— Я про другое.

— Вслух нет, но от него этим за милю несет, — сказал негр и погрузился в мрачное молчание.

Адам раздумывал над его словами и смотрел на фургон впереди, внезапно ощутив в сердце печаль и растерянность.

— Вы знаете его историю. Как он сюда попал. Чем занимался. Вы слышали, что рассказывал мистер Блауштайн.

— Ага, мистер Блям-стин, — сказал возница. — Да что он, к черту, знает, твой мистер Блям-стин? Еврей-богатей, сидит себе в Нью-Йоуке. Вот я — я там был. Я родился на Юге.

— Мистер Блауштайн жил там. Несколько лет.

— Угу, богател, — сказал возница.

— Он был очень бедным, — сказал Адам. — Бедным коробейником. — Он подумал об Аароне Блауштайне. Попытался представить себе молодого человека с худым, бледным лицом и темными глазами, бредущего по бесконечной раскаленной дороге с котомкой на спине. Короб, так он называл котомку.

— Он носил на спине котомку, — добавил он.

— Угу, а потом сукин сын разбогател, — с горечью процедил возница, и Адам увидел, что поводья ослабли, и негр поворачивается к нему. Но повернулся не полностью, а, скосив глаза, продолжал смотреть на дорогу.

— Ты хоть раз слыхал, чтобы негр разбогател? — спросил возница.

Адам ощутил дыхание этого человека, так он был близко.

— Я не богат, — сказал Адам, и тут его на миг охватило чувство восторга и непорочности. И в этот миг он увидел роскошную комнату Аарона Блауштайна и себя, выходящего из этой комнаты. Неожиданно, необъяснимо он понял, что спасен.

— Ну так разбогатеешь, — сказал возница. — Держу пари.

— Не думаю, — холодно сказал Адам.

— Угу, — говорил возница, — самое большое богатство, какое только светит негру, это свобода.

Глядя прямо перед собой, Адам краем глаза видел, что поводья совсем выпали из рук возницы и лежат на крупах лошадей.

— Гляди-ка, — сказал возница.

Адам обернулся.

Негр оттянул воротник ситцевой рубахи и оголил плечо и часть спины. Глянь-ка сюда вот, — сказал он.

Адам увидел старые рубцы — наискось и крест-накрест, серые на темной коже. По спине у него забегали льдистые мурашки ужаса.

— Вот что я имел и от чего бежал, — сказал негр и одернул рубаху резким, завершающим рывком, как будто выполнил свою часть договора. И подобрал поводья. — Угу, бежал, в Нью-Йоук.

Он хихикнул. Или издал звук, напоминающий смешок.

— Угу, в Нью-Йоук, — сказал он, похмыкивая. — Сам видел, что там народ вытворяет. Не знаю, что и сказать о них. Ты, значит, просто идешь себе по улице, и вдруг бац — и ты мертв. А ведь этих людей ты и в глаза не видывал до этого. Не-а, ни в каком Нью-Йоуке я не останусь.

Адам перевел взгляд с дороги на деревья, на зеленые луга, зеленые волны холмов. На какой-то миг, меньше секунды, ему почудилось, что он соскочил с фургона, перебежал через луг и бросился лицом в траву в самой гуще зеленых зарослей. Потом безумное видение побега исчезло, как будто его и не было. Но головы он так и не повернул.

— Не-а, не нужны мне никакие Нью-Йоуки, — сказал возница. И снова хихикнул. — Негра там вообще за создание Божье не считают.

Адам так и не отвел глаза, но зеленых лугов уже не видел.

— В ту ночь, — сказал он, — в ту ночь, в подвале... — голос его сорвался.

— Да-а?

— Когда вы вытащили меня из воды, вы знали... — он снова умолк.

— Что я знал? — спросил возница.

— Знали, что я... белый? — с трудом выговорил Адам.

Негр, казалось, задумался. Потом сказал:

— Ну-у, наверно. Когда дверь открывали, свет упал тебе на лицо, — он помолчал, припоминая. — Может, я подумал — не белый, но светлокожий. Всего на секунду тебя осветило.

Потом он издал этот звук, напоминающий смешок.

— Угу, белый, — сказал он. — Но я не знал, что ты белый еврей.

— Да, — подтвердил Адам. — Я еврей.

И снова увидел луга, и холмы, и тенистые рощи. Красивая страна, подумал он.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал он. — Спасли. Я ведь не умею плавать. Я испугался, когда вода поднялась так высоко. Я бы попытался выйти. И меня могли убить.

— Могли, запросто, — произнес голос возницы.

Адам обернулся к нему. И словно увидел его впервые. Увидел сильные черные плечи под ситцевой в красную клетку рубахой, длинные руки, спокойно лежащие на коленях, крепкие кисти в мозолях и шрамах, держащие поводья. Он взглянул на лицо. Кожа была темно-коричневая и гладкая, как на новых ботинках, смазанных жиром. Подбородок крутой, но губы полные и мягкие, с торчащей в углу рта изжеванной соломинкой. Веки нависшие, как будто припухшие, глаза воспаленные. Адам знал, что взгляд этих глаз может быть острым, пронзительным, цепким. Но сейчас, глядя на обмякшее сонное лицо, он с трудом в это верил.

Он не знал, чему верить. Вдруг он ощутил, что не знает никого, никого в целом мире. Он заплутал, потерялся в царстве грез.

Глядя в лицо негра, он вспомнил лицо мертвого человека, качавшегося на фонарном столбе. Вспомнил стыд за то, что, стоило ему узнать в повешенном негра, и боль инстинктивного сочувствия сразу притупилась. Внезапно, глядя теперь на сидящего рядом человека, он ощутил сладкое, как вода на пересохшем от жажды языке, утерянное сочувствие к безымянному, поруганному черному телу, свисающему с фонарного столба.

В порыве чувств он тронул возницу за плечо.

— Я хочу, чтобы вы знали: я вам безмерно благодарен, — сказал он. И добавил: — Мне хотелось бы что-то для вас сделать. Когда-нибудь, когда представится случай.

— Угу, — сказал возница, и больше Адам ничего не говорил.

