— Тогда будем голодать все! — гневно сказал фараон. — Не только народ, но и жрецы, и военачальники!

Двери распахнулись, и в зал вошли Аша и его отец.

Рамсес обратился к Анхури:

— Мы начинаем раздачу зерна в Нехебе. Вместе с Ашой извести всех полководцев, и пусть сообщения об этом висят на дверях каждого храма, чтобы все люди знали. — Фараон повернулся ко мне и Исет. — Самое большое в Нехебе хранилище принадлежит храму Амона; раздача потребует тщательного присмотра. Согласны ли вы следить за раздачей зерна?

Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, чего он хочет.

— Я согласна.

— В этой грязи?! — отпрянула Исет. — Среди простолюдинов?

— Ты права, — сказал Рамсес. — Оставайся здесь, так безопаснее. Не хочу, чтобы ты рисковала ребенком. Аша, отвезешь царевну Нефертари в храм Амона. Пасер, приведи зодчего Пенра и вообще всех зодчих, какие есть в Фивах. Мы не будем принимать просителей, пока не придумаем, как поднять воду на поля.



Толпа, наполнявшая двор храма, исступленно требовала зерна. Я стояла между Ашой и его отцом, позади нас замерли три дюжины воинов с копьями и щитами — они охраняли завязанные мешки с зерном.

— Зачем привели вероотступницу в храм? — выкрикнула какая-то женщина.

— Она разгневает богов, и голод не кончится! — завопила другая.

Аша взглянул на меня, но я знала, как следует себя вести, и смотрела на толпу без трепета.

— Смелая ты, — прошептал он.

— А как иначе? Пока Рамсес не найдет решения, буду стоять здесь каждый день.

Люди смотрели на меня с неприязнью. Я — причина их страданий, причина того, что урожай сгорел в сухой земле, что воды Нила не оросили их поля.

Полководец Анхури поднял свиток.

— По приказу фараона Рамсеса и царевны Нефертари для вас открыты житницы храма. По утрам каждой семье, проживающей между храмом Амона и храмом Исиды, будет выдаваться чаша зерна. Дети могут получать зерно самостоятельно, только если они сироты. Всякий, кого уличат в попытке получить зерно дважды, не получит зерна в течение следующих семи дней.

Из толпы раздались восклицания, и Анхури, перекрывая шум, прокричал:

— Тихо! Встать в очередь!

Я стояла рядом с воинами, выдававшими зерно, и, словно писец, отмечала количество отмеренных чаш. Время шло, враждебных лиц становилось меньше. А в полдень одна женщина даже сказала:

— Да хранит тебя Амон, госпожа!

Аша с улыбкой посмотрел на меня.

— Она одна такая, — заметила я.

— Так все и начинается. Разве не этого добивается Рамсес? Он хочет, чтобы люди стали относиться к тебе по-другому. — Аша присел на мешок с зерном. — Интересно, что они с Пенра затевают?

Я и сама, покинув дворец, не переставала об этом думать. Вечером Рамсеса не было за столом, и зодчий тоже не появлялся.

— Я слышала, ты теперь отмеряешь зерно? — спросила Хенуттауи, как только они с Уосерит уселись за стол. — Из царевны — прямиком в крестьянки. Должна признать, ты, Нефертари, способна на удивительные метаморфозы.

— Похоже, твой племянник понимает, что делает, — заявил ей Рахотеп. — Отправил ее в храм раздавать зерно. Люди станут мысленно связывать ее с изобилием, с едой. Кто ж этого не поймет?

— В самом деле? — спросила Уосерит. — А я думаю, Нефертари согласилась помогать просто по доброте.

Хенуттауи посмотрела на сидевшую напротив Исет.

— Тогда, наверное, следовало показать всем и доброту другой супруги?

— Я не собираюсь толкаться среди всякого сброда в Нехебе!

Анемро нахмурился.

— Там полно воинов, они тебя всегда защитят.

