– Одно время у меня было такое желание, – сказал он неохотно.

Полковникъ съ сіяющей улыбкой наклонился и пробормоталъ что-то.

– Почему же вы не поступили в медицинский институт?

«Какіе милые рыцари», подумалъ я. Надо замтить, что такой любезный разговоръ происходилъ на ходу и подъ сильнымъ огнемъ непріятеля. Не далеко отъ насъ поранили нсколько солдатъ, и когда провозили однаго изъ нихъ, раненнаго въ шею и кричавшаго изъ всхъ силъ, и когда молодой подп[олковникъ?], который былъ въ свит Генерала, съ участіемъ взглянулъ на него и, обратившись къ другимъ, невольно вымолвилъ: какой ужасъ, Генералъ въ середин разговора взглянулъ на него такъ.

..... — Вот это мужество!

– Обычные причины. В основном, конечно, деньги, которых у меня нет. Мне хотелось как можно скорее начать зарабатывать.

– Сколько вам лет?

Прохавъ саженъ 200 и выхавъ изъ подъ непр[іятельскаго] огня, Генералъ слзъ съ лошади и вллъ готовить закуску. Офицеры сдлали тоже. А[дъютантъ] с глянцевитымъ лицомъ, нахмурившись, легъ въ сторон.

– Через два месяца Джону исполнится двадцать три года, – ответила за него Элизабет.

Онъ, казалось, думалъ: «вотъ, чортъ возьми, какъ еще убьютъ! Скверно!» Другіе обступили Генерала и съ большимъ участіемъ смотрли на приготовленіе для него въ спиртовой кастрюльки яичницы и битковъ; казалось, имъ очень нравилось, что Генералъ будетъ кушать. Желалъ-бы я знать тоже, какъ нравилась эта закуска войскамъ, отступающимъ сзади, и на которыя со всхъ сторонъ, какъ мухи на сахаръ, насдали Чеченцы.

– Да, преклонный возраст, – заметил Коулмен, и все рассмеялись. – И все-таки у вас есть еще время.

Трескотня, прерываемая залпами орудій, и дымъ сзади были страшны.

— Кто въ аріергардной цпи? — спросилъ Генералъ.

– Не знаю, – сказал Джон, раздумывая. – Беда в том, что все это повлечет дополнительные расходы, а мы только-только начинаем устраиваться. И кроме того, у нас будет ребенок… – закончил он как-то неуверенно.

— К[апитанъ] П. — , отвчалъ кто-то.

– Многие смогли окончить медицинский институт, имея семью, детей и множество таких же проблем.

«C’est un très bon diable»,⁸⁹ сказалъ Генералъ. — «Я его давно знаю — вотъ ужъ истинно рабочая лошадь: всегда ужъ, гд жарко, туда и его. Можете себе представить, онъ былъ старше меня въ 22 году, когда я пріхалъ на К[авказъ]». — Присутствующіе изъявили участіе, удивленіе и любопытство. —

– Я ему все время это твержу, – с чувством сказала Элизабет. – Я очень рада, что вы разделяете мое мнение.

— Позжайте, скажите, чтобъ отступали эшелонами.

Коулмен посмотрел на Джона. Он был уверен, что его первое впечатление о нем было правильным. Джон оказался добросовестным специалистом, любящим свою работу.

А[дъютантъ] слъ на лошадь и похалъ къ ар[іергарду].

– Знаете, Джон, если не поступите в медицинский институт, пока у вас есть такая возможность, я уверен, вы будете жалеть об этом всю жизнь.

Любопытство мое было сильне страха, — я похалъ съ нимъ взглянуть на капитана. — Адъютантъ не подъхалъ къ н[ачальнику] аріергарда, которому слдовало передать порученіе, но передалъ его офицеру, который былъ поближе. Я подъхалъ къ капитану. Онъ взглянулъ на меня сердито, ничего не сказалъ, тотчасъ отвернулся и сталъ отдавать приказанія. Онъ кричалъ, горячился, но не суетился. Батальонный к[омандиръ] былъ раненъ, онъ командовалъ батальономъ. Г[рузинскій] К[нязекъ] подъхалъ къ нему: «Прикажите? на ура броситься подъ кручь, мы ихъ отобьемъ!»

Джон молчал, но Элизабет наивно спросила:

– Правда, ведь нужно много врачей-патологоанатомов?

— Ваши слова неумстны, молодой человкъ, вы должны слушаться, а не разсуждать; вамъ приказано прикрывать обозъ, вы и стойте. — Онъ отвернулся отъ него. — Хочется, чтобъ убили. —

– Конечно. Пожалуй, даже больше, чем врачей каких-либо других специальностей.

— Позвольте пожалуйста, чтожъ вы мн не хотите доставить случая. —

– Почему?

— У васъ есть матушка? — сказалъ кротко капитанъ: — такъ пожалйте ее. — Молодой Князекъ сконфузился. —

— Извольте идти на свое мсто, — строго сказалъ Капитанъ.

– Во-первых, нужны исследователи, чтобы двигать медицину вперед и заполнить оставшиеся в ней пробелы. В медицине как на войне. Бывают рывки вперед, и тогда врачи устремляются к новым рубежам, оставляя позади много брешей. Их-то и предстоит потом заполнить тем, кто идет следом. В медицине еще множество белых пятен, неразработанных проблем.

– И все это должны сделать патологоанатомы? – спросила Элизабет.