Фургон катил сквозь жару. Адам незаметно поглядывал на сидящего рядом негра.

Он спас мне жизнь, думал Адам.

А что такое его жизнь? Он понял, что не знает, что такое его жизнь. Вот зачем он едет: найти ответ. Где-то в конце этой петляющей белой дороги. В конце путаных, пыльных дорог. Где-то далеко-далеко на юге. Да, подумал он, да, и вспомнил слова Аарона Блауштайна: \"Единственный способ понять, зачем ты совершаешь какой-то поступок — это совершить его\".

Потом Адам подумал: Нет. Этого не может быть. Вера не рождается из поступков человека. Наоборот, вера диктует поступки. Он вслушивался в приглушенный хруст гравия под обитыми железом колесами и думал: Я двигаюсь по этой дороге потому что я верю. Он уже готов был сказать себе, во что он верит, но разум его вдруг обессилел, как уставшая рука. Он не мог удержать мысль, несмотря на то, что она была совсем близко.

Он сидел, глядя вниз, на белую дорогу, и ритм колес, и усыпляющие волны холмов, и пульсирующее от зноя небо укачивали его, погружали в странное бездумье. Он подумал о негре. Знаю ли я его?

Потом: Знает ли он меня?

В первый день пути, как и сегодня, Джедин Хоксворт сказал:

— Слезай, не могу думать, когда ты рядом сидишь. Пойди немного прокатись с ниггером.

Адам повиновался, и — как и сегодня — влез на сиденье к негру. Теперь он мысленно вернулся к тому первому дню, к моменту, когда он повернулся к вознице и сказал:

— Я хотел бы знать имя человека, который... который для меня такое сделал. В ту ночь. В подвале. Мистер Блауштайн называл вас мистером Толбатом, но полного имени я не знаю.

— Моис, — сказал возница. — Моис Толбат.

— Моисей? — переспросил Адам.

— Не-а, — сказал возница. — Это не еврейское имя.

— Но Моисей... — Адам помедлил. — Это должно быть то самое имя — я имею в виду из Библии.

— Может, и из Библии, — согласился возница. — Но не еврейское.

Немного погодя Адам сказал:

— Я хочу, чтобы мы стали друзьями. Нам предстоит долгая дорога. Как мне вас называть? Хотите, чтобы я называл вас Моисом?

— Не-а, — сказал возница.

Тогда Адам сказал:

— Хорошо, значит, мистер Толбат.

Возница хмыкнул.

— Ну уж нет, только не это. Так звал меня старик Блям-стин, — и опять хмыкнул, или издал звук, похожий на смешок. И стал передразнивать Аарона Блауштайна, поджимая губы: — Мис-тер Тол-бат, мис-тер Тол-бат. — Потом сказал: — Старик Блям-стин... у него прям-таки с языка не сходят все эти мистеры. Как будто его кто-то заставляет притворяться и пускать пыль в глаза. А сам только и ждал, как бы поскорее от этого избавиться. От всей этой мистеровщины. И от меня. Вот и продал меня этому бакре, — негр кивнул на белый парусиновый верх первого фургона.

Глядя на большой фургон впереди, Адам сказал:

— Он вас не покупал. Он платит нам за работу. — И добавил: — Он платит нам поровну.

— Это он так говорит, — сказал возница. — Вот погоди, увидишь.

— Такой был уговор, — сказал Адам. — И если он не заплатит поровну... если он...

— Что тогда? — спросил возница. — Что ты тогда сделаешь, а, Здоровяк? — с лукавой улыбкой он склонил голову и мягко сказал: — Из своих денежек мне отдашь, а? Чтобы у нас было поровну?

— Хотелось бы надеяться, что именно так я и поступлю, — сказал Адам.

Моис усмехнулся и принялся тихонько насвистывать веселый, беспечный мотивчик.

Адам поглядел через простор зеленого луга в сторону леса, где царил покой тенистой прохлады. Потом сказал, обернувшись:

— Так как вы хотите чтобы я вас называл?

— Зови меня просто Толбат, — сказал возница. — Выговорить-то сможешь, а?

— Да, Толбат. А вы знаете, как меня зовут?

— Тоже, небось, что-нибудь вроде Блям-стина.

— Да, Розенцвейг, — сказал Адам. — Но у меня есть ещё одно имя.

— Угу, — сказал возница. — Только я забыл его. Слышал, да забыл.

— Адам, — сказал Адам.

— Угу.

— Знаете, что означает имя Адам?

— Не-а.

— Просто человек, — сказал Адам. — Это на иврите — языке евреев.

— Угу.

— Но это не обычное для еврея имя. Отец назвал меня Адамом, потому что любил людей и хотел, чтобы люди научились быть людьми. Он за это сражался и страдал. Он дал мне это имя, чтобы, осознавая свое братство с людьми, я попытался быть человеком, — он помолчал. — Понимаете, что я хочу сказать? тихо спросил он.

Негр не ответил.

Адам ждал.

— Будете называть меня Адамом? — спросил он потом. Подождал и добавил: — Чтобы помочь мне стать достойным моего имени.

Возница покосился на него, оглядел сверху донизу. Его настороженный, оценивающий взгляд вдруг стал озорным.

— Не-а, — сказал он. — Не-а. Пожалуй, я буду тебя звать Кривулей.

— Кривуля?

— Ну да, — возница помолчал, потом усмехнулся. — Да, — сказал он. — За твою кривую ногу.

Так и называл его с тех пор Моис Толбат — Кривуля.

Теперь, спустя десять дней, в жаркий пенсильванский полдень, Адам, размышляя о странности дороги, белеющей впереди, о завораживающей странности зеленых лугов и холмов, о странности человека, сидящего рядом с ним, вдруг задумался о другой странности, самой непостижимой из всех: что он больше не Адам Розенцвейг. Он Кривуля. Кривуля для Моиса Толбата. Кривуля для Джедина Хоксворта. И, без сомнения, Кривуля для всех, с кем он столкнется в этой стране.

