«Я полагаю, что это был… — он подбирает слово, — срыв». Затем распекает себя за то, что плясал вокруг слова: «Конечно, ну конечно же это был он».
Ну а когда тур уже состоялся, о чем вы думали?
«Я к тому моменту вообще не думал. Я столько таблеток съел, что изменился… так, что, может, это уже и не исправить. Столько переварил веществ, что с ума сошел».
Вы вернулись в Лос-Анджелес. Там что происходило?
«Совсем не сложно получить чего хочешь, оно всегда где-то близко — поскреби поверхность и что-то обнаружится. Странное дело: когда ничего не ищешь, ничего к тебе и не идет. Я за те годы, что трезвым был, такое заметил: когда кто-то нюхает кокаин — меня нет с ним в туалете, и экстази мне никто не предлагает. Короче, когда ты с темы соскочил — все, ты с нее соскочил. Вообще не в курсе ничего. Блаженное незнание. Но вот когда ты употребляешь, ты все находишь за секунду. Так что когда я вернулся в Лос-Анджелес, я принялся покупать очень дорогие наркотики. Я вообще сидел на „Адероле“. У себя в комнате занюхивал кокаин. Но от кокаина мне ничего хорошего — у меня от него в башке что-то перещелкивает, что я кудахтать начинаю, как курица. И не я поднимаюсь, а меня сносит куда-то в сторону. И никаких быстрых разговоров, тешащих эго, а просто ужасная печаль: я один в комнате, параноик испуганный».
Занятие, похоже, не очень привлекательное.
«Совсем не привлекательное».
Тогда почему вы это употребляли в таких обстоятельствах?
«Потому что зависим был. На „Анонимных алкоголиках“, на терапии и в рехабе тебе говорят, что при рецидиве ты начинаешь там, где бросил, и набираешь еще. Точно это у меня и было. В 1995 и 1996 году было нечто изумительно-гедонистическое, такое не вернешь — сексуальность и полная оторванность. Много адских ночей, но также просто полный отрыв, моему телу и мозгу нужны только секс, наркотики, рок-н-ролл и место, куда надеешься вернуться когда-нибудь. Так что, думаю, я просто хотел воссоздать то время. Но получилось неважно. Не справился вообще. Уже кишка тонка на все на это. Грустно, встаешь на тот путь — это как написать самому себе записку самоубийцы. Я тогда не понимал, но все разваливается моментально: искажается реальность, твои ощущения, когда надо остановиться, и тут уже начинается настоящая зависимость, по-серьезному. Да, вот в таком месте я побывал… Я бы сказал — умирал медленно, но умирал-то я быстро. Левая рука немеет — обычное дело. Один поклонник дал мне „Сероквель“ — это вроде от шизофрении таблетки или типа того. И в любом случае тяжелая смесь кокаина с этими таблетками обеспечила мне „приход“ в худшем смысле. Ноги не слушались. В ванной я упал, ударился о футляр выключателя бровью, сорвал его и типа валялся потом на полу в луже собственной крови. Так и лежал. Но хотя бы свет включил — это плюс, так что мог видеть, что вокруг».
Это заставило вас задуматься над тем, что вообще с вами происходит?
«Я уже до такой точки дошел, где все равно — жив ты или мертв. Это не самое здравое место. Мягко говоря. Но просто зависимость и все, что я принимал, довели меня до того, что мне было уже плевать».
Так думали ли вы, что вы в опасности?
«Ага. Понимал, что в дерьме».
И о чем думали?
«Думал: помираю, но это меня не волнует».
Грустная мысль.
«Да вообще кошмарная. Я, понимаешь, в очень-очень темных местах оказался. Самых, наверное, мрачных, куда только можно добраться. Если есть какие-то уровни там — то снова их посетить я не хочу».
А почему вам было все равно?
«Я думаю, что зависимость уничтожает саму способность к неравнодушному отношению. Собственно, поэтому так много народу умирает, будучи наркозависимыми. У меня лично была самая гигантская апатия в жизни».
А дни как строились?
«Днем я приходил в себя после того, что было ночью».
А ночи?
«Ну снова шлялся и все делал, что обычно».
А остальное время?
«А не было никакого остального времени. Все — только это».
* * *
Странно, но единственное, что не употреблял Роб даже в самые плохие времена, — выпивка.
Одна из причин, как он вспоминает — если он честен сам с собой — чистое тщеславие.
«Выпивка, — утверждает он, — делает меня гигантом».
Возможно, и какие-то рудименты гордости остались — он до сих пор упорно вспоминает это маленькое достижение: «Я столько прошел без выпивки — и сейчас не пью».
И возможно также, по его словам, таким способом он заговаривал себя — не так, дескать, все плохо. А если бы пил — ну, тут уж пришлось бы признать, что на самом деле у него проблемы…
* * *
В начале февраля я проезжал Лос-Анджелес и зашел к нему в гости.