— Да пусть хоть целое войско! — оборвала его Исет. — Пусть туда ходит Нефертари, а если народ взбунтуется, то разорвут ее, а не меня.

Получив такой отпор, Анемро замер, а Хенуттауи перестала улыбаться.

— Людям нравится, когда правители к ним добры, — назидательно сказала она.

— Я на шестом месяце беременности! — горячо воскликнула Исет. — Что, если на меня набросится какой-нибудь голодный крестьянин и пострадает мой ребенок?

Хенуттауи зловеще блеснула глазами.

— Рамсес бы себе такого не простил.

Исет окончательно вышла из себя.

— Тебе только и нужно, чтобы я убедила Рамсеса перестроить твой храм, а там я хоть умри! Мало того, что мне приходится каждый день сидеть в тронном зале, усердствовать, чтобы Рамсес выбрал меня, а не эту коротышку! Мало того, что я потеряла Ашаи! Теперь я должна еще и жизнью рисковать!

Я посмотрела на Уосерит. Ашаи — имя не египетское. Быть может, это имя хабиру?

— Тихо! — зашипела Хенуттауи. На миг мне даже показалось, что она вот-вот ударит Исет, но жрица тут же опомнилась. — Помни, где ты находишься, — бросила она.

У сидевшего рядом Анемро глаза вылезли на лоб. Исет поняла, что натворила, и теперь ее рассудок пытался угнаться за языком.

— Нефертари не посмеет и слова сказать, — заявила она. — А если посмеет, уж я постараюсь уверить Рамсеса, что она желает опорочить мое доброе имя и освободить себе дорогу к трону.

— Здесь еще есть визирь фараона Анемро, и он не глухой, — резко заметила я.

— Не глухой, но сделать ничего не сможет, — улыбнулась Исет. — Он знает, что как советник ничего здесь не значит. И если он упомянет имя Ашаи, то исчезнет из дворца, как только я произведу на свет наследника египетского престола.

— Ты так уверена, что родишь мальчика. А может, родится девочка? — поинтересовалась Уосерит.

— Тогда в следующий раз будет сын. Какая разница? Рамсес ни за что не выберет Нефертари главной женой. Если бы он хотел, давно бы выбрал!

— Тогда зачем ему посылать ее на выдачу зерна? — насмешливо спросила Уосерит.

— Он ведь и мне предлагал, но я не настолько глупа. — Тут Исет обратила свой гнев на меня: — Думаешь, придворные не знают, зачем Рамсес все время ходит в твои покои? Ему нужно, чтобы кто-то проверял работу советников! А наша прилежная малышка Нефертари и рада стараться, совать всюду нос.

— Ты ведь тоже должна помогать Рамсесу, — почти прошипела я.

— Я и помогаю, — сказала Исет и положила ладонь на живот.

— Люби ты Рамсеса по-настоящему, — добавила Хенуттауи, — не просила бы сделать тебя главной женой. Из-за тебя его трон в опасности.

Уосерит положила ладонь мне на руку. Рамсес вряд ли появится за столом, и мы обе встали.

— Господин Анемро, Пасер, благодарю вас за приятный вечер, — сказала Уосерит.

Мы спустились с помоста. Уосерит прошептала:

— Значит, после того, как Рамсес разделил ложе с Исет, он пришел в твои покои. Он и в самом деле просил тебя что-то перевести?

— Да. — Мы пересекли зал. — Письма из Ассирии и Хеттского царства.

— Кроме того, он послал тебя раздавать зерно. Если бы Рамсеса интересовало только твое знание языков, он назначил бы тебя писцом! Есть только одна причина отправить царскую дочь в Нехеб — делать работу, которую обычно поручают воинам.

Мне показалось, что кто-то отпустил веревки и узел, стянувший все у меня внутри, ослаб.

— А кто такой Ашаи?

Мы миновали двери, и, прежде чем Уосерит успела мне ответить, нас окликнул Рамсес:

— Нефертари! Куда ты?

— Она искала тебя, хотела рассказать про дела в Нехебе, — поспешила ответить Уосерит.