Он окинул взглядом лежащую перед ним землю. Она плавно вздымалась и опускалась неспешными волнами, как лениво потягивающееся в истоме тело, и белая дорога вилась по ней, послушно следуя подъемам и спадам. Белый парусиновый верх фургона Джедина Хоксворта только что скрылся за ближним холмом, и теперь с той стороны, снизу, всходил высокий, прожаренный солнцем горб телеги с сеном. Телегу ещё не было видно за пригорком, только пышная золотисто-зеленая громада бесконечно медленно, тяжеловесно вползала в поле зрения Адама. Словно сам холм, выгоревший на солнце холм, сошел с места и двинулся ему навстречу, повинуясь величавой, зрелой магии этой земли.

Затем, не подвластные вечности этой дороги, белые буйволы взошли на вершину, вынырнула телега. Шли буйволы, белые на белой дороге, белая пыль сонно клубилась вокруг колен, пыль, потревоженная их странным, как будто мучительным и неумелым шагом, крупные складки лишней плоти и шкуры под шеями болтались из стороны в сторону. Вблизи глаза их казались почти закрытыми. Повозки поравнялись, потом разошлись.

Когда они сами поднялись на взгорок, Адам увидел луг, отлого бегущий вниз. Около дороги стояли коровы и смотрели без любопытства. За лугом вздымался зеленый холм, роща под ним плыла в пурпурной тени. Солнце клонилось к закату, и свет по долине скользил золотым потоком.

Адам взглянул направо. Здесь лес подступал к дороге вплотную. Из леса выскакивал ручей и бежал рядом с дорогой, лепеча и сверкая под тенью листвы. Листья деревьев по правую руку были слегка припудрены белой пылью. В горячем, недвижном воздухе листья были как веки, готовые сомкнуться. А белая пыль на них — сонный порошок, которого насыпали не жалея. Но ночь ночь никогда не наступит. Время замерло, и жизни вечно теперь дрейфовать в объятьях глубинного сна, сна наяву.

В эту минуту Адам подумал: Мне почти тридцать лет, а я ещё не спал с женщиной.

И с этой мыслью его охватило болезненное желание. Сияние солнца, ослепительный блеск белизны, вероломное бесстыдство зеленой земли и пурпурной тени вскружили ему голову.

Он закрыл глаза и подумал, что если бы он остался в доме Аарона Блауштайна, он бы разбогател, а когда ты богат, тебе все дозволено, ты можешь лежать в мягкой постели в роскошной комнате, пока полуденный летний свет сочится сквозь щели в шторе, и золотые пылинки танцуют в луче, а ты протягиваешь руку и кладешь её на белую вздымающуюся грудь, и больше ничто, ничто не имеет значения.

Нет, имеет, все же смог он сказать себе, когда утихла боль утраты. Он съежился на сиденье пристыженный, как будто сидящий рядом негр видел все его потаенные мысли. И подумал: Я такой, какой есть. Я должен сделать то, что мне надлежит сделать. Господи, помоги.

Глава 7

Джедин Хоксворт был молчуном. Если с ним заговаривали, он медленно наводил на собеседника налитые кровью глаза, как будто взгляд его совершенно случайно забрел в эту сторону, и останавливался на лице говорящего с отрешенностью неузнавания. Произнесенные слова угасали и таяли в воздухе. Само существование собеседника ставилось под сомнение.

Он был высокий, худой, с рыжеватыми волосами, сильно поредевшими, так что проявились ржавые веснушки на крупном черепе, черепе непомерно большом для узких плеч и острого носа. Голубые глаза часто мигали. У него были длинные, блеклые усы, между ними торчал подбородок, который, как и нос, совсем не подходил этому огромному круглому черепу. Адамово яблоко выступало так сильно, что когда он сидел, сгорбившись — поза, характерная для сидения на повозке или пне — шея казалась мучительно заломленной назад невидимым жгутом. Кисти рук неестественно огромные, волосатые, красные, в печеночных веснушках и венозных узлах, из-за их размера запястья казались даже тоньше и слабее, чем были на самом деле. Странно, что ногти на этих грубых руках были всегда аккуратно подрезаны.

Джедин Хоксворт носил простые темные штаны, заправленные в ботинки из воловьей кожи, ботинки громадные, старые, чиненые-перечиненые, послушно повторявшие форму мозолей, шишек на суставах, наростов на пятках и по-мужицки скошенных пальцев. Другими словами, нижняя часть Джедина Хоксворта была приспособлена к монотонной череде дней, наполненных тяжелой и безотрадной работой. Он представлял из себя эдакого кентавра, кентавра, чья звериная половина была сломлена и искалечена грубым трудом, верхняя же заявляла о некоем достоинстве и человеческих устремлениях, даже надежде.

Потому что верхняя половина была одета в видавший виды черный фрак, выцветший и порыжевший, но сама ткань сохранилась в приличном состоянии. В любую погоду он носил под ним жилет с пересекающей его поперек золотой цепочкой — с часами, которые извлекались лишь изредка, когда же извлекались, то стыдливо прятались в большой ладони, ибо были не золотыми, а серебряными, к тому же потускнели от старости. Он носил платок из голубого шелка, завязанный аккуратнейшим образом и заправленный под жилетку.

Платок этот был самой новой вещью на Джедине Хоксворте, и при взгляде на него можно было представить, как всего несколько недель назад обладатель сего стоял перед витриной галантерейщика, устремив взгляд на голубой шелковый платок за стеклом, испытывая мистическое, отчаянное, непреодолимое желание ощутить этот лоскут на своей шее, гадая, какую цену могут за него запросить, пытаясь заглушить укоры благоразумной бережливости и набраться храбрости, чтобы войти в двери. Что ж, теперь Джедин Хоксворт — владелец платка, голубизна которого несколько утратила яркость от пота. Сверху Джедина украшал высокий котелок, почти не снимаемый, плывущий по зеленым холмам Пенсильвании, как дымовая труба парохода, парохода с погасшею топкой, отдавшегося на волю волн.