«Помню, ага».
Вам было плоховато.
«Ага, с ума сходил».
Внезапно звонил телефон и вы бежали на улицу кого-то встречать.
«Ага, там так было: окно машины опускается, из него высовывается рука с пакетиком, я беру его, отдаю деньги, и никто со мной, как с настоящим наркоманом, не разговаривает. Чистый бизнес: товар привез — уехал. Обычно я с дилерами болтаю».
Я помню, что странный способ маскировки был избран: ты типа говорил, пойду-ка я и занюхаю кокс в одиночестве.
«Ага».
Даже тогда, в то жуткое для тебя время, ты как будто воспроизводил режиссерский комментарий.
«Ага, правду говорю с усилием. По большей части».
А я помню, пока тут гостил, что ты довольно много времени валялся в постели, все время мне рассказывая про те страницы в автобиографии Гари Барлоу, которые тебя особенно раздражали.
«Ага. Когда ты закидываешься немеряно „Адеролом“, тебя может заклинить на чем угодно. И до рехаба меня конкретно клинило на автобиографии Гари Барлоу».
Я подумал, что тебя взбесила некая несправедливость в этой книге.
«Взбесила? Ну, пока он не написал „Я был абсолютным говном по отношению к Робби Уильямсу и хочу воспользоваться данной возможностью попросить прощения, и не могу дождаться возможности все исправить…“, я так и думал».
Этот визит получился проблемным. В художественной литературе, когда персонаж катится по наклонной, в сюжете есть момент, когда главный герой вдруг понимает, что происходит. Тут у всех с глаз пелена спадает, все вдруг в курсе, и начинается исцеление. Но одна из нерешаемых проблем с Робом заключается в том, что во всех трудных ситуациях, включая эту, он умеет показать, что-де он все прекрасно осознает всю трудность своего положения и прекрасно понимает, как вы его видите, и разговаривает с тобой об этом он совершенно честно и открыто, и даже предвидит все твои хорошие мысли и добрые советы — вот прямо как со мной в тот вечер у него дома. И на самом деле вот это вот самоосознание ситуацию только ухудшает, потому что подрывает надежду на то, что он внезапно поймет.
А что он должен понять, если он и так уже все прекрасно знает?
* * *
Можешь ли ты сказать, что окружающие за тебя волновались?
«О да. Окружающие волновались. Поэтому вмешались, отправили меня в клинику и тем спасли мне жизнь».
Через пару дней после моего визита в Лос-Анджелес должны были заехать его менеджеры, Тим Кларк и Дэвид Энтховен. Они сообщили Робу, что есть разговор. Он сразу понял, что имеется в виду. Он уже почти ополоумел, но дураком не был. «Я уже лежал в рехабе, и знал, что там так скучно, что мозги высыхают. Это было последнее место, где мне хотелось бы оказаться. Также это означало, что моя зависимость закончится, а я уже втянулся очень сильно».
Но при этом он знал.
Тим и Дэвид запланировали приезд на среду, так что в понедельник Роб оторвался по полной. Он так рассчитал: во вторник приду в себя, в среду я лицом к лицу с ними и их претензиями.
Но во вторник, когда он лежал на софе, приходя в себя, он услышал открывающуюся внизу дверь и громкие голоса, которые все приближались.
«И как только я услышал их голоса, я подумал: все, игра проиграна, меня кладут в рехаб», — говорит он.
«Роберт, вы сейчас выглядите как кусок говна…», начал Дэвид, но Роб прервал его. Ему не нужно было слушать всякие доводы, аргументы и убеждения. Эту часть он мог пропустить.
«Да можешь не говорить… Дейв, епты, я лягу в клинику, не дави, — остановил его Роб. — Лягу, лягу… ложусь».
Они сообщили, что его ждет частный самолет. На улице — машина. «Думаю, они ожидали, что я буду спорить», — говорит он.
А ты знал, что кто-то вмешается?
«Вмешательство или смерть, ага».
Ну ты все-таки почувствовал какое-то облегчение, когда кто-то вмешался?
«Раздражение почувствовал. Очень-очень сильное — от того, что я довел себя до такого состояния, что нужно вот туда ехать и такие вещи делать. Но, опять-таки, я не хотел, а ноги сами несли меня в машину, которая меня отвезла к самолету, который доставил меня в рехаб. Ну и вот сижу я в этом самолете, который несет меня в Аризону, и колочу ногами по сидению впереди меня, от злости на то, что я опять в таком же положении — ну просто поверить не могу! Я это все, сука, ненавидел просто. Все ненавидел».
Что бы случилось, если б ты не поехал?
«Меня бы сейчас в живых не было. Точно. Умер бы, нах».
От чего?
«От передоза. Причем случилось бы это в ту же среду или даже во вторник. Вот в тот самый вторник, когда они приехали и меня забрали — той ночью это могло бы случиться».