Рамсес смотрел мне в глаза.

— Беспорядков не было?

— Нет. Аша и его отец такого не допустят.

— А как люди?

— Очень радовались зерну. Некоторые даже меня благодарили.

Рамсес вздохнул, и по глазам его я увидела, что он испытал сильное облегчение.

— Хорошо. — Он обнял меня за плечи и повторил: — Хорошо!

В свете масляных ламп обрамлявший его лицо немес походил на золотую львиную гриву.

— Весьма мудро — послать Нефертари в Нехеб, — похвалила Уосерит. — Расскажи, чем вы занимались в тронном зале.

Рамсес огляделся, потом взял меня за руку и повел подальше от любопытных ушей стражников. В уединенном уголке мы с Уосерит придвинулись к нему.

— Зодчий моего отца Пенра нашел решение.

Уосерит нахмурилась:

— За один день? Земледельцы мучаются уже столько лет…

— А вот в Ассирии и Вавилоне не мучаются. И в Амарне не мучились.

На этот раз Уосерит сама настороженно оглянулась на стражников.

— Почему же в Амарне они не мучились?

Амарну построили царица Нефертити и ее супруг. После ее смерти город пришел в запустение, а когда Хоремхеб сделался фараоном, он разрушал здания в Амарне и камни оттуда шли для строительства в Фивах. Поговаривали, что от построек Эхнатона и Нефертити ничего не осталось.

Рамсес понизил голос.

— Наверняка кто-то в Амарне знал, как поднимать воду из Нила, даже если нет разлива. Вы подумайте, ведь Еретик принимал в Амарне людей из всех стран. Может, хетты и принесли чуму, зато ассирийцы принесли знания. Пасер просмотрел старые летописи: при Еретике самое великое празднество состоялось в год засухи. На следующий год, когда правила Нефертити, хранилища Мерира, верховного жреца, ломились от зерна. Наверное, ассирийцы увидели высохшие поля и смогли чем-то помочь.

— Даже если они помогли, — рассудительно заметила Уосерит, — от Амарны ничего не осталось. Город почти весь занесен песками, а что осталось — разрушено и разграблено.

— Кроме гробниц. — Рамсес широко улыбнулся. — В детстве Пенра помогал отцу возводить гробницу Мерира в горах к северу от Амарны. И он отлично помнит, как его отец изобразил привязанную к шесту корзину — приспособление, с помощью которого поднимали воду из Нила. Пенра никогда раньше такого не видел, а отец объяснил ему, что благодаря этому изобретению Мерира стал самым богатым жрецом в Египте.

— Рамсес, — произнесла Уосерит тем же тоном, каким говорила со мной моя няня, — до посева осталось лишь два месяца. Возлагать все надежды на неведомый рисунок, который помнит зодчий, если он правильно помнит…

— Разумеется, мы продолжим искать решение! Но все же это лучше, чем ничего!

— А что он намерен делать? — спросила я. — Отправиться в гробницу Мерира в Амарне?

— Да, — ответил Рамсес. — Я дал ему дозволение.

Я удивленно прикрыла рот рукой, а Уосерит даже отступила.

— Да ведь гробницу не достроили! — воскликнул Рамсес. — Мы не нарушим покой Мерира, не оскорбим его акху. Когда Нефертити вернулась в Фивы, гробницу просто забросили. Если Пенра найдет рисунок…

— Если… — шепотом повторила Уосерит, и Рамсес поднял ладони.

— Ты права, уверенности у нас нет, однако попытаться следует. Амарна ближе, чем Ассирия.

— А купцы? Или посланники?

— И когда они прибудут в Фивы? Через два месяца? Или три? Мы не можем столько ждать. — Рамсес повернулся ко мне: — Никто, кроме нас, знать ничего не должен. Если Пенра найдет рисунок, мы скажем, что он сам это изобрел. Незачем говорить, что рисунок — из Амарны.

Тяжелые двойные двери Большого зала распахнулись, и появилась Хенуттауи.