Чеченцы насдали сильне и сильне, солдаты бросались на ура, давали залпы картечью, и на минуту пули переставали свистть изъ за кручи; но потомъ опять начинали и еще больше. Храбрый поручикъ (онъ былъ нсколько блденъ) подъхалъ къ капитану.

– Нет, это долг всех медиков, но у нас, патологоанатомов, иногда больше возможностей для этого. – Коулмен задумался, и затем продолжал:

— Въ моей рот нтъ патроновъ (онъ привралъ); что прикажете? Г[рузинскій] К[нязекъ] проситъ промняться со мной; а впрочемъ можно отбить и въ штыки. —

– И еще. Исследовательская работа в медицине подобна возведению здания. Каждый кладет по кирпичу, и в результате вырастает стена. И наконец кто-то кладет последний кирпич. – Он улыбнулся. – Правда, не всем удастся сделать столь эффективные вклады в медицину, как, скажем, Флемингу или Солку. Но каждый патологоанатом может и должен сделать свой скромный вклад.

— Тутъ штыковъ не нужно, надо отступать, а не мшкать; идите къ обозу и пришлите К[нязька].»

Джон Александер с интересом слушал.

– Вы собираетесь посвятить себя исследовательской работе? – спросил он.

Какъ только Князекъ пришелъ, несмотря на запрещеніе капитана онъ закричалъ: «Урра!» и съ ротой побжалъ подъ кручь. Солдаты насилу бжали съ мшками на плечахъ, спотыкались, но бжали и кричали слабымъ голосомъ. — Все скрылось подъ обрывомъ. Черезъ полчаса трескотни, гиканія и крика за обрывомъ вылзъ оттуда старый солдатъ; въ одной рук онъ держалъ ружье, въ другой что-то желто-красное — это была голова Чеченца. Онъ уперся однимъ колномъ на обрывъ, отеръ потъ и набожно перекрестился, потомъ легъ на траву и о мшокъ сталъ вытирать штыкъ. Вслдъ за нимъ два молодые солдата несли кого-то. Г[рузинскій] Князекъ] былъ раненъ въ грудь, блденъ какъ платокъ и едва дышалъ. — ГІобжали за докторомъ. —

– Да, если мне это удастся.

Докторъ былъ пьянъ и началъ что-то шутить; рука его такъ тряслась, что онъ попадалъ вмсто раны зондомъ⁹⁰ въ носъ.

– В какой области?

— Оставьте меня, — сказалъ Князекъ: — я умру. Однако отбили таки, капитанъ. —

Коулмен ответил не сразу.

— Да, отбили своими боками, — сказалъ развалившись на трав старикъ съ головой. — Молодъ больно, вотъ и поплатился, и нашего брата не мало осталось. — Я лежалъ подл солдата. —

– Ну, например, липомы, доброкачественные опухоли из жировой ткани. Мы о них знаем так мало. – Его обычное хладнокровие и сдержанность исчезли. Он говорил с воодушевлением. Вдруг он испуганно умолк.

— Жалко, — сказалъ я самъ себ невольно.

– Миссис Александер, что с вами?

— Извстно, — сказалъ солдатъ: — глупъ ужасно, не боится ничего. —

Элизабет вскрикнула от боли и закрыла лицо руками.

— А ты разв боишься? —

– Что с тобой, Элизабет? – Перепуганный Джон бросился к ней.

— А не бось не испугаешься, какъ начнутъ сыпать. —

Элизабет на мгновение закрыла глаза.

Однако видно было, что солдатъ и не знаетъ, что такое — бояться.

– Ничего, ничего. Какая-то боль и головокружение. Но уже все прошло. – Она выпила воды. – Да, прошло, но это было ужасно – какие-то горячие иголки внутри, потом закружилась голова, и все куда-то поплыло.

Кто храбръ? Генералъ-ли? Солдатъ-ли? Поручикъ-ли? Или ужъ не Капитанъ-ли? — Когда мы хали съ нимъ къ Н[ачальнику] О[тряда], онъ сказалъ мн:

– С вами это раньше бывало? – заботливо спросил Коулмен. Она покачала головой:

— Терпть не могу являться и получать благодарности. Какая тутъ благодарность. Ну, будь онъ съ нами, а то нтъ. Говорятъ, ему надо беречься; такъ лучше пускай онъ вовсе не ходитъ, а приказываетъ изъ кабинета. Въ этой войн не нужно генія, а нужно хладнокровіе и смтливость. — Какъ-то, право, досадно.

Въ это время подъхали одинъ за другимъ два А[дъютанта] съ приказаніями. —

– Нет.

— Вотъ шелыганы, вдь тамъ и не видать ихъ, а тутъ сколько набралось, и тоже съ приказаніями. — Жалко Князька, и зачмъ ему было хать служить сюда. Эхъ молодость! —

– Ты уверена, дорогая? – Джон все еще не мог успокоиться.

— Зачмъ же вы служите? — спросилъ я.

– Не волнуйся. Маленькому слишком рано. По меньшей мере еще два месяца.

— Какъ зачмъ? Куда-же днусь, коли мн не служить? —

– И все же я советую вам показаться врачу, – озабоченно сказал Коулмен.

– Я обязательно это сделаю. – Элизабет улыбнулась. – Обещаю вам.

* № 6 (II ред.).

Обращаться к доктору Дорнбергеру по такому пустяку! Если повторится, тогда конечно. Она решила подождать.