Даже после того, как они разбивали лагерь и съедали ужин, Джедин Хоксворт редко снимал котелок и платок. Он сидел, прислонясь спиной к камню, или бревну, или пню, рядом с бутылкой, к которой прикладывался весьма экономно, и в задумчивости глядел в надвигающуюся тьму, или на лезвие ножа, которое полировал о подошву левого ботинка. Поскольку нож тоже был его неотъемлемой частью, большой складной нож с перламутровой ручкой, с длинным, свирепо искривленным лезвием. Этим ножом он резал мясо, крошил табак и педантично ухаживал за ногтями, но в основном нож служил ему партнером для вечерних размышлений. Он сидел и глядел на лезвие, с восхитительной неутомимостью водил им по коже, добиваясь такой остроты, что оно без труда срезало тщательно отобранный волосок на тыльной стороне ладони.

Адам Розенцвейг, сидя рядом с ним в большом фургоне под томительным блеском утреннего солнца, украдкой бросал взгляд на сутулые плечи, болезненно выпирающее адамово яблоко, острый подбородок, торчащий между пожелтевшими от табака усами. Или устраивался около Моиса Толбата поближе к костру, потому что вечерами теперь становилось прохладно, и когда разговор с Моисом угасал, незаметно подглядывал, как движется холодная сталь, посверкивают на ней слабые блики огня, и гадал, какая назойливая мысль питает это замкнутое молчание и ритмичные движения клинка.

Тем более пугающим показался Адаму вопрос, столь неожиданный в устах этого вечно молчащего человека. Был день, как две капли воды похожий на многие дни пути. Он сидел рядом с Джедом Хоксвортом на козлах большого фургона. И вдруг заметил, что сосед его больше не глядит вперед, на лошадей, на белую дорогу, но опустил взгляд на его, Адама, ногу. Он собрал все свое мужество и посмотрел в лицо Джеду Хоксворту.

Тот взглянул на него, как всегда не узнавая и отрицая существование собеседника; затем злобно, по-змеиному ловко развернувшись и дернув головой, плюнул точно между крупами задней пары лошадей, с тем расчетом, чтобы попасть табачной жвачкой на дышло. Потом кивнул на ботинок.

— Как получилось? — спросил он.

— Я с этим родился, — сказал Адам.

— Хм, — произнес Джед Хоксворт и отвернулся к дороге.

Вскоре, не для Адама, даже не для себя самого, просто выпуская слова в горячий воздух, он сказал:

— Кривуля... Кривоножка. Н-да.

Он задумался. Потом кивком указал на ногу Адама, не отрывая взгляда от дороги, как будто ни ботинок, ни его обладатель более не заслуживали серьезного внимания, и сказал:

— Н-ну, и с этой вот хреновиной чего ради ты сюда ехал? Или правду сказал этот старый чертяка, еврей Блауштайн?

— А что он вам сказал? — спросил Адам.

— Что ты негров любишь. Приехал их освобождать. Воевать собирался. Потом, помолчав: — Так это правда?

Адам ответил не сразу:

— Я надеялся, что смогу воевать.

— Н-да, — сказал Джед Хоксворт. — С этой вот присобаченной к тебе хреновиной?

Адаму нечего было сказать. С этой вот присобаченной ко мне хреновиной, подумал он.

Да, было время, когда даже несмотря на эту присобаченную к нему хреновину он мечтал найти себя. Но время это прошло. Нет, не прошло никакого времени, ибо то место, где он сейчас находился и чем был, существовало вне Времени. И его прежнего \"Я\", лелеявшего какие-то мечты, больше нет. Осталась высохшая, бледная оболочка, вроде той, какую сбрасывает саранча.

Он вздрогнул от озноба под палящими лучами солнца. Почувствовал, как под рубашкой стекает струйками пот. Подумал: Если я не буду осторожен, что-то случится. Он не знал, что именно. Что-то ужасное.

А не зная, что именно случится, зная только то, что это будет что-то ужасное, он не понимал, как это можно предотвратить.

Потом, со вздохом почти физического облегчения, он подумал, что понял.

— Мистер Хоксворт, — сказал он.

— Хм? — откликнулся Джед Хоксворт, не отрывая взгляда от белой дороги.

— Я просто хотел сказать... — Он не знал, как продолжать. Он тоже смотрел на белую дорогу.

— Хм? — снова произнес Джед Хоксворт.

— Я просто хотел сказать, что уважаю то, что вы сделали, мистер Хоксворт, — и замолчал. Потом, сделав над собой усилие, добавил: — Тогда, давно. В Каролине. Мистер Блауштайн мне рассказывал.

Хоксворт долго не отвечал. Как будто не расслышал.

Даже не дал себе труда повернуть в его сторону бледные, воспаленные глаза, чтобы отрицать существование говорящего или сказанных им слов. Но вскоре, не отрывая взгляда от дороги, он произнес:

— Занимался бы лучше старик Блауштайн своей лавчонкой. Да держал свой чертов язык за зубами.

И погрузился в свои мысли, глядя на дорогу.

Аарон Блауштайн не стал держать язык за зубами. Он сказал:

— Джедин Хоксворт был храбрым человеком. Про него, конечно, нельзя сказать, что это приятный человек, или слишком щедрый, но если тебе станет трудно с ним ладить, вспомни, что он сделал.

И теперь, глядя на профиль Джедина Хоксворта на фоне знойного, слепящего послеобеденного солнца над зелеными лугами или на фоне тенистого сумрака, нашедшего приют в стайке подбежавших к самой дороге деревьев, Адам вспомнил слова Аарона Блауштайна.

— Ты найдешь общий язык с Джедом Хоксвортом, — говорил старик. — Ибо тобою движут те же чувства, раз ты проделал такой длинный путь ради того, чтобы воевать, а то, что он сделал тогда в Северной Каролине, потребовало от него не меньшей смелости.

Да, решил Адам, даже большей. Прийти — без вызова, без приглашения — в зал суда, где шел процесс о нападении чернокожего на хозяйского сына с целью убийства. Где чернокожий не имел права давать показания. Где на тебя нацелены враждебные взгляды, готовые испепелить. Где колени твои трясутся, а во рту пересохло, когда ты встал, чтобы произнести:

— Ваша честь... Ваша честь, меня не спросили, но я там был, и могу рассказать, как все произошло. Могу поклясться на Библии. Было совсем не так, как они говорят.