— Пенра нельзя ехать одному, — быстро сказала я. — В горах всякое может случиться. Нужно послать с ним надежного человека.

Рамсес кивнул.

— Ты права. С ним поедет Аша.



Ночь за ночью, независимо от того, чья была очередь — моя или Исет, Рамсес приходил в мои покои. Теперь он не просил меня читать письма на чужих языках, а усаживался у огня и разглядывал непонятные рисунки на листах папируса. Рамсес хотел быть со мной, даже когда ему не требовалась моя помощь, и от этого сердце мое переполнялось такой любовью, что чуть не разрывалось. «Исет ошибается, — ликовала я. — Рамсес медлит не потому, что ждет, пока она родит ему сына. Он ждет, пока меня признает простой народ, и тогда фараон объявит меня главной супругой».

Несмотря на свое счастье, я тревожилась — тревожилась за его здоровье. Среди ночи Рамсес разбирал рисунки, принесенные зодчими, в надежде найти что-нибудь подходящее. Он сидел у огня, пока не поднималось солнце, и глаза у него делались красные, как у Рахотепа. Так прошел месяц с отъезда Пенра. Однажды, обняв Рамсеса, я сказала:

— Дай себе передохнуть. Ведь ты совсем не спишь, разве можешь ты ясно мыслить?

— Остался только месяц. Почему ни мой отец, ни дед ничего не придумали? Или фараон Хоремхеб?

Я ласково погладила его по волосам.

— Вода в Ниле никогда не стояла так низко.

— Но ведь мой отец знал, что так бывает!

— Не мог же он предвидеть, что разливов не будет целых четыре года! И потом, он вел войну в Нубии и Кадеше.

Рамсес досадливо покачал головой.

— Будь у нас побольше времени, мы послали бы людей в Ассирию. Они бы узнали, как…

Я взяла его за руку.

— Иди спать. Хватит на сегодня.

Рамсес дал себя уложить, но я знала, что он не спит. Он метался в постели, а я закрывала глаза и желала ему уснуть. Потом в дверь тихонько постучали три раза. Рамсес посмотрел на меня, и я увидела, как расширились его глаза. Он бросился к двери; за ней с папирусами в руках стоял зодчий Пенра, который вернулся из Амарны. Рядом был Аша в дорожной накидке, с аккуратно заплетенными волосами. Я вскочила и быстро накинула что-то поверх прозрачной ночной туники.

— Аша! Пенра! — вскричал Рамсес.

Аша шагнул в комнату, и они с Рамсесом обнялись, словно братья. Пенра низко поклонился. Я взяла Ашу за руку и подвела к огню.

— Как хорошо, что вы вернулись, — искренне сказала я. — Рамсес не спит уже несколько недель.

Аша рассмеялся.

— Мы тоже! — Под глазами у него темнели круги. — Государь, наш корабль сегодня приплыл из Гебта, и мы поспешили сюда на колеснице, потому что дело не терпит отлагательств.

— Все! Все рассказывайте! — потребовал фараон.

Без немеса его волосы блестели на плечах, словно листы красной меди. Он усадил гостей в резные деревянные кресла и подался вперед, внимательно слушая зодчего.

— Все оказалось так, как я запомнил, — сообщил Пенра. — До мельчайших подробностей.

Рамсес взглянул на Ашу.

— С ним был только ты?

— Конечно. Больше никто не знает.

Глядя в суровые серые глаза Пенра, я поняла, что ему, как и Аше, можно доверять. Удастся ли его затея или нет, никто не узнает, что это устройство пришло из города Еретика и некогда его применял верховный жрец Атона. Я задумалась о столице моей тетки. Хотя ее имя стерли со стен Амарны, когда Хоремхеб стал фараоном, быть может, где-то под землей остались ее изображения.

— Гробница находится в горах к северу от города, — рассказывал Пенра. — Мы воскуряли благовония у входа, потом внутри… а вот что мы нашли.