Разсказъ волонтера.

<Храбрость есть наука того, чего нужно и чего не нужно бояться. — Платонъ.>

Глава 15

«Я къ вамъ съ новостью», сказалъ мн Капитанъ Хлаповъ, въ шашк и эполетахъ, входя въ низкую дверь моей комнаты.

– Что-нибудь известно? – Сидя в кресле-каталке, Вивьен вопросом встретила доктора Люси Грэйнджер. Прошло уже четыре дня после биопсии и три дня с тех пор, как Пирсон послал срезы в Нью-Йорк и Бостон.

«Что такое?» спросилъ я.

Люси покачала головой:

«Видите, я прямо отъ Полковника», отвчалъ Капитанъ, указывая на свою шашку и эполеты — форму, которую рдко можно видть на Кавказ. — «Завтра на зорьк батальонъ нашъ идетъ въ N., гд назначенъ сборъ войскамъ; и оттуда, наврно, пойдутъ или въ набгъ, или рекогносцировку хотятъ сдлать......только ужъ что-нибудь да будетъ», заключилъ онъ.

– Я немедленно скажу тебе, Вивьен, как только что-нибудь узнаю.

«А мн можно будетъ съ вами идти?» спросилъ я.

– Когда.., когда же это будет?..

«Мой совтъ — лучше неходить. Изъ чего вамъ рисковать?..»

– Может быть, сегодня. – Люси старалась казаться спокойной. Она не хотела показать, что задержка ответов ее тоже беспокоит. Вчера вечером она снова разговаривала с доктором Пирсоном.

«Нтъ, ужъ позвольте мн не послушаться вашего совта: я цлый мсяцъ жилъ здсь только затмъ, чтобы дождаться случая быть въ дл, и вы хотите, чтобы я пропустилъ его».

Самой ужасной была эта неизвестность. Ожидание угнетало не только Вивьен, но и ее родителей, немедленно приехавших из Орегона.

«Ну ужъ ежели вы такъ непремнно хотите повоевать, пойдемте съ нами; только, ей Богу, не лучше-ли вамъ оставаться? Мы бы пошли съ Богомъ, а вы бы насъ тутъ подождали; и славно бы», — сказалъ онъ такимъ убдительнымъ голосомъ, что мн въ первую минуту — не знаю почему — показалось, что дйствительно было-бы славно; однако я ршительно сказалъ ему, что ни за что не останусь. —

Убедившись, что ранка на колене у Вивьен после биопсии заживает хорошо, Люси ласково сказала девушке:

– Постарайся думать о чем-нибудь другом, если можешь. Девушка слабо улыбнулась.

«И что вамъ тутъ кажется лестнаго», продолжалъ онъ, «вотъ въ 42-омъ год быль тутъ такой-же не служащій какой-то — Каламбаръ-ли, Баламбаръ-ли... ей Богу не помню — изъ Испанцевъ кажется — тоже весь походъ съ нами ходилъ въ рыжемъ пальт въ какомъ-то; ну и ухлопали. Вдь здсь, батюшка, никого не удивите».⁹¹

– Но это так трудно.

Уже у самой двери Люси сказала:

«Да я и не хочу никого удивлять», отвчалъ я съ досадой, что Капитанъ такъ дурно понимаетъ меня, «я ужъ не такъ молодъ, чтобы воображать себя героемъ и чтобы это могло забавлять меня...»

– Кстати, к тебе гость.

Майк проскользнул в палату, как только Люси вышла.

«Ну такъ чего-жъ вы тамъ не видали? Хочется вамъ узнать, какъ сраженія бываютъ, прочтите Михайловскаго-Данилевскаго, Генерала Лейтенанта, Описаніе Войны — прекрасная книга — тамъ все подробно описано, и гд какой корпусъ стоялъ — да и не такія сраженія, какъ наши».

– Я минут на десять. И все они твои, – целуя ее, шепнул он. – Нелегко тебе.., ждать?

– Это ужасно, Майк. Я готова к худшему, только бы поскорее кончилось, чтобы больше не ждать, не думать… Он пристально посмотрел на нее.

«Это меня нисколько не интересуетъ», перебилъ я.

– Как бы я хотел что-нибудь сделать для тебя, Вивьен. Помочь тебе…

– Ты и так мне помогаешь, Майк. Тем, что ты есть, что приходишь ко мне. Я не знаю, что бы я делала, если бы… Он легонько прижал палец к ее губам.

«Такъ что-жъ, вамъ хочется посмотрть, какъ людей убиваютъ?»

– Не надо, не говори так. То, что я здесь, с тобой, учти, было давным-давно предопределено там, в космосе. – И он улыбнулся своей широкой мальчишеской улыбкой. Но он-то знал, какой страх и какое отчаяние терзают его самого. Майк, так же как и Люси Грэйнджер, прекрасно понимал, что означает задержка с ответом.

Однако он был рад, что Вивьен хотя бы улыбнулась. Он принялся болтать разную чепуху веселым беспечным голосом и почти развеселил Вивьен.

«Вотъ имянно это-то мн и хочется видть: какъ это, человкъ, который не иметъ противъ другаго никакой злобы, возьметъ и убьетъ его, и зачмъ?...»

– Какой ты хороший, Майк. И я так люблю тебя.

– Еще бы! – Он поцеловал ее. – И мне кажется, я твоей маме тоже понравился.