Это потребовало немалой смелости от молодого человека двадцати пяти двадцати шести лет. Особенно если учесть, говорил Аарон Блауштайн, что отец этого молодого человека был в то время плантатором и держал рабов, не слишком богатым плантатором, но уважаемым, и подобный поступок отпрыска неминуемо поверг бы его в страшный гнев. Более того, мать юного Хоксворта была двоюродной сестрой человека, живущего в самом большом доме в округе. В то время как истец был сыном этого великого человека, между прочим, присутствовавшего на процессе, а обвиняемый раб — его собственностью.

Когда юный Джедин Хоксворт вошел в зал заседаний, великий человек и бровью не повел, рассказывал Аарон Блауштайн. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Слова Джедина Хоксворта не произвели никакого эффекта. Негр был осужден и повешен.

— Поскольку было это давно, — говорил Аарон Блауштайн, — почти тридцать лет назад, когда ситуация обострилась, и плантаторы начали беспокоиться. Боялись, что поднимется восстание. Что отменят рабство.

— Да и за жизнь свою, наверное, тоже боялись, — добавил он.

А что касалось Джедина Хоксворта, так великому человеку, отцу истца и хозяину обвиняемого, ничего не пришлось делать самому. Ночью соседи небольшая, но преуспевшая в делах подобного рода команда — вытащили Джедина Хоксворта из постели, избили до полусмерти, обваляли в дегте и перьях и бросили в трясину.

Как Джеду удалось вылезти из болота и уйти на север, Аарон Блауштайн не знал. Но он ушел, и когда вскоре после этого Аарон Блауштайн и сам продал свою лавочку и подался на север, не в силах более выносить \"обострение ситуации\", в нью-йоркской газете он прочел, что некий Джедин Хоксворт выступил на митинге сторонников отмены рабовладения со \"свидетельскими показаниями\". Он разыскал Джеда, который в то время работал с аболиционистами[17], — это была работа \"гарнизонного рода\", говорил Аарон Блауштайн. Но долго он с ними не проработал.

Ему всегда не хватало умения ладить с людьми, рассказывал Аарон Блауштайн.

— По крайней мере, — с сожалением говорил Аарон Блауштайн, — с моими служащими он не сработался, — в ту пору у меня был магазинчик, первое мое предприятие в Нью-Йорке. Он от меня ушел.

Через несколько лет он выпал из поля зрения Аарона Блауштайна, чтобы появиться вновь — измученным, жалким, потрепанным и высокомерным — спустя почти двадцать лет, в 1862 году, и попросить кредит, чтобы попытать счастья в качестве маркитанта при армии Потомака.

— Он разыскал меня в том первом магазинчике, — рассказывал Аарон Блауштайн. — На мне был все тот же старый шерстяной сюртук, о котором я уже говорил тебе. Как будто не прошли годы, хотя оба мы сгорбились, поседели, я сильнее, поскольку был лет на десять старше. Я дал ему кредит. — Он помолчал, задумавшись. — Наверное, я сделал это оттого что был в том старом сюртуке. Это напомнило мне о временах, когда я сам был беден. Когда меня обуревали стремления и страсти. И еще, наверное, я вспомнил о том храбром поступке Джеда.

Он снова помолчал. Потом оживился.

— Впрочем, я не сделал ошибки, дав ему кредит. Товарный кредит. Он, кажется, неплохо им распорядился и пойдет в гору... Да, похоже, многие пошли в гору благодаря этой войне.

Вот как Аарон Блауштайн не удержал язык за зубами, и теперь Адам смотрел на человека, сидящего рядом на козлах фургона.

— Мистер Блауштайн говорил, как он восхищается вашим поступком.

— Он дал мне кредит, — неохотно отозвался Джед. — Надо признать это. Я имею в виду, товары в кредит из его старой лавки. Только распоследний дурак может просить товары в кредит, — он сухо засмеялся. Потом добавил: — А почему бы ему было и не дать, черт дери? Могу поклясться, он как раз на этих кредитах и разбогател. Я — я бы тоже разбогател на его месте. На месте этого проклятого еврея. Экономил бы тоже на всем, голодал бы, жил как ниггер в какой-то крысиной норе, спорим, он и сейчас вместе с ниггерами живет, и...

— Да, — ровным голосом сказал Адам. — У него в доме двое негров.

— Во-во, — кивнул Джед Хоксворт, — я же говорю, так вот...

— Да, — сказал Адам. — Один из них повар, а второй поваренок. А кроме того, он держит ещё трех ирландских служанок и англичанина-дворецкого, и еще, кажется, кучера.

Джед Хоксворт повернулся к нему, но теперь в глазах его не было уничижительного неузнавания. Теперь они горели гневом.

— Лжешь, — процедил он сквозь зубы. — Лжешь, черт бы тебя побрал.

— Я был в доме, — спокойно проговорил Адам. — Это огромный дом на Пятой авеню, неподалеку от Тридцать девятой улицы.

Джед Хоксворт, видимо, хотел возразить. Его нижняя челюсть слабо дернулась. Или дрогнули губы под усами? Но если он и собирался заговорить, Адам опередил его.

— Видите ли, дом такой шикарный, что его пытались ограбить бандиты. Но нападение было отбито.

Хоксворт отвернулся. Его узкие плечи ещё больше сгорбились, адамово яблоко болезненно выпирало, ещё острее торчал между поникшими усами упрямый подбородок.

Немного погодя он сказал, глядя на дорогу:

— У меня могла быть своя плантация.

Еще немного погодя сказал:

— Я мог бы поднять её. Мог разбогатеть. Мой папаша не умел управлять плантацией. У него не было хватки.

Он ещё помолчал, на этот раз дольше, потом сказал:

— Но я сбежал.

Они проехали полмили, прежде чем он снова заговорил, полмили размеренной, неторопливой иноходи по горячей белой пыли. Не глядя на Адама, Хоксворт сказал:

— Знаешь... Когда война закончится, подамся в Каролину. Хочу вернуться в Пичем-Каунти, в Северную Каролину. Из мятежников скоро повыпустят их жирные кишки, и они останутся с носом. Будут отдавать свои угодья чуть ли не задарма, только забирай. Я хочу выкупить землю, много земли. Скуплю половину Пичем-Каунти в Северной Каролине и найму уйму мятежников, чтобы её обрабатывали. От восхода до восхода. И чтобы ниггеры — надсмотрщики. Ага, заведу себе ниггеров, чтобы присматривали за этими сукиными детьми мятежниками, и чтоб от восхода до восхода.