Зодчий развернул папирус с рисунком. Изображение напоминало детские качели — столб, а с двух концов сиденья. Только вместо сидений на одном конце была глиняная черпалка, а на другом — тяжелый камень.

— Все так просто… ось в середине… — Рамсес передал мне рисунок, а сам в изумлении взирал на Пенра. — Ты думаешь, это сработает?

— Да. Если взять большую тростниковую корзину и обмазать смолой, можно будет начерпать столько воды, сколько наносят ведрами сотни человек. Если подобрать достаточно тяжелый камень, в день можно поднять пять тысяч дес[51].

Рамсес перевел дыхание.

— Ты уверен?

— Я все рассчитал.

Зодчий порылся в груде папирусов и протянул один Рамсесу. Я не поняла, что там написано, но и Рамсес, и Аша согласно закивали.

— Такого я еще не видел… — заметил Аша. — Там, в гробнице, десятки изображений фараона-еретика.

Аша встретился со мной взглядом, но тут заговорил Рамсес:

— А вы нашли?..

Аша кивнул.

— Завтра сообщим двору о твоем изобретении, — обратился фараон к зодчему. — Рабочих выберешь сам. Если устройство будет действовать, построишь такие по всему берегу. Ты сослужил мне огромную службу. Другому бы я такого не доверил.

Пенра смущенно опустил голову. Рамсес проводил его до дверей, а Аша протянул мне свернутый лист папируса.

— Это тебе, — тихонько произнес он.

Я взглянула на Рамсеса и осторожно развернула лист. Внутри оказался не рисунок, а маленький кусочек штукатурки с росписью — смуглая женщина на колеснице. Даже если бы живописец не раскрасил глаза незнакомки, я бы все равно ее узнала. Мне пришлось сжать губы, чтобы они не дрожали.

— Это Рамсес просил отыскать для тебя, — ласково сказал Аша. — Ты для него — единственный свет в небе.

Я заморгала.

— Откуда же он знал?..

— Он не знал. Знал только, что там множество изображений придворных. Я бы и портрет твоей тетки привез, только…

Я кивнула и договорила вместо него:

— Их все уничтожили.

— Но Хоремхеб оставил изображения твоих родителей.

Я сжимала в руках кусочек штукатурки. Мне казалось, что ка моих родителей стали ко мне ближе. Из всех подарков Рамсеса этот — самый драгоценный.

Я подождала, пока выйдут Аша и Пенра, и положила портрет в наос матери. И когда Рамсес спросил, о чем я думаю, я ответила ему без слов.



На следующий день в тронном зале объявили новость. Сначала воцарилась тишина, а потом люди разразились удивленными и радостными криками. Старики, которых позвали во дворец из окрестных деревень, смущенно переглядывались.

— Если устройство заработает, — сказал Рамсес, — урожай будет и в этом году, и всегда.

Я наклонилась к нему и прошептала:

— Почему же они не радуются?

— Опасаются. Хотят сначала увидеть, как оно работает.

— Они должны быть благодарны, — заметила я. — Ни одному из фараонов Египта не удавалось так сильно изменить жизнь народа.

Вечером в покоях Пасера Уосерит тоже не спешила радоваться.

— Ну почему никто не понимает, чего добился Пенра? — восклицала я.

— Сначала нужно убедиться, что устройство работает, — спокойно ответила Уосерит. Несмотря на жар от углей, она куталась в теплую накидку. — И не забывай про Исет, — напомнила жрица. — Через два месяца она родит Рамсесу первенца.

Я почувствовала в горле комок — мне до сих пор не удалось зачать.

— Ты принимала корень мандрагоры? — спросила Уосерит.

— Конечно! — Я вспыхнула. — Мерит мне все время дает.

— А жертвоприношения делала?

Я кивнула и смутилась — выходит, боги не хотят меня слушать. Что, если Таурт, покровительница материнства, не расслышала мой голос среди тысяч других? Да и с чего бы ей услышать? Я — одна из двух жен, племянница Отступницы, царицы, оскорбившей богов.