* * *
Январь 2016 года
В студии он работает над очередной песней, которую назвал «My Intentions Are Good». Он предлагает строчку текста «Ты должен уметь прочитать мои мысли» и объясняет, что конкретно это значит.
«Иногда, — говорит он, — Мне кажется, что голоса в моей голове так громки, что их все могут услышать. Вот когда я на телевидении, у меня берут интервью, а люди снаружи, которые не могут услышать, что я говорю, начинают: „О, ты на телеке, на телеке! Ты все просрешь! Просрешь! А телевидение покажет!“ Вот такие штуки моя голова выкидывает».
Все смеются.
Чуть позже он замечает, что иногда ему снится, что он не может заснуть.
* * *
Однажды за поздним завтраком Роб объясняет, что не будет спускаться в студию какое-то время.
«Мне кровь надо сдать на анализ», — говорит он.
«Чтоб убедиться, что он — человеческое существо», — объясняет Айда.
* * *
Визит Гая подходит к концу, и устраивается прослушивание материала. Полностью закончены четыре песни. Одна, «The Heavy Entertainment Show», станет на альбоме заглавной. Еще две — «Best Intentions» (это окончательное название для «My Intentions Are Good») и «Time On Earth» в конце концов попадут на делюкс-издание альбома. Четвертую, маниакальный диско-фанк под названием «Wicked Wonderchick» — нечто среднее между КС and the Sunshine и Gorillaz — никуда не вписывается вообще, и ее кладут на полку.
* * *
Тем временем продолжаются трансляции телешоу «Большой Брат. Знаменитости».
«Я смотрел и думал: как же мне нравится Даррен Дэй, — говорит Роб. — У него черт-те какая репутация. Он парень вроде меня. Все было б, может, лучше, если б он не пил и не употреблял наркотики — ни в прошлом, ни в настоящем. Да уж, был бы хорошим мужем — не пил бы если б. И наркотики б если не употреблял. Если б я занюхал дорожку кокса или выпил бы — все, я бы все просрал. Я знаю, как оно бывает».
Он решает: нужно что-то делать. Как только Дэй выбывает из соревнования (приходит третьим), Роб снимает видео, которое отправит ему.
Видео начинается крупным планом Роба, который, сидя на кровати, улыбается.
Роб: «Даррен, это Робби Уильямс. Я шлю тебе это видео, чтобы попросить прощения за то, что звонил Анне Фрил и приглашал ее на свидание в то время, когда она встречалась с тобой. То, что я сделал — очень некрасиво. Ну, для мужика, у которого тысячу лун назад голова была в жопе. Я прошу прощения и надеюсь, что ты его примешь. Я себя чувствую дерьмом из-за того, что расстроил тебя. Уверен, ты дико злишься на меня и я у тебя в списке мудаков конченых… а мне в таком списке фигурировать не хотелось бы. Хотелось бы, чтоб мою фамилию оттуда удалили. Мне очень, очень жаль. А вот… (камера поворачивается к Айде)… моя жена».
Айда (машет): «Привет, Даррен. Отлично сделано. Я бы хотела только добавить, что это у Робби типа пятнадцатое видео для тебя — он все время его переписывал, потому что он очень, ну правда очень сильно, хочет, чтоб его простили. Так что от его имени я тоже скажу: жаль, что он был таким мудаком. Я полностью понимаю. А он уже больше не мудак…»
* * *
Февраль-март 2007 года
«Когда ты впервые отправляешься в рехаб, это пугает, потому что ты не знаешь, что там. А во второй раз это пугает… потому что знаешь».
Частный самолет доставил его в Аризону.
«Я в рехабах только „хардкоровых“ лежал, — рассказывает он. — В шикарных-люксовых — никогда. Где я лежал — никаких бассейнов, телевизоров, блюд от шеф-повара, короче — не пять звезд. Там почти что студенческий хостел, а на собрания „завязывающих“ надо ходить каждый час ежедневно. При том, что ты совершенно отрезан от цивилизации — без телефона, телевидения, музыки, книг — только про духовное и самосовершенствование, радио тоже нет, вообще никаких развлечений. И это все так, сука, скучно. Ты — наедине с самим собою. А ты ж так долго от себя бежал, что теперь, встретившись лицом к лицу с собою, испытываешь неиллюзорный дискомфорт. И я бы сказал, что мне с моими проблемами лицом к лицу не очень хотелось сталкиваться — я хотел каким-то обходным путем подойти, или какой-то простой-легкий способ найти. Помню, в первом рехабе я хотел стать хорошим мальчиком и послушно выполнять все указания. А в этот раз — уже не очень. Не очень вовлекался. Сопротивлялся».
Все-таки часть тебя не хотела стать лучше или же ты не хотел беспокоиться из-за…?