«Затмъ, что долгъ велитъ. A смотрть тутъ, право, нечего. Не дай Богъ этаго видть», прибавилъ онъ съ чувствомъ. —

– Да, я совсем забыла спросить. Все в порядке? Что было, когда вы ушли вчера?

– Я проводил их в отель. Мы посидели еще немножко, поболтали о том о сем. Твоя матушка все больше молчала, а вот отец прощупал меня как следует: а ну посмотрим, кто собирается отнять у меня красавицу дочь?

– Я скажу ему сегодня.

«Оно такъ: разумется не дай Богъ видть, какъ видлъ, а когда третьяго дня Татарина разстрливали, вы замтили, сколько набралось зрителей. Еще мн хочется видть храбрыхъ людей и узнать, что такое храбрость».⁹²

– Что скажешь?

– О, я сама еще не знаю. – Она взяла Майка за уши и притянула к себе. – Скажу, что у моего любимого рыжие вихры, в которые так приятно запускать пальцы, они мягкие, как щелк… – И она ласково растрепала его шевелюру.

«Храбрость? храбрость?»⁹³ повторилъ Капитанъ, покачивая головой съ видомъ человка, которому въ первый разъ представляется подобный вопросъ. «Храбрый тотъ, который ничего не боится».

– А еще?

– Еще скажу, что хотя он и неказист на вид, но у него золотое сердце и он обязательно будет блестящим хирургом.

– Может, лучше сказать “выдающимся”?

«А мн кажется, что нтъ, что самый храбрый человкъ все-таки чего нибудь да боится. Вдь вы бы могли сказаться больнымъ и нейдти въ этотъ походъ; но вы этаго не сдлаете, потому что боитесь, чтобы про васъ не говорили дурно, или боитесь...»

– Хорошо, скажу так.

«Нисколько, Милостивый Государь», прервалъ Капитанъ съ недовольнымъ видомъ, длая рзкое удареніе на каждомъ слог милостиваго государя, — «про меня говорить никто ничего не можетъ, да и мн плевать, что бы ни говорили; а иду я потому, что батальонъ мой идетъ, и я обязанъ есть отъ своего батальона не отставать».

– А дальше?

– А дальше поцелуй меня.

«Ну оставимъ это», продолжалъ я, «возьмемъ, напримръ, лошадь, которая оттого, что боится плети, сломя голову бжитъ подъ кручь, гд она разобьется; разв можно назвать ее храброй?»





«Коли она боится, то ужъ значитъ не храбрая».

Люси Грэйнджер постучалась в дверь кабинета главного хирурга и, не дожидаясь ответа, вошла.

Кент О\'Доннел поднял голову от бумаг, разложенных на столе.

«Ну а какъ вы назовете человка, который, боясь общественнаго мннія, изъ однаго тщеславія ршается подвергать себопасности и убивать другаго человка?»

– Здравствуй, Люси. Садись. Устала?

– Немного. – Она тяжело опустилась в кресло у стола.

«Ну ужъ этаго не умю вамъ доказать», отвчалъ мн Капитанъ, видимо, не вникая въ смыслъ моихъ словъ.

– Сегодня утром у меня был некий мистер Лоубартон. Хочешь сигарету? – Обойдя стол, он присел на ручку ее кресла и протянул ей портсигар.

– Спасибо. Да, это отец Вивьен. Ее родители приехали вчера. Они меня не знают, и, разумеется, это их беспокоит. Я сама посоветовала мистеру Лоубартону поговорить с тобой.

«Поэтому-то мн кажется», продолжалъ я, увлекаясь своей мыслью, «что въ каждой опасности всегда есть выборъ; и выборъ, сдланный подъ вліяніемъ благороднаго чувства, называется храбростью, а выборъ, сдланный подъ вліяніемъ низкаго чувства, называется трусостью».

– Я это сделал, – сказал О\'Доннел. – Я заверил его, что его дочь в самых надежных, самых опытных руках. Он был вполне удовлетворен.

– Спасибо. – Люси неожиданно обрадовали эти слова.

«Не знаю», отвчалъ капитанъ, накладывая трубку, «вотъ у насъ есть Юнкиръ изъ Поляковъ, такъ тотъ любитъ пофилософствовать. Вы съ нимъ поговорите, онъ и стихи пишетъ».

– Не стоит. – О\'Доннел улыбнулся. – Я сказал только правду. А теперь рассказывай по порядку.

Люси вкратце изложила историю болезни, предполагаемый диагноз и сказала, что ответов от специалистов до сих пор нет. Это ее очень тревожит.

– Сколько, ты сказала, девочке лет?

* № 7 (III ред.).

– Девятнадцать. – Люси внимательно следила за лицом Кента. Она прочла в нем понимание и сочувствие. Сколько тепла и симпатии было в его голосе, когда он только что высоко оценил ее как хирурга. Почему это так важно для нее? Она вдруг поняла, что любит этого человека, что просто сама боится признаться себе в этом. Почувствовав внезапную слабость, Люси испугалась, что выдала себя и О\'Доннел все понял.

Но он неожиданно поднялся и извиняющимся тоном сказал:

Лтомъ 184. года я жилъ на Кавказ, въ маленькой крпости N. <и дожидался случая>

– Прости, Люси, я очень занят. Дела. – Он улыбнулся. Как всегда.

Люси встала, чувствуя, как отчаянно бьется сердце. Открывая ей дверь, О\'Доннел легонько обнял ее за плечи. Это был ничего не значащий дружеский жест, но Люси совсем растерялась.