Уосерит вздохнула:

— Что ж, у нас ведь есть и хорошие новости.

— То, как ты ведешь дела в тронном зале, возбуждает в Фивах множество толков, — сказал Пасер. — Мне больше не нужно направлять к тебе чужеземных посланников. Они теперь сами к тебе просятся.

— Это большая честь, — пояснила Уосерит. — К Исет они никогда не просились.

— Будут проситься, если она станет главной супругой, — заметила я, думая о будущем. — Люди мне не рады. Я могу раздавать зерно хоть до месяца тота, только это ничего не даст.

Пасер твердо сказал:

— Ты не в ответе за своих родственников.

— Тогда почему я обречена жить в их тени?

— Потому что они — великие люди, — ответила Уосерит, — и отбрасывают большую тень. Но ты идешь своим путем. Ты становишься помощницей и советницей Рамсеса. Если ты дашь Египту наследника, у народа будет меньше причин желать возвышения Исет.

Глава тринадцатая

КАЖДЫЙ ОТВЕЧАЕТ ЗА СЕБЯ

— Госпожа! — раздался за дверью голос Мерит. — Госпожа, началось!

Я посмотрела на Уосерит, а Пасер открыл дверь, и перед нами предстала моя няня с пылающим лицом.

— Господин советник… госпожа… — Мерит поклонилась Пасеру и жрице и шагнула в комнату. — У госпожи Исет начались роды.

Я вскочила, но Уосерит предостерегающе подняла руку.

— Ступай оденься как подобает. Пусть Рамсес видит Исет вспотевшей, а тебя — юной и свежей.

Сердце у меня забилось быстрее. Ведь Исет может и умереть во время родов. Нет, нельзя, чтобы Таурт услышала такие мысли. Богиня накажет меня за злобу и недоброжелательство.

— Никто не может предсказать приход Анубиса, — решительно заявила Уосерит, — но если Исет переживет роды, не жди, что Рамсес так и будет ходить к тебе каждую ночь, как последние месяцы. Он должен чтить обычаи и проведет с ней положенные десять дней.

— Рядом с кричащим младенцем?

— Нет, конечно, — ответила Мерит. — Дитя будет спать с кормилицей.

Я отправилась к себе и надела самый лучший наряд и самый красивый парик. Когда Мерит красила мне глаза, во дворце зазвонили колокола.

— Если три раза, значит сын, — прошептала няня.

Мы слушали, затаив дыхание. Колокола отсчитали три удара, потом был перерыв, потом жрицы зазвонили снова. Я бросилась вон из покоев.

— А плащ? — крикнула Мерит вслед. — Холодно же!

Но я не чувствовала утренней прохлады. Как повлияет на Рамсеса рождение сына? Не станет ли он приходить ко мне реже, не начнет ли проводить больше времени с Исет? Я спешила по залам дворца к родильному покою, выстроенному еще моим дедом. Завидев толпящихся у дверей придворных, я остановилась. Внутрь никого не пускали.

Хенуттауи при виде меня улыбнулась.

— А, царевна Нефертари. — Жрица окинула оценивающим взглядом мой наряд. — Моя сестра сделала из тебя маленькую царицу и рассчитывала усадить на трон рядом с Рамсесом, как главную супругу фараона. Только теперь ничего не выйдет.

Я встретилась с ней взглядом.

— Откуда тебе знать? Никто не верит, что твоими устами говорит Исида.

Жрица вся подобралась, но тут увидела приближающуюся Уосерит и торжествующе прошептала:

— Исет только что родила Рамсесу сына, здорового царевича. Рамсес должен объявить ее главной женой.

— Да, Хенуттауи, — заметила Уосерит. — Ты, верно, рада. Ведь если бы не твои старания, ее дитя могло быть сыном Ашаи.

Красные губы Хенуттауи сжались в тонкую полоску. Я поняла, почему после того случая, когда Исет в гневе назвала это имя, Уосерит ни разу его не упомянула. Она ждала, собирала сведения.