«Я хотел не употреблять наркотики. В больнице, или когда ты отрезан от всех путей получения чего-либо, само желание употреблять проходит довольно быстро. У меня желание употреблять было огромным, я вообще только об этом и думал, но в клинике через четыре дня оно прошло. То есть все дело было в том, чтобы поставить несколько дней между мною и наркотиками, и вот успешный результат».
Когда тебя избавили от зависимости, как ты себя чувствовал? Счастливым? Или беспокоился, что делать дальше?
«Я впал в сильную депрессию, потому что до того наркотики служили самолечением».
Где-то в глубине души ты чувствовал, из-за чего у тебя депрессия?
«Испытывать депрессию из-за чего-то — такого не существует. Это не про депрессию вообще. Депрессия — это просто болезнь. Я заболел и стал лечиться, хотел выздороветь. Ну или хотя бы не чувствовать себя больным. Мне кажется, теперь люди уже немножко лучше начали понимать, что такое депрессия. Смотри, я в шестнадцать лет начал употреблять наркотики и пить. Лет в 17–18 это уже превратилось в настоящую проблему. В 19 я понял, что у меня проблемы. И с девятнадцати я пытался оставаться трезвым, в чем более или менее преуспел. Были, конечно, вспышки активности моей борьбы за трезвость, но в общем и целом я был трезв лет с 21–22-х. Ну, конечно, покуривал, бывало, и все такое. Но, к счастью, удержался от веществ, из-за которых мог бы развестись, лишиться дома, карьеры, жизни».
То есть ты держался подальше от алкоголя и тех наркотиков, которые считаются тяжелыми?
«Ага. Была у меня однажды неделя… как только появляется желание употреблять там, где это невозможно, то ты как бы попадаешь в поток и все — это твоя жизнь теперь, это становится нормой. И довольно быстро дружить с головой снова стало нормой».
* * *
Вот что происходило в человеке. Но мир смотрел на поездку Роба в клинику под совершенно другим углом. Лег он за день до церемонии Brit Awards. А это был тот самый Brit Awards, на котором Take That в виде квартета скрепили свое возрожденное сотрудничество. Их камбэк увенчался наградой в номинации «Лучший британский сингл» — за «Patience». Все это — последнее, о чем думал Роб. «Я понятия не имел, что Brits идет», подчеркивает он. Но в Британии новость из Америки восприняли как попытку саморекламы и даже — как зависть и ревность Роба к бывшим коллегам по группе, и что своей мелодраматичной историей он хочет оттянуть внимание на себя.
И это еще более усилилось довольно снисходительным и необдуманным восприятием тех проблем, из-за которых Роб оказался в рехабе. Официальное заявление гласило: «Робби Уильямс сегодня поступил в один американский лечебный центр из-за зависимости от прописанных лекарств. Дальнейших комментариев по данному вопросу не будет». И это было все — или, наверное, даже больше — что кому-либо стоило знать.
Но замечательно, как британская пресса отфильтровала эту информацию и что выдала публике. Хотя, конечно, некоторые издания поместили страшные сенсационные заголовки (первая полоса Mirror: «ПОЛОЖИТЕ МЕНЯ В РЕХАБ ИЛИ Я СОВЕРШУ САМОУБИЙСТВО»), но по большей части отношение было как к некой полушутливой выходке звезды. Ведущий Brit Awards Рассел Бренд, от которого можно было бы ожидать немного больше чуткости, все время шутил об этом со сцены.
Недостаток настоящей информации — это для прессы пустячное препятствие, когда нужно написать интересную историю. В такой ситуации инстинктивно выбирается такой вариант: смотрим досье и переносим то, что было в прошлом, на настоящий момент. Так что некоторые статьи говорили о зависимости от антидепрессантов. Но самые популярные — о кофеине. Во время тура он сделал невероятное: с целью то ли перевести разговор на другое, то ли взять быка за рога он дал интервью обозревателю газеты The Sun Виктории Ньютон, той самой, которая разнесла его Rudebox. После этого три дня печатались громадные истории (первая озаглавлена «Если ты женат — должен держать ширинку застегнутой… А я не могу!»), и она сделала следующее наблюдение: «Ясно стало, что его новая зависимость — КОФЕИН. За два часа нашей беседы он опустошил шесть чашечек крепчайшего эспрессо. Если это его обычный темп потребления кофе, то в день он выпивает, что невероятно, 36 чашек».
И как только Роб оказался в клинике, эти не пойми откуда выхваченные мелкие подробности стали новой правдой. Таблоиды утверждали, что в день Роб употребляет 36 чашечек двойного эспрессо и 20 банок энергетика Red Bull. И от этого и лечится. Он, конечно, и то и другое пил, но, во-первых, не в таких абсурдных количествах, а во-вторых это бесконечно далеко от его реальных проблем. Но из этого сделали историю. Обычно писали вот что: несчастный нежный Робби Уильямс, нарцисс, раздраженный успехом бывших соратников по бойз-бэнду, начал себе во всем потакать, потому что употреблял слишком много кофеина. Этот оскорбительный абсурд породил, например, на следующей же неделе статью в помощь в Glasgow Herald: «Почему не стоит бояться нашего любимого наркотика. Робби Уильямс лечится от экспрессо-зависимости, но так ли вреден кофе на самом деле? Нет, если не злоупотреблять!».