Он погрузился в мечты. Потом встряхнулся.

— Ага, — сказал он, — и ведь пойдут наниматься, эти их полковники, генералы их, и тому подобное.

Чуть погодя добавил:

— Ага, человек на все идет, когда наступают голодные времена.

Как будто Адама Розенцвейга вообще не существовало. Фургон катился вперед сквозь белую пыль. Прошло ещё некоторое время, прежде чем Джед Хоксворт заметил его присутствие. Он натянул поводья. Лошади остановились.

— Слазь, — сказал он, — иди прокатись с ниггером. Человек имеет право подумать. Хоть изредка.

Это случилось в тот вечер, когда они разбили лагерь у ручья.

Большой фургон ждал впереди. Когда вторая повозка приблизилась, Джед спрыгнул и жестом велел Адаму пересесть, занять его место и взять поводья.

— Жди, — бросил он и ступил в белую пыль. Он обогнул фургон, свернул направо, к западной стороне обочины, и вошел по колено в придорожные травы, белые, как привидения. Зашагал по траве, поднимая до пояса белую пыль, потом спрыгнул в пересохшую канаву, появился вновь и взял курс к каменному дому, оставшемуся ярдах в двухстах позади. Дом стоял в стороне от дороги на склоне холма, увенчанного гребнем далекого леса, — дом средних размеров, двухэтажный, из твердого серого камня, с черепичной крышей. К дому примыкали две выкрашенные в красный цвет пристройки — каменный хлев и большая конюшня, а может, это был второй хлев. На стенах обеих пристроек висели какие-то покосившиеся вывески с непонятными надписями. Интересно, подумал Адам, что они обозначают.

Он пригляделся к придорожной траве. И понял, почему они остановились. Здесь протекал ручей или рукав небольшой реки. Он выбегал из дубовой рощи и сворачивал к югу, держась вдоль дороги. На той стороне ручья дубы расступались, образуя поляну, поросшую травой — гладкой, темно-зеленой, даже на вид прохладной и мягкой. На дальнем краю поляны ручей падал с покрытого мхом серого камня в небольшой водоем, издавая нежный звук, который во внезапной после лязга повозок тишине склонившегося к закату дня отчетливо доносился досюда. В поисках выхода из водоема вода пробила русло через поляну и бежала, то и дело скрываясь в зарослях сердечника. Дальше по дороге, шагах в десяти, горбился каменный мост, осыпающийся, но ещё крепкий, а за мостом петляла заросшая травой колея, приглашая путника под сень леса.

Джед Хоксворт вернулся, взобрался на козлы рядом с Адамом, взял поводья и, направив фургон к левой обочине, чтобы дать лошадям развернуться, пересек каменный мост. Деревьям — большим дубам — жилось тут привольно, они росли, далеко отступая друг от друга. Фургон покатился к поляне по старой просеке под гигантскими, нависшими ветвями. На опушке Джед Хоксворт бросил поводья и буркнул:

— Слазь, приехали.

Спрыгнул на землю, отошел к ручью и уселся на камень. И принялся читать газету.

Когда Адам и Моис подготовили место для привала, Джед подошел к ним.

— И палатки вытаскивайте, — велел он. — Мы здесь побудем. Хозяйка дома позволила, — он отвернулся и помолчал. Потом нехотя добавил: — Янки[18] наступают. Они в Виргинии. Похоже, старина Мид готовится к сражению. Не стоит соваться туда перед боем.

Он сухо рассмеялся, но быстро оборвал смех.

— Да, не слишком удачный выйдет бизнес — бросить фургон и все товары задарма отдать мятежникам, когда янки побегут.

Он сплюнул и сунул в рот кусок прессованного табака.

— Эти янки, черт их дери, — сказал он, — похоже, завели себе привычку драпать быстрее, чем наступать.

Он сложил газету, сунул в карман и вернулся на свой камень полировать складной нож. Адам подошел.

— Можно посмотреть газету? — попросил он.

Джед без слов отдал газету, и Адам, отойдя на несколько шагов, сел на корточки читать. Да, Мид был в Виргинии. Он собирался дать бой. Адам поднял глаза на зеленые деревья, но ничего толком не видел, ни о чем не думал.

Он услышал голос Моиса.

— Эй, ты, Кривуля, чего поделываешь? Мечтаешь о Виргинии?

Как играющий в войну мальчишка, с неподражаемым актерским мастерством Моис поднял невидимую винтовку и пальнул в сторону леса.

— Пиф-паф! — сказал Моис. — Пиф-паф!

Вдруг Адам почувствовал, что негр смотрит прямо на него. Он больше не улыбался. Адам не знал, что заняло место этой улыбки. Но Моис резко поднялся и подошел к нему. Он стоял над Адамом, худой, но сильный, мышцы плеч бугрились под ситцевой, в красную клетку, рубахой, лицо обращено вниз с неясным выражением, которого Адам раньше не замечал.

— Сынок, — сказал негр, — ты не позволяй старине Моису сердить тебя. Не позволяй ему залезать к тебе в печенки. Этот негр — дитя Божие, он просто забавляется!

И взорвался неудержимым смехом, мотая головой из стороны в сторону.

Потом перестал смеяться. Нагнулся и дружески потрепал Адама по плечу.

— Да, сынок, — сказал он, — ты кокни одного за старину Моиса. Кокни одного южанина за старину Моиса.

Он отвернулся и отошел к очагу, который сооружал из найденных в ручье камней. Уложил один-два камня и поднял глаза.

— Угу, — сурово сказал он, — по мне, так можешь всех их поубивать.