Уосерит повернулась ко мне, и глаза ее сияли.

— Видишь ли, Нефертари, до того как выйти замуж за Рамсеса, Исет любила молодого хабиру по имени Ашаи. К сожалению, он был простой живописец. Однажды бабка Исет застала их в комнате вдвоем и пригрозила, что лишит внучку наследства, но влюбленная Исет не испугалась. Об этом стало известно Хенуттауи, которая усмотрела интересную возможность: красивая девушка из гарема, одного возраста с Рамсесом, имеющая тайное увлечение. Вот бы чем воспользоваться! Зная мою сестрицу, могу предположить, что она даже наняла кого-нибудь — припугнуть Ашаи.

Хенуттауи злобно произнесла:

— Ты позоришь богиню Хатор своей ложью.

Уосерит продолжила заговорщицким тоном:

— И вот к молодому хабиру, простому живописцу, является какой-нибудь слуга — нет, кто-то более могущественный: например, верховный жрец с леопардовой шкурой на плечах — и сообщает, что девушка, в которую тот влюблен, предназначена в жены самому царевичу. У любого хватит разума отступиться. Ашаи оставил Исет, взял себе девушку из своего племени; больше он не стоял на пути Исет к престолу. Взамен моя сестра собиралась просить покровительства своему храму. Исет, разумеется, думает, что Ашаи ее просто-напросто разлюбил. А если она услышит о поступке моей сестры?

Не знаю, откуда Уосерит все это узнала; столь важные сведения она поднесла мне словно на блюдечке.

— У Нефертари хватит ума молчать, — пригрозила Хенуттауи. — Пусть только заговорит, я подниму против нее всех жрецов в Фивах.

Уосерит пожала плечами.

— Они и так все против нее. Думаешь, мы не понимаем — имей ты возможность погубить Нефертари, давно бы погубила.

Двери родильного покоя распахнулись. Появился счастливый Рамсес, и я почувствовала укол ревности: это счастье ему подарила Исет.

— Улыбайся! — шепнула Уосерит.

— Нефертари! — крикнул Рамсес на весь зал, и у меня мелькнула эгоистичная мысль, что, быть может, его услышит Исет в родильном покое.

Он устремился к нам, пробираясь среди кланяющихся придворных.

— Ты уже знаешь? — радостно спросил он.

— Да, — улыбнулась я. Правда, моя улыбка напоминала, наверное, гримасу Беса. — У тебя сын.

— Исет здорова. Она даже попросила принести ей арфу. Ты когда-нибудь слышала, чтобы так быстро оправлялись после родов?

— Нет, — ответила я, стараясь не показать, как мне тяжело. — Наверное, боги хранят наш дом.

Рамсесу было приятно это слышать. Легкий сквозняк задел его немес, голубые и белые полосы затрепетали; Рамсес буквально сиял, несмотря на серый утренний свет. Никогда я не видела его таким гордым и снова пожалела, что не я тому причиной.

— Пусть готовятся к пиршеству, — сказал фараон. — Скажи моим советникам, что сегодня в Фивах праздник. Отдыхать будут все, до последнего ремесленника.



Жрицы, не переставая, били в колокола; в завешанной циновками комнате Пасера было чуть тише, чем в коридорах.

— Как его назвали? — мрачно спросила Уосерит.

— Акори, — ответил Пасер. — Но пусть это даже и мальчик, он вовсе не обязательно станет наследником. Он просто царевич.

— Старший царевич, — напомнила я. — И если Рамсес не назначит…

— Фараон никогда не говорил тебе, что хочет сделать тебя главной женой?

Я грустно покачала головой.

— Нет.

— Даже ночью, в твоих покоях? — настаивала Уосерит.

— Никогда.

— Чего же он ждет? — не унималась жрица.

— Наверное, чтобы Нефертари родила ему наследника.

Все мы посмотрели на мой живот. Хотя у меня недавно потемнели соски и, по мнению Мерит, это могло быть признаком беременности, стан мой за последний месяц не изменился.