Общий дух публикаций суммирован таблоидами в цитате экс-менеджера Take That, им давно ненавидимого Найджела Мартина-Смита, который сказал, что Роб «очень любит лицедействовать. Вся его жизнь — это одна долгая мыльная опера… Наверное, ему захотелось немного сочувствия. Если б я был фанатом Робби, я бы тут ни о чем не беспокоился: ляжет-полежит, примет парочку таблеток „Анадина“ (болеутоляющее, распространенное в Британии и Ирландии. — Прим. пер.) и все с ним будет прекрасно».
Наверное, единственный плюс во всей этой ситуации в том, что Роб не в состоянии был ничего прочитать из этой ленивой хамской желчной писанины. Пока не мог, в любом случае.
«Там жутко, — говорит он. — Совсем. Никакое лицедейство этого не стоит. Туда попадаешь только когда ты действительно на самом дне».
* * *
Ты в комнате жил не один? Сколько народу было?
«Пятеро. Нормально было. Честно говоря, компания мне понравилась».
Как складывается день?
«Подъем в семь, завтрак, потом первым делом групповая терапия на час сорок пять минут, потом небольшой перерыв и начинают всякие другие уроки: про ярость, еду, сострадание, самооценку и так далее и тому подобное. Весь день. Потом надо делать домашнее задание — история о жизни. Ты ведешь дневник, анализируя, как попал сюда. Это вот каждый вечер надо было делать».
А ты этим занимался серьезно и прилежно?
«Ага».
Помогало?
«Да. Сам факт, что ты делаешь что-то в рамках дисциплины, полезен. Потом тебя просили: назови самых значительных людей в твоей жизни, напиши по абзацу про каждого — что каждый значит для тебя. Ну вот все такое. Потом лекции о правильном питании. Потом идешь на группу АА (анонимных алкоголиков. — Прим. пер.)».
То, что ты написал, люди комментировали?
«Вы все садитесь кружком и читаете вслух».
Тяжело.
«Еще как. Особенно когда твое сочинение самое нестрашное. Вокруг у людей просто кошмар. Многих сексуально использовали, и они в деталях об этом рассказывали. Это ж боже мой просто. Там было все».
А люди что-то говорили о твоей ситуации, была какая-то обратная связь?
«Мне кажется, тут скорее сочувствие и симпатия, чем обратная связь. Не то чтоб я обманывался насчет своей проблемы. На терапии я разговаривал как опытный».
* * *
Еще одна картина жизни в рехабе 33-летней поп-звезды, который к этому возрасту знаменитость уже почти половину своей жизни: «В рехабе одно из того, что меня волновало больше всего — я же никогда себе не стирал. Так как постирать вещи? Мне удалось найти пациента, который был помешан на стирке. Так что мне даже не пришлось в рехабе стирать — я отдавал вещи одержимым стиркой, и они мне все стирали. Не знаю, хороший этот поступок или нет. Для меня лично в рехабе это было прекрасно. Повезло мне».
* * *
Когда ты в рехабе, и все знают, что ты там, с тобой пытаются связаться. Людям кажется, что сейчас самое подходящее время связаться с тобой, что тебе интересно их слушать будет. По словам Роба, там в Аризоне он получал массу навязчивых писем и думал: «Иисусе Христе, я ж три ночи назад чуть не сдох!»
Авторша одного письма сообщала, что он ей не нравится, потому что Нил Даймонд ей нравится гораздо больше. Но ей показалось, что ему понравится прочитать вот что: «Проблема в том, что у тебя слишком много времени, вот поэтому-то ты и в клинике». Также она упомянула, что ей бы нужен белый микроавтобус, чтобы загрузить туда свои вещи, так что, может быть, он в свое свободное время заедет-поможет?
Это письмо принес Робу отец.
«Батя ей ответил, как будто он — менеджер: „Благодарим Вас за Ваше письмо. Ваше письмо вместе с просьбой мы направили Нилу Даймонду“».
* * *
Выздоровление от наркозависимости и известность плохо сочетаются. Он это довольно рано понял, хотя только после того, как пришел в себя после первого шока от того, каково это — обратиться к своим проблемам.
«Помню, на первой встрече АА, куда я пришел — это было в больнице Челси и Уэстминстер — думал, ну что за чертовня, что? Я-де бросил это ради этого. Но я тогда не стоял на пороге смерти».
И что ты видел?
«Ну, это была прямая противоположность веселью. Мне кажется, собрание в Лос-Анджелесе, когда я впервые его посетил, было полезнее. Там больше молодежи и есть какая-то надежда. На встречах в Лондоне все совсем сурово. Очень, очень мрачно».