12 Іюля единственный мой знакомецъ капитанъ Хлаповъ⁹⁴ въ шашк и эполетахъ вошелъ ко мн.

– Держи меня в курсе, Люси. И если ты не возражаешь, я взгляну сегодня на твою больную.

– Разумеется. Она будет только рада, и я тоже, – овладев собой, сказала Люси.

«Я къ вамъ съ новостью», сказалъ онъ.





«Что такое?»

Вернувшись от Вивьен в патологоанатомическое отделение, Майк Седдонс внезапно почувствовал облегчение, будто кто-то снял с него давивший его груз тревоги и опасений. Жизнерадостный и беспечный по натуре, Майк не мог долго находиться в непривычном для него нервном напряжении. Он вдруг поверил, что все будет хорошо. Это состояние легкости и оптимизма не покидало его и тогда, когда он начал ассистировать доктору Макнилу при очередном вскрытии. Вот почему он по привычке начал рассказывать анекдот, которых знал множество, а затем вдруг попросил у Макнила сигарету. Тот, не отрываясь от работы, кивком указал на свой пиджак, висевший в дальнем конце секционного зала.

Раскуривая сигарету, Майк громким голосом досказал анекдот, и Макнил от души расхохотался. Но не успел его смех умолкнуть под гулкими сводами зала, как открылась дверь и вошел Дэвид Коулмен.

«Видите, я прямо отъ Полковника... завтра на зорьк батальонъ нашъ выступаетъ въ NN. Туда всмъ войскамъ велно собраться; и ужъ врно что нибудь будетъ. — Такъ вотъ вамъ... ежели вы ужъ такъ хотите непремнно повоевать....... <(Капитанъ зналъ мое намреніе и, какъ кажется, не одобрялъ его) подемте съ нами».>

– Доктор Седдонс, прошу вас погасить сигарету, – услышал Майк тихий, но твердый голос. Он обернулся.

– А, доброе утро, доктор Коулмен. Простите, я вас не заметил.

Война всегда интересовала меня. Но война не въ смысл⁹⁵ комбинацій великихъ полководцевъ — воображеніе мое отказывалось слдить за такими громадными дйствіями: я не понималъ ихъ — а интересовалъ меня самый фактъ войны — убiйство. Мн интересне знать: какимъ образомъ и подъ вліяніемъ какого чувства убилъ одинъ солдатъ другаго, чмъ расположеніе войскъ при Аустерлицкой или Бородинской битв.

– Погасите сигарету, доктор Седдонс, – уже ледяным тоном повторил Коулмен.

– О, конечно, пожалуйста… – Майк не вполне еще понимал, чего от него хотят, и направился с сигаретой прямо к анатомическому столу.

– Нет, не сюда. – Слова прозвучали резко, как щелканье хлыста. Седдонс пересек зал и наконец нашел пепельницу.

Для меня давно прошло то время, когда я одинъ, расхаживая по комнат и размахивая руками, воображалъ себя героемъ, сразу убивающимъ безчисленное множество людей и получающимъ за это чинъ генерала и безсмертную славу. Меня занималъ только вопросъ: подъ вліяніемъ какого чувства ршается человкъ безъ видимой⁹⁶ пользы подвергать себя опасности и, что еще удивительне, убивать себ подобныхъ? Мн всегда хотлось думать, что это длается подъ вліяніемъ чувства злости; но нельзя предположить, чтобы вс воюющіе безпрестанно злились, и <чтобы объяснить постоянство этаго неестественнаго явленія> я долженъ былъ допустить чувства самосохраненія и долга <хотя кнесчастію весьма рдко встрчалъ его. Я не говорю о чувств самосохраненія, потому что, по моимъ понятіямъ, оно должно-бы было заставить каждаго прятаться, или бжать, а не драться.>

– Доктор Макнил!

– Да, доктор Коулмен, – тихо ответил Макнил.

– Анекдоты и смех в анатомическом зале во время вскрытия неуместны. Будьте добры помнить, что вы на работе. Благодарю вас, джентльмены, продолжайте вашу работу. – Коулмен кивнул и вышел.

Что такое храбрость, это качество, уважаемое во всхъ вкахъ и во всхъ народахъ? Почему это хорошее качество, въ противуположность всмъ другимъ, встрчается иногда у людей порочныхъ? Неужели храбрость есть только физическая способность хладнокровно переносить опасность и уважается⁹⁷ какъ большой ростъ и сильное сложеніе? Можно-ли назвать храбрымъ коня, который, боясь плети, отважно бросается подъ кручь, гд онъ разобьется? ребенка, который, боясь наказанія, смло бжитъ въ лсъ, гд онъ заблудится, женщину, которая, боясь стыда, убиваетъ свое дтище и подвергается уголовному наказанію, человка, который изъ <страха общественнаго> тщеславія ршается убивать себ подобнаго и подвергается опасности быть убитымъ? —

– Здорово он нас, а? – сказал Седдонс.

– И поделом, как мне кажется, – с досадой произнес Макнил.

Въ каждой опасности есть выборъ. Выборъ, сдланный подъ вліяніемъ благороднаго или низкаго чувства, не есть-ли то, что должно называть храбростью или трусостью? — Вотъ вопросы и сомниія, занимавшіе меня и для ршенія которыхъ <пріхавъ на Кавказъ> я намренъ былъ воспользоваться первымъ представившимся случаемъ побывать въ дл.



