Рамсес будет воевать, Исет пусть выясняет отношения с Хенуттауи. Моя сестра отлично знала, что Исет Рамсесу не пара, и все же протолкнула ее под венец, обрекла несчастную на одиночество. Правда, жалеть ее не стоит. Таков ее выбор — ты ведь тоже сама выбираешь, каким будет твое завтра.

Жду весточки и целую Вас.





Вечером Мерит накрасила мне веки. На шею я надела украшение из бирюзы, а на голову — золотую диадему и любовалась отраженной в зеркале коброй, изготовившейся для нападения: ее гранатовые глаза сверкали на фоне моих черных волос, как искры пламени.

МЦ.

— А у тебя хорошее настроение, — заметила няня, — учитывая сегодняшние события.



— Я собираюсь в плавание — меня ждет приключение, быть может, самое интересное в жизни.

22-го дек<абря> 1928 г.

При мысли о расставании с сыновьями у меня заныло сердце, но я знала — рассказ о нашем походе высекут на памятниках, боги увидят мою преданность Египту, а народ поймет, как я нужна фараону.



— Мы сокрушим шардана и напомним северным народам, что Египет никогда не дает спуску грабителям.

Дорогая Саломея! Огромное спасибо за иждивение. Сейчас у меня в доме лазарет: Мур лежит, С<ергей Яковлевич> лежит — грипп. Мы с Алей ухаживаем. Вчера видела Мирского, — он никуда не едет, очень добрый и веселый.

— Битва — не приключение, — проворчала Мерит. — Кто знает, как там дело обернется.