А что заставило тебя пойти на первую встречу?
«Понимая, что я немножко в дерьме, и зная Дейва Энтховена. Он меня отвел. Но я уже находился в такой точке… Господи, как же скучно было. И так долго. Эти встречи — час сорок пять минут».
На первой ты говорил?
«Говорил, вроде. Да. Мне хотелось присоединиться ко всем. Рассказать им о том, что чувствую — это мне совсем не сложно. Но на нескольких встречах меня свели с ума истории о внимании папарацци, я этим поделился и расплакался. И вот, наверное, этим не стоило делиться. Однажды собрание вел один парень, который сказал: „Я в этих залах видал очень знаменитых людей, и один из них плакал, закрыв лицо руками, из-за проблем, которые у них возникают…“ И я такой: да это ж я, я был на той встрече! А люди потом ко мне подходили и говорили совершенно бредовые вещи: „ну, тебе, наверное, надо повзрослеть и немножко мудрее ко всем этим ситуациям с папарацци относиться…“ Судили прям. Ничего они не поняли. Это в общем все на уровне „сами виноваты, что прославились…“ и „теперь придется платить цену“».
* * *
Тот последний визит в рехаб Аризоны прошел не гладко. Роб уже три недели находился в клинике, как произошел инцидент с другим уязвимым пациентом. Его последующие неотвеченные вопросы о том, что произошло, его взволновали. Он также не понимал, зачем его положили на девять недель, когда остальные пациенты больше месяца там не находятся. Так что он заявил, что останется только на четыре недели.
«И когда я впервые это сказал, они начали „предлагаем вам написать эссе о рецидивах в будущем“. На следующий день они снова попытались убедить меня задержаться там, но я сказал, что отказываюсь, и они предложили „что ж, напишите тогда эссе о своей смерти“. Когда мой консультант попросил меня написать письмо о моей смерти, я его вообще перестал уважать. Я сказал: „Я уезжаю отсюда раньше потому, что вы сказали написать эссе о моей смерти, что, как мне кажется, есть уловка, чтобы удержать меня здесь, причем самая негодная уловка, которую вы только могли выбрать“.»
В конце концов, через три недели жизни в клинике, подогреваемый тем, что он расценил как недостаточную реакцию на это и другие его волнения, он собрал чемодан. Именно в тот момент, когда он выметался, на такси приехала его мама Джен — навестить его в неделю семьи.
«И я такой: Слушай, люблю тебя беспредельно, мы едем, тут дерьмо всякое происходит, через минуту расскажу подробнее, давай в машину». Мать с сыном заселились в отель, потом улетели обратно в Лос-Анджелес. И там они провели семейную неделю с терапевтом.
Он хочет все четко прояснить: он рад, что лег в рехаб, и благодарен за то, что клиника отдалила его от наркотиков. Он осознает, что без рехаба покончить с зависимостью вряд ли получилось бы. Однако сейчас он бы выбрал такую клинику, где у него была бы отдельная комната с телевизором, и где разрешают пользоваться компьютером: «Весь день я бы все равно проводил в классе, все равно проводил бы очень много времени с людьми, которые там находятся. Но было бы больше шансов на то, что я там задержусь, если б у меня был хоть какой-то контакт с внешним миром. Я бы лег в какую угодно клинику, где разрешают смотреть телевизор и где живешь в своей отдельной уютной комнате».
Айда, услышав финал беседы, предлагает другой вариант. «Никуда ты не поедешь. Потому что проблем у тебя не будет».
* * *
Когда ты выбрался на волю, насколько быстро — или медленно — у тебя родился план продолжать? Сразу ли ты понял, что хочешь соскочить с этих своих американских горок?
«Я только знал, что то, чем я зарабатываю, делает меня больным. Так что математика проста. Я уже сделал гору денег немеряную, мне этим уже заниматься не надо, я и не буду».
Так что ты просто засел дома, стал писать песни и просто жить?
«Ага. Еще старался завести друзей и сам старался быть другом. Заполнял время. Влюбился».
Глава 2
Май 2016 года
Отель Soho, номер 117. Робби пока не проснулся. Айда, которая сегодня должна в четвертый раз появиться в роли ведущей на Loose Women, уже несколько часов как уехала на встречу с телевизионщиками, на грим и все такое прочее. В соседнем сопряженном номере ожидают Майкл и Крэг Дойл (Крэг — один из постоянных сменяющихся охранников). Внезапно Роб заглядывает к ним, полуголый, чтобы поинтересоваться насчет завтрака и того, читал ли Майкл его недавний твит о Шекспире (где написано «Бард-мудило»). И просит у Крэга зажигалку.