В дверь громко постучали, и у меня заколотилось сердце.

— Это няня, — прошептала я. — Она обещала принести новости.

Мерит заломила руки.

— В родильном покое что-то стряслось!

Уосерит быстро поднялась.

— Откуда ты знаешь?

— Туда вошли лекари и не выходят. Может, мне отнести госпоже Исет чистые простыни?

— Подслушивать? — возмутилась я.

— Конечно, госпожа! Мы ведь не знаем, что там происходит. А если она упрашивает Рамсеса сделать ее главной женой?

«Тогда я не хочу узнать об этом первой», — подумала я, но оборвала себя.

— Если Рамсесу не по душе видеть меня главной супругой…

— Оставь эти глупости! — сказала Уосерит. — Мы знаем, чего он хочет, но Исет постарается склонить его на свою сторону. Весь двор станет твердить, что Рамсесу уже восемнадцать, и нужно выбрать главную жену. Иди! — велела она Мерит. — Узнай, в чем там дело. — Жрица повернулась ко мне: — А ты будь у себя — вдруг понадобишься Рамсесу. Если случится беда, то утешать его должна ты.

Я сидела в своих покоях и ждала новостей. Миновал полдень, но никто ничего не сообщал. Я вышла и остановила спешившую мимо служанку. Тефер, выгибаясь, терся о мою ногу — должно быть, тоже хотел знать, что происходит.

— Ты не знаешь, что там, в родильном покое?

Девушка опустила корзину, собираясь должным образом поклониться, но я нетерпеливо махнула рукой.

— Просто расскажи, и все.

— У госпожи Исет сегодня родился сын.

— Я знаю. Почему перестали звонить колокола?

Девушка непонимающе смотрела на меня.

— Быть может, жрицы устали звонить?

Я разочарованно вздохнула и отправилась в Большой зал, где уже собрались придворные. В уголке смеялись Хенуттауи и верховный жрец Амона. Она ласково положила ладонь ему на колено, и ее браслеты нежно зазвенели. Эти двое походили на лебедя с гиеной. Однако ни Уосерит, ни Пасера видно не было, Мерит тоже не появлялась. Слуги подали блюда с утятиной и жареным луком, открыли бочонки с лучшим вином, но как-то нервно друг на друга поглядывали. Я подошла к повару, который сделал вид, что страшно занят. Он схватил стопку пустых тарелок, и тут я поймала его взгляд.

— В чем дело? — спросила я. — Почему не готовятся к вечернему празднеству?

У него на лбу выступил пот.

— Приготовления идут, госпожа. Есть и мясо, и вино…

— Не притворяйся. Что ты слышал?

Повар кашлянул и поставил тарелки на место. Он переглянулся с двумя подручными, и те быстро исчезли. Понизив голос, чтобы не услышала Хенуттауи, повар сказал:

— С царевичем нехорошо, госпожа. Говорят, празднества не будет.

Я шагнула к нему.

— Почему?

— Царевич не слишком крепок. Ходят слухи…

Повар умолк, не желая упоминать имя Анубиса в доме, где только что родилась новая жизнь.

Я поблагодарила его и вернулась в свои покои. Опустившись на колени перед наосом, я зажгла благовония у ног богини Мут. Я думала о том, как мне было бы больно, если бы у меня отняли мое дитя, и молилась за ка маленького мальчика, который может не узнать объятий любящего отца.

— Он так мал, — говорила я богине! — А Рамсес впервые стал отцом. Ты еще не знаешь, кто такой Акори, но это сын моего супруга, и он так мал, что никому не мог причинить зла.

Дверь открылась, и вошла моя няня, а за ней Уосерит.

— Я уже знаю, — сказала я, вставая. — Слышала в Большом зале.

Уосерит втянула воздух и со странным выражением лица спросила:

— Ты молилась за ребенка Исет? — Жрица покачала головой. — Не трать попусту благовония. Царевич умер.