<Только т, которые испытали скуку въ маленькомъ укрпленіи, изъ котораго нельзя шагу выйдти, могутъ понять какъ> я обрадовался новости капитана и⁹⁸ закидалъ его вопросами: куда идутъ? на долго-ли? подъ чьимъ начальствомъ?



«Этаго, я вамъ скажу, отвчалъ мн капитанъ, не только нашъ братъ, ротный командиръ, а и самъ Полковникъ не знаетъ: прискакалъ вчера ночью Татаринъ отъ Генерала, привезъ приказъ, чтобы батальону выступать и взять двухъ-дневный провіянтъ, а куда? зачмъ? да надолго-ли? этаго, батюшка, не спрашиваютъ: велно идти и идутъ».

«Да какже, перебилъ я, вдь вы сами говорите, что провіянта велно взять на два дня, такъ стало быть и войска продержатъ не доле...»

Убирая свою квартирку, Элизабет Александер подумала, что им обязательно следует купить пылесос – эта щетка никуда не годится. Надо сказать Джону. Пылесосы теперь не так дороги. Как все же надоедает постоянно отказывать себе в самом необходимом! Джон, возможно, прав. Нельзя все время экономить, Джону незачем учиться дальше, он и так неплохо зарабатывает. Медицинский факультет – это еще четыре года лишений, а потом стажировка в больнице, специализация, если Джон решит выбрать какую-нибудь одну область медицины. Стоит ли все это таких жертв? А ребенок? Чем больше Элизабет думала о будущем, тем меньше знала, что все-таки делать. Может быть, стоит пожить немного для себя, хотя бы сейчас, пока они еще молоды? Или лучше, чтобы Джон получил высшее медицинское образование? Доктор Коулмен прямо сказал, что Джону следует учиться дальше, иначе он будет сожалеть всю жизнь. Элизабет помнит, какое впечатление произвели на Джона эти слова. Да и на нее тоже. Она нахмурилась. Надо все хорошенько еще раз обдумать. Поставив щетку на место, Элизабет принялась вытирать пыль. Протянув руку к вазе с цветами, чтобы вынуть два увядших бутона, она вдруг почувствовала резкую боль в пояснице. Боль была настолько неожиданной и сильной, что Элизабет застыла на месте. Она не сразу сообразила, что это, но когда боль повторилась и стала нестерпимой, Элизабет все поняла.

– Нет! О нет, нет! – громко, протестующе закричала она. С трудом превозмогая повторяющиеся приступы боли, она наконец сообразила, что надо делать. Телефон больницы был записан и висел на самом видном месте. Подняв трубку, она набрала номер.

«Видно, что вы изъ Россіи,⁹⁹ съ самодовольной улыбкой сказалъ капитанъ, что-жъ такое, что провіянта на два дня взято, разв не бывало съ нами, что сухарей возьмутъ на 5 дней, а на пятый день отдаютъ приказъ, чтобы отъ однаго дня растянуть провіянтъ еще на 5 дней, а потомъ еще на 10 дней. И это бываетъ. Вотъ она-съ, кавказская служба-то какова!»

– Доктора Дорнбергера… Скорее, пожалуйста! Это миссис Александер… Роды.., роды начались!..

«Да какже-такъ?»





«Да также, лаконически отвчалъ капитанъ. А ежели хотите съ нами хать, то совтую вамъ всякой провизіи взять побольше. Вещи ваши на мою повозку положить можно, <и человка даже взять можно».>

Доктор Коулмен постучался в кабинет Пирсона и вошел. Главный патологоанатом сидел за столом, рядом стоял Карл Баннистер. Увидев Коулмена, он демонстративно отвернулся.

– Вы хотели меня видеть, доктор Пирсон?

Я поблагодарилъ капитана.

– Да. – Пирсон был сдержан и официален. – На вас жалуется кое-кто из персонала отделения. Например, вот мистер Баннистер.

– Да? – Коулмен удивленно поднял брови.

«Да не забудьте теплое платье взять. Шуба у васъ есть?»

– Как я понимаю, между вами произошла сегодня размолвка.

– Я бы не назвал это размолвкой. – Коулмен старался говорить как можно спокойнее.

Я отвчалъ утвердительно.

– Что же это было? – В голосе старика звучала ирония.

– Я сам хотел доложить вам, но поскольку это сделал уже мистер Баннистер, то мне остается только разъяснить, как все было на самом деле.

– Если это вам не трудно.

«То-то, продолжалъ капитанъ, вы не смотрите на то, что здсь жарко, въ горахъ теперь такіе холода бываютъ, что и въ трехъ шубахъ не согрешься. Вотъ въ такомъ-то году тоже думали, что не надолго, ничмъ не запаслись...» и Капитанъ сталъ разсказывать уже давно извстныя мн по его разсказамъ бдствія, претерпнныя имъ въ одномъ изъ самыхъ тяжелыхъ кавказскихъ походовъ. — Надававъ мн кучу наставленій и насказавъ пропасть страховъ о здшнихъ походахъ, по привычк старых кавказцевъ пугать прізжихъ, Капитанъ отправился домой. —

Коулмен, стараясь не замечать сарказма, изложил суть своего столкновения с Баннистером. Все было очень просто – старший лаборант перепутал препараты и неверно записал анализы в регистрационный журнал. Коулмен, решивший проверить работу лаборатории серологии, обнаружил небрежности, ошибки и сделал замечание. В свое время он предупреждал лаборантов Александера и Баннистера, что периодически будет проверять их работу. В этом нет ничего необычного, таков порядок во всех лабораториях.