Он снова курит. Вот это сюрприз. Он курил до 38 лет. До тех лет он каждый раз на определенном этапе жизни говорил, что пора бросать, но не бросал. Попробовал один раз — и удачно. Или, как он сам выражается «Я бросал единственный раз — когда бросил». Он говорит, что бросил так: взял и прекратил.
Про недавний срыв он рассказывает так. «Я пять дней на диете». Его новейшую диету разработала Амелия Фрир, к которой он обратился, впечатленный тем, как она изменила Сэма Смита. Он также знал, что его любимая жвачка и витамины Berocca обостряют его экзему. Так что он решил все сделать грамотно.
«В первый день, — рассказывает он, — доза сульфата магния, который все регулирует, два яйца, потом ничего пять часов, овощной бульон, ничего пять часов, овощи на пару, ничего до следующего утра».
Такое ему не понравилось.
«Это, блин, реально тяжко. Но, учитывая мой уровень ненависти к самому себе, казалось, что как-то худо-бедно я доберусь до финала».
Через три дня ему, впервые за долгие годы, захотелось закурить. «Никогда. Никогда. Проходя мимо крупных зданий, билдингов, где народ курит на углах, я думал: неужели это еще производят?» И через пять дней он сломался. Сейчас он курит уже два месяца. Первые пять недель — тайком ото всех.
Он описывает ритуал, который у него выработался в лос-анджелесском доме. «Я спускался и выходил через заднюю дверь». Шел в ванную, где лежит средство для ополаскивания рта «Листерин» и средство для дезинфекции рук. «Я выходил и раздевался — до пояса, во всяком случае». Несколько недель все шло гладко. Выкуривал штук шесть сигарет в день, так что шесть таких заходов делал. Даже с такими грубыми промахами, которые допускаешь, когда сам понимаешь, что делаешь что-то нехорошее: «Однажды утром я прополоскал горло средством для рук — перепутал просто».
Он понимал, что нужно рассказать все Айде. Но — попозже. «Я храбрился, чтобы подготовиться и ей сказать, но все никак не мог выбрать момент. К тому же мне нравилось быть немножко таким нехорошим. Я чувствовал реальную вину… но также чувствовал себя эдаким шестнадцатилетним на рэйве».
Несколько недель назад они переехали в Англию, и он свое курение приспособил к тамошним условиям. Он просыпался за полтора часа до Айды — из-за джетлага, и ускользал из дома. «У моих ботинок каблуки громко стучали, так что приходилось идти очень медленно в залу дома в общине Комптон-Бассетт, вылезал через окошко двери и на улице закуривал. Но тут меня ударяло так сильно, что начиналась паническая атака: я в буквальном смысле чувствовал себя на высоте и на дне. Иногда я в первые минуты не мог вернуться домой».
Наконец он приготовился сказать ей. Они смотрели «Жен гангстеров», реалити-шоу о домохозяйках, у которых, как заявлялось, есть связи с мафией. Главный сюжет последних на тот момент серий — проблемы со здоровьем одной из участниц, Анджелы Райолы. «И как только я собрался признаться, Большая Анж умерла от рака легких, — говорит Роб. — Айда очень расстроилась из-за смерти Большой Анж от рака легких, и я тоже, потому что Большая Анж мне нравилась, так что в тот момент я сказать не смог. После этого я решил дождаться, когда она уедет на работу, в Манчестер на драму, и рассказать ей по телефону, чтобы по дороге домой она все это переварила. Ну и опять не сказал».
В конце концов чувство вины его совсем задавило, и он просто взял и выложил ее.
«Она ужасно расстроилась. Потому что курение — это нечто из моего прошлого, о чем она волновалась довольно долго». Тем не менее все могло бы быть и хуже: «Да, она очень расстроилась, но в то же время поняла меня. Она выразила мне свое горе адекватно — не на тысячу процентов, а ровно настолько, чтоб я понял: из конуры меня не выгнали, но конкура — потрепанное безопасное место».
Сейчас он согласен бросить через месяц, после Soccer Aid.
«Будет тяжело. Думаю, какое-то время попользуюсь пластырями и вейпом. Но, слушай, мне — сорок два года. У меня двое детей. Не курить — это очень хорошая идея».
* * *
Программа Loose Women снимается через реку, в студии South Bank. По радио играет свежий хит Coldplay — «Adventure of a Lifetime». Роб говорит, что только недавно оценил эту песню. «Но в своем арсенале иметь ее не хотел бы. Есть несколько песен Coldplay, которые хотел бы — „The Scientist“ и „The Clocks“».
Он замечает, что помимо курения недавно приобрел еще одну привычку.