Адам перевел взгляд на деревья. Сумерки наступали. Все глубже и глубже уводили деревья, один за другим смыкались тенистые своды прохлады и сумрака, манили все дальше, к той потаенной точке, где тень начинала слипаться в сплошную тьму. Глядя в глубину леса, Адам думал о тишине. Он думал о покое. Он думал о Времени, которое уводит все глубже в сумрак, в покой и прохладу.

Потом он внезапно подумал о лесах Виргинии. Ты входишь в чащу, там, далеко, в Виргинии, и что там? Да, что там?

Должно быть, какое-то внезапно возникшее или, наоборот, прерванное движение заставило Адама, стоявшего по колено в ручье с мылом в руке, поднять глаза. Он увидел, что Моис устроился мыться на самом мелководье, но у негра было по меньшей мере одно преимущество перед Адамом — кальсоны, которые даже во время купания ему не позволила снять какая-то ненормальная стыдливость. Моис в это мгновение застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами, и вдруг Адам понял, почему. На берегу стояла женщина, девушка, тоже замершая от удивления, рот её принял форму маленькой буквы \"о\", чтобы издать возглас, который она в растерянности так и не озвучила. Девушка была рослая, в длинном голубом платье, соломенного цвета волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы, одной рукой она прижимала к боку толстого ребенка, другой удерживала в равновесии почти плоскую плетеную корзину с высокой горкой пурпурного винограда, а за её спиной громоздилась в беспорядке листва — полупрозрачная зелень, озаренная золотом, пронзенная последними сквозными лучами солнца.

Адам в этот миг тоже почувствовал, что примерз к месту, что стоит с раскрытым ртом, он вздрогнул, как будто освобождаясь от чар, отвернулся и бросился в ручей вниз лицом. Ударившись о воду, он даже сквозь всплеск услышал негромкий, резкий вскрик девушки, возглас наконец вырвался из этих округленных губ. Он вынырнул, скорчившись в воде, так что одна голова торчала над поверхностью, и оглянулся. Девушка исчезла.

Но слева за кустами, ближе к лагерю, раздавалось бормотание голосов. Наверное, девушка обнаружила сидящего на камне Джеда Хоксворта и прервала процесс полировки ножа. Адам вылез из воды и, содрогнувшись от легкого ветерка — грустного предвестника приближающейся осени и ночи, поспешил натянуть одежду.

Натягивая левый ботинок, он вспомнил, как во время их первого купания ему пришлось уговаривать себя залезть в придорожный ручей и, наконец, решиться показать попутчикам все несовершенство этой голой ноги.

Дойдя до кустов, скрывающих лагерь, Адам услышал голос Моиса, затем девушки, сказавшей что-то, чего он не разобрал. Постоял минуту, пригвожденный к месту внутренним сопротивлением, которому не нашел названия, — то был не страх, не робость, не стыд, а, напротив, ощущение, будто стоит ему выйти на открытое место, где раздавались голоса, как нечто, чего он не знал и не мог угадать, будет потеряно. Потом он обогнул кусты.

Девушка — ребенок теперь лежал у неё на коленях — сидела на камне неподалеку от Джеда Хоксворта, ближе к ручью. Корзинка её стояла у ног, девушка ела виноград, высоко держа гроздь в левой руке, чтобы не дотянулся малыш. Она отщипывала ягоды по одной и отправляла в рот. На миг поднимала виноградину к глазам, и, не переставая говорить, просвечивала её лениво-цепким взглядом ценителя, будто предвкушая, как этот круглый, тугой от сока пузырек восхитительно лопнет на языке. Лицо у неё было свежее, с розовыми щеками, а шея — с пухлыми, словно от переизбытка нежной плоти, складками — очень белая. Капля сока то и дело грозила потечь по подбородку, тогда выскальзывал язычок, розовый и невинный, как у ребенка, чтобы вернуть её обратно, где ей надлежит быть. Иногда она покачивала правой ногой, баюкая малыша. В такие моменты юбка трепетала и поднималась, приоткрывая её правую туфлю. Это была грубая, пыльная туфля со сбитым носком. Рука, державшая гроздь винограда, была загорелой и сильной.

Джед Хоксворт тоже ел виноград. Нож торчал перед ним, воткнутый в землю. Моис ел виноград сидя на корточках, подчеркнуто в стороне от остальных. Он клал в рот сразу по шесть-семь ягод, затем с мягким звуком \"плоп\" сплевывал косточки и кожуру между разведенными коленями.

Адам стоял, чувствуя себя невидимкой. Потом Джед небрежно махнул рукой в его сторону.

— Это Кривуля, — сказал Джед Хоксворт.

— Приятно познакомиться, мистер Кривуля, — сказала девушка и учтиво склонила голову.

Адам поклонился, и не найдя слов, продолжал стоять где стоял. Она нагнулась, подняла корзинку, протянула ему. Он взял гроздь, и не сходя с места, начал есть. Она сказала, что у них больше винограда, чем они могут осилить, что виноград в этом году уродился как никогда, что её муж прикован к постели, и за ним требуется постоянный уход, так что у неё даже нет времени собрать ягод на варенье и заготовки. Она сказала, что они могут брать сколько угодно из беседки около колодца.

Ребенок начал ворочаться и захныкал. Слегка отвернувшись на камне чисто символически, как бы отдавая дань правилам приличия, она высвободила левую грудь и принялась кормить младенца. Она покачивала его, пока он сосал. Он легонько дрыгал ножкой, ритмично, снова и снова. Иногда издавал негромкий вздох или похрюкивал. Грудь девушки была огромной, полной и неестественно белой, даже голубоватой, с едва заметным узором голубых вен, вьющихся как виноградная лоза.

Пока младенец сосал, а ножка его брыкалась, девушка рассказывала. Ей не с кем поговорить, сказала она. Муж её слишком плох, какой из него собеседник. Его рана никак не заживает, сказала она. Прошлой весной, во время боев в Виргинии его подстрелили южане. Хорошего работника на ферму найти невозможно, сказала она. Или сиделку, чтобы ухаживала за мужем и ребенком. Она изо всех сил старается. Ее муж немец, сказала она. Хотя приехал очень давно, лет десять — двенадцать назад. Он намного старше нее, но муж он хороший. И хороший фермер. В Германии он был учителем, гордо добавила она.