Пирсон круто повернулся и воззрился на Баннистера.

– А ты что скажешь, Карл?

* № 8 (III ред.).

– Я не люблю, когда за мной шпионят, – грубо огрызнулся тот. – Я не привык так работать.

– Идиот! – Пирсон уже не владел собой. – Мало того, что делаешь ошибки, еще приходишь и жалуешься.

«Зачмъ вы здсь служите?» спросилъ я.

Разгневанный патологоанатом тяжело дышал. Коулмен понимал, что гнев старика направлен не только против незадачливого лаборанта, но и против него, Коулмена. Пирсон вынужден был против своей воли отчитывать лаборанта.

«Надо же служить», отвчалъ онъ съ убжденіемъ.

– Может, прикажешь выдавать тебе медали за ошибки? Ты свободен! – сказал Пирсон Баннистеру и, как только тот вышел, обрушил весь свой гнев на Коулмена:

«Вы бы перешли въ Россію: тамъ-бы вы были ближе».

– Что все это значит? Кто позволил вам проверять работу лаборантов?

«Въ Россію? въ Россію?» повторилъ капитанъ, недоврчиво качая головой и грустно улыбаясь. «Здсь я все еще на что нибудь да гожусь, а тамъ я послдній офицеръ буду. Да и то сказать, двойное жалованье для нашего брата, бднаго человка, тоже что нибудь да значитъ».

Коулмен понял, что взбучка, данная Баннистеру, ничто по сравнению с тем, что ждет его. Но он решил держать себя в руках.

«Неужели, Павелъ Ивановичъ, по вашей жизни вамъ бы недостало ординарнаго жалованья?» спросилъ я.

– Разве на это нужно специальное разрешение? Это входит в мои обязанности, – сказал он сдержанно.

– Когда будет нужно, я сам проверю. – Пирсон даже стукнул кулаком по столу.

«А разв двойнаго достаетъ?» подхватилъ горячо Капитанъ, «посмотрите-ка на нашихъ офицеровъ: есть у кого грошъ мдный? Вс у маркитанта на книжку живутъ, вс въ долгу по уши. Вы говорите: по моей жизни.... что-жъ по моей жизни, вы думаете, у меня остается что нибудь отъ жалованья? Ни гроша! Вы не знаете еще здшнихъ цнъ; здсь все въ три дорога...»

– Кстати, вы мне сами это разрешили, – напомнил ему Коулмен. – Вчера я сказал вам, что намерен проводить периодическую проверку анализов в лаборатории серологии, и вы одобрили это.

– Я не помню такого разговора, – с недоверием посмотрел на него Пирсон.

Капитанъ очень понравился мн посл этаго разговора — больше чмъ понравился: я сталъ уважать его. —

– Уверяю вас, такой разговор был. Мне несвойственно утверждать то, чего не было. Просто вы были слишком заняты и, возможно, забыли. – Коулмен чувствовал, как ему изменяют хладнокровие и выдержка.

Его слова несколько умиротворили Пирсона.

Павелъ Ивановичь жилъ скупо: въ карты не игралъ, кутилъ рдко и курилъ простой табакъ — тютюнъ, который однако, неизвстно почему, называлъ не тютюнъ, a самброталическій табакъ <и находилъ весьма пріятнымъ>.

– Возможно, раз вы утверждаете, – недовольно проворчал он. – Но предупреждаю: пусть это будет в последний раз.

– Тогда будьте добры определить более точно мои обязанности, – сухо сказал Коулмен.

– Будете делать то, что я вам скажу.

– Боюсь, это меня не устроит.

«Всего бывало», — говаривалъ капитанъ, — «когда я въ 26 году въ Польш служилъ...» Онъ разсказывалъ мн, что въ Польш онъ будто-бы былъ и хорошъ собой, и волокита, и танцоръ; но глядя на него теперь, какъ-то не врилось. Не потому, чтобы онъ былъ очень дуренъ; у него было одно изъ тхъ простыхъ спокойныхъ русскихъ лицъ, которыя съ перваго взгляда не представляютъ ничего особеннаго, но потому что маленькіе [?] срые глаза его выражали слишкомъ много равнодушія ко всему окружающему, и въ рдкой улыбк, освщавшей его морщинистое загорлое лицо, былъ замтенъ постоянный оттнокъ какой-то насмшливости и презрнія.

– Вот как! Меня тоже кое-что не устраивает.

– Например? – Коулмен не мог допустить, чтобы его запугивали. Если старик идет на откровенную ссору, тем хуже.

– Например, порядки, которые вы устанавливаете в секционном зале.

Офицеры однаго съ нимъ полка, кажется, уважали его, но считали за человка грубаго и чудака. Когда я спрашивалъ о немъ, храбръ ли онъ? мн отвчали <какъ обыкновенно отвчаютъ Кавказскіе офицеры въ подобныхъ случаяхъ>: «То-есть, какъ храбръ?.. Также какъ и вс».¹⁰⁰

– Вы мне сами поручили контроль за вскрытиями.

** № 9 (III ред.).

– Да, но вы вмешиваетесь в другие дела. Запрещаете, например, врачам курить. Это, разумеется, относится и ко мне тоже, не так ли?