«Я жру во сне, — признается он. — И довольно много. Первую пару ночей я… — он изображает одурманенного и сбитого с толку. — Э-э-э, вчера вечером я вставал-ел? А у меня в мозгу прям как кадр поляроида:
виноград в ореховом масле. Мне кажется, такое происходило ночей шесть. Мы запирались, но я все равно выбирался. В Комптон-Бессет у нас в спальне четыре замка, так что я подумал, если на все запереть, то, когда буду отпирать, разбужу Айду. А она — не проснулась. Ну как бы там ни было, от некоторых ночей просто как будто фотоснимок того, что я делал, а в пару ночей я вставал, Айда спрашивала „ты куда“ и я такой „пожрать во сне“ и выхожу».
Чего ешь-то в основном?
«Зерновые лепешки. Финики. Орехи».
Мы приближает меня к студии. Он добавляет:
«Однажды съел брауни».
* * *
Поприветствовав Айду и поболтав в буфете с сегодняшним гостем, Райланом, он усаживается в гримерке смотреть шоу по монитору. На экране сегодняшние ведущие говорят о том, в кого из знаменитостей они были влюблены детьми. «Не в Робби?», — спрашивают Айду.
«Нет, нет. Мой — Том Круз. До кушетки, я бы сказал… я рыдал беззвучно…» И вскоре она уже рассказывает, что ее бабушка — суеверная, боится шапки на кровати — плохая примета. «Роб меня высмеивает за это совершенно беззастенчиво… А бабушка говорит: никогда не клади шапку на кровать, никогда… Роб вот вообще ни в какие такие плохие приметы не верит, швыряет шапки на кровать». Она показывает, как именно, когда это происходит, она хватает головной убор-нарушитель и затем маниакально разглаживает постель, как будто может стереть воспоминание и удалить действие плохой приметы. «Выглядит как полное сумасшествие, — говорит она. — И он надо мною просто ржет».
«Мне кажется, она сегодня слишком уж расслаблена, — глядя в экран говорит Роб. — Не знаю, по правде ли».
Рекламная пауза.
«А ты слышал новый альбом Radiohead?» — спрашивает Роб, имея в виду A Moon Shaped Pool, вышедший на прошлой неделе. «Он такой утонченный, что нужно купить два экземпляра?» — сухо спрашивает он, замечая, что не понимает эту группу. Хотя голос Тома Йорка считает просто невероятным. «Он может спеть чо-чо-чооорная овцааа и ты прям почувствуешь шерсть. Будешь долго думать: была ли шерсть на самом деле, и что это все значит».
Он выходит на улицу покурить. Говорит, что Тедди думает, что когда Айда уезжает на работу — это значит петь: «Я думаю, что она думает что все, и мама и папа, уходят из дому чтобы петь». Он вспоминает, что недавно обедал с Аделью и обсуждал с ней искусство живого выступления. «Так я спросил: „Ты сколько времени на сцене обычно?“, она — „Один час сорок пять минут“. Я говорю: „Зайка, это идеально — дольше и не надо. Меня всегда убеждали, что надо петь два часа, но вот идеально — час сорок пять“. И тут она такая: „Ага, твой концерт мог бы быть на двадцать минут покороче“. Он радостно смеется. „Думаю, что Адель считает, что все, что не есть чистейшая правда — все ложь. А зачем напрягаться и говорить что-то кроме чистой правды?“» Проясним: он не сказал это так, что это может быть истолковано иначе, чем заслуживающее восхищения качество.
Шоу включается снова. Все эти Loose Women, свободные женщины, выяснили, что у Айды так и не было девичника, поэтому предлагают закатить такую вечеринку. У Райлана берут интервью — он говорит, что он с его супругом не продавали свою свадьбу никому.
Роб поворачивается ко мне: «А мы продали». И смеется.
«Думаю, когда мы обручились на Рождество, — говорит с экрана Айда, — Я думаю, что Роб счел эту „помолвку“ последней чертой, дальше которой идти некуда. Мне кажется, он вряд ли думал о какой-то там последующей „свадьбе“. Он такой типа: „колечко получила? Ну все, мы женаты!“»
Роб в гримерке согласно кивает. Он поворачивается к Джине, которая его всегда гримирует (а сегодня она гримировала Айду): «И я на самом деле думал, что „окольцован“. Кто-то из ее друзей недели через две, как я дал ей кольцо, принес ей некий журнал про свадьбы. А я такой: зачем тебе это?»
«Для него прям сюрпризом стало то, что после этого еще и свадьба нужна, — продолжает рассказывать экранная Айда. — После помолвки он такой, не понимаю, чего мы говорим о свадьбе, мы ж уже обручены». И по ее словам, в конце концов он согласился на церемонию. На дне ее рождения он согласился назначить дату, но — до того, как он уедет работать. «Мы все провернули за полтора месяца, — говорит Айда. — Подружками невесты у меня были мои собаки».
* * *
Потом на Loose Women идет ряд вопросов на разные темы. Роб проскальзывает в студию, но держится на заднем плане. Беседа снова сворачивает на свадьбу, и тут они спотыкаются.
«А я могу я кое-что сказать? — встревает Роб. — Я не собирался жениться никогда вообще. В