— Вот Кривуля, — начал Джед Хоксворт, потом поправился с саркастической учтивостью: — Мистер Кривуля, он немец. Верно ведь, Кривуля?

— Я приехал из Баварии, — сказал Адам.

— Он немец-еврей, — сказал Моис.

— Приехал сюда ниггеров освобождать, — сказал Джед Хоксворт.

Во взгляде девушки, заметил Адам, появилось любопытство. Он посмотрел на гроздь винограда, которую держал, прилежно оторвал ягоду и съел, не поднимая глаз.

Потом услышал её голос со странным, чуть грубоватым акцентом, не похожий на другие голоса, которые он слышал в Америке, и понял, что где-то в недрах этого голоса отдавалось эхо немецкого. Голос произнес:

— Думаю, человек может найти себе занятие и похуже, или нет?

Адам услышал смех Моиса.

Он съел ещё одну ягоду, с большим прилежанием и ни на кого не глядя. Все молчали. Когда Адам поднял глаза, остальные ели виноград, мирно, как будто её здесь не было. Девушка держала ребенка, но смотрела рассеянно в сторону, синие глаза её затуманились, на лицо легла тень потаенной печали. Младенец вздыхал и похрюкивал, но она на него не смотрела. Она сидела на камне с белым, облачно-мягким телом под выцветшим голубым платьем, и с обнаженной печалью в лице.

Внезапно встала, прижала ребенка к боку и застегнула платье суровым и резким жестом, словно что-то отвергая.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Нужно возвращаться, ухаживать за ним. Он может проснуться — муж, то есть.

Моис поднялся и отошел к маленькому фургону. Вернувшись, он протянул что-то ребенку. Девушка посмотрела на предмет, потом на Моиса, во взгляде был вопрос.

— Леденчик, — сказал он. — Из черной патоки. Живот не заболит.

Ребенок потянулся к сладости. Она позволила ему взять.

— Спасибо, — сказала она. — Спокойной ночи, — и отвернулась.

Джед Хоксворт пробубнил что-то вроде спасибо за виноград.

— Gute Nacht[19], — сказал Адам.

Она оглянулась на него. Он не собирался этого говорить. Само выскочило. Он чувствовал, что краснеет.

— Gute Nacht, — сказала она.

Когда девушка ушла, Моис повернулся к Джеду Хоксворту.

— Эта патока, — сказал он, — она не из ваших запасов. Если вы так подумали. Она моя. Я купил её в Нью-Йоуке.

Джед сидел на камне, опять полируя свой нож о край ботинка. С минуту он глядел на Моиса молча. Потом сказал:

— А я ничего и не говорю.

Испытав лезвие на волоске с тыльной стороны левой руки, он добавил:

— Я вообще не сказал ни слова. Ни об этом. Ни о чем другом.

На следующий вечер девушка вернулась, в том же голубом платье, так же прижимая к боку толстого ребенка и с той же корзиной, полной винограда. Они снова ели ягоды, а девушка рассказывала. Ее зовут Гёц, сказала она, Маран Гёц. По крайней мере, так её назвали при рождении. Имя немецкое, но её семья живет здесь уже очень давно. Эта земля принадлежала её деду. Но теперь она — миссис Мейерхоф. Замужем она пробыла всего три года. Потом началась война. Они и пожить-то не успели — война помешала, сказала она. Девушка помолчала, потом невпопад добавила, что мужа зовут Ганс. Ребенка тоже зовут Ганс. Ему — её мужу — сегодня не лучше. Рана не перестает кровоточить. Он просто лежит и слабеет, ко всему безразличный.

Поднявшись с камня, она посмотрела на Адама.

— Мистер Кривуля... — начала она. Моис хихикнул.

— Меня зовут не Кривуля, — сказал Адам.

И подождал, пока на лице у неё обозначится вопрос.

— Кривулей меня прозвали друзья, — ровным голосом произнес он и немного выдвинул вперед левую ногу, дождавшись, чтобы девушка сосредоточила внимание и постигла увиденное. — Из-за ноги.

Потом неспешно убрал ногу и стоял, опираясь на нее, спокойно и прямо. Он глядел девушке прямо в лицо. Лицо было круглое, мягкое, с нежными контурами, щеки розовели от солнца и крепкого здоровья. Он увидел нежный, как на кожуре персика, пушок над верхней губой. Увидел сидящие в нем крошечные капли влаги, едва заметно поблескивающие. Глаза были синие и в недоумении хмурились. И вдруг он осознал, что это лицо маленькой девочки, лет десяти-двенадцати, маленькой пухлой простушки, которая чего-то недопонимает. И возможно, никогда не поймет, добавил он про себя. И с этой мыслью сладкая грусть наполнила его сердце.

— Меня зовут, — сказал он и замолчал. Не глядя вокруг, он ощутил, что глаза обоих мужчин прикованы к нему, и злость, смешанная с восторгом, вскипела в его груди. — По-настоящему, если хотите знать, меня зовут Адам Розенцвейг.

Он услышал, как позади него шевельнулся Моис.

— Ну ты и сказанул, — произнес голос Моиса. Потом он услышал, как негр давится от смеха.

— Я рада, что вы сказали, — заговорила девушка. — Рада, что узнала ваше настоящее имя.

Адам помолчал, ожидая какого-нибудь движения, какого-нибудь звука за спиной. Ничего не последовало, тогда он сказал:

— Но я прервал вас. Вы начали что-то говорить.

— Да, — сказала она. Ребенок заворочался, и она переложила его, прижав к другому боку, покачала. Его круглая голова в желтых пуховых кудряшках смешно болталась, потом с безрассудной доверчивостью приткнулась к её груди. Адаму был виден один его глаз, сонно слипавшийся. Ребенок засыпал. Ребенка, — вспомнил Адам с внезапной четкостью, — зовут Ганс, Ганс — как отца.

Девушка говорила:

— ... и вы знаете немецкий. Может, если вы придете и поговорите с мужем — вы ведь недавно оттуда — может, тогда он проявит хоть какой-то интерес. Вы не против, нет?

Он сказал — да, он будет рад прийти, но в какое время?