Въ 4 часа утра на другой день капитанъ захалъ за мной. На немъ былъ старый истертый и заплатанный сюртукъ безъ эполетъ, лезгинскіе широкіе штаны, блая попашка съ опустившимся и пожелтвшимъ курпеемъ¹⁰¹ и азіятская шашченка черезъ плечо самой жалкой наружности — одна изъ тхъ шашекъ, которыя можно видть только у бдныхъ офицеровъ и у переселенныхъ хохловъ, обзаводящихся оружіемъ.

– Оставляю это на ваше усмотрение, доктор Пирсон.

– Так вот что, молодой человек. – Спокойствие и выдержка молодого врача окончательно вывели из себя Пирсона. – У вас могут быть прекрасные аттестации и свои принципы и понятия о работе, но вам еще учиться и учиться, молодой человек.

* № 10 (III ред.).

Отделением руковожу я и буду еще долго руководить им, уверяю вас! Поэтому лучше сейчас решить, хотите вы работать здесь или нет!

Коулмен так и не успел ответить: в дверь кабинета постучали.

– Да! – нетерпеливо крикнул Пирсон.

Мы молча хали по дорог; капитанъ не выпускалъ изо рта дагестанской трубочки, съ каждымъ шагомъ поталкивалъ ногами свою лошадку и казался задумчиве обыкновеннаго. Я усплъ замтить торчавшій изъ-за засаленнаго воротника его мундира кончикъ черной ленточки, на которой вислъ образокъ, привезенный мною; и мн, не знаю почему, пріятно было убдиться, что онъ не забылъ надть его.

Вошла девушка-секретарь и с любопытством посмотрела на них. Без сомнения, громкий голос Пирсона был слышен даже в коридоре.

– Простите, доктор Пирсон. Вам телеграммы, – сказала она, передавая Пирсону два конверта.

Когда девушка вышла, Коулмен хотел было продолжить разговор, но Пирсон уже торопливо распечатывал один из конвертов.

* № 11 (III ред.).

– Это ответы на наш запрос – консультация больной доктора Люси Грэйнджер. – В голосе его не было уже ни раздражения, ни гнева. – Мы так давно их ждем.

«И куда скачетъ?» съ недовольнымъ видомъ пробормоталъ капитанъ, щурясь отъ пыли, которая столбомъ поднялась на дорог, и не выпуская чубука изо рта сплевывая на сторону. —

Коулмен понял, что неприятный разговор отложен, и молча согласился с этим. Его тоже интересовало содержание долгожданных телеграмм. Не успел Пирсон прочесть первую из них, как зазвонил телефон.

– Слушаю!

«Кто это такой?» спросилъ я его.

– Говорят из родильного отделения. Передаю трубку доктору Дорнбергеру.

В трубке послышался взволнованный голос Чарльза Дорнбергера:

– Джо, в чем дело? Что у вас там происходит? Моя пациентка миссис Александер на пути в больницу – преждевременные роды. А вы до сих пор не дали мне ее анализ крови. Пришлите немедленно!

«Прапорщикъ <нашего полка, князь..... ей Богу забылъ. Недавно еще прибылъ въ полкъ. Изъ Грузинъ кажется.> Аланинъ, субалтеръ-офицеръ моей роты. Еще только въ прошломъ мсяц изъ корпуса прибылъ въ полкъ».

– Хорошо, Чарли. – Бросив трубку на рычаг, Пирсон стал рыться в бумагах на столе. Телеграммы он протянул Коулмену:

«Врно, онъ еще въ первый разъ идетъ въ дло?» сказалъ я.

– Читайте, что они там пишут.

«То-то и радёшенекъ.....» отвчалъ капитанъ, глубокомысленно покачивая головой. «Охъ! молодость!»

Отыскав наконец нужный анализ, он вызвал по телефону Баннистера. Тот немедленно явился.

«Да какже не радоваться? я понимаю, что это для молодаго офицера должно быть очень пріятно».

– Вы меня звали? – В голосе Баннистера все еще звучала обида.

«Поврьте», отвчалъ капитанъ медленно-серьезнымъ тономъ, выколачивая трубочку о луку сдла, «поврьте Л. Н.: ничего пріятнаго нтъ. Вдь вс мы думаемъ, что не мн быть убитымъ, а другому; а коли обдумать хорошенько: надо-же кому нибудь и убитымъ быть».

– Звал, звал. Немедленно отнеси этот анализ доктору Дорнбергеру. У жены лаборанта Александера преждевременные роды.

* № 12 (III ред.).

– Он знает об этом? – Тон и выражение лица Баннистера мгновенно изменились.

– Иди! – нетерпеливо сказал Пирсон. Баннистер поспешно вышел.

<Батальонный командиръ — маленькій пухленькій человчекъ въ шапк огромнаго размра, сопровождаемый двумя Татарами, халъ стороной и представлялъ изъ себя видъ человка, глубоко чувствующаго собственное достоинство и важность возложенной на него обязанности — колонно-начальника. Когда онъ отдавалъ приказанія, то говорилъ необыкновенно добренькимъ, сладенькимъ голоскомъ. (Эту манеру говорить я замтилъ у большей части колонно-начальниковъ, когда они исполняютъ эту обязанность.)>

Дэвид Коулмен едва ли видел все это, ибо пытался понять смысл двух противоречивых телеграмм, которые держал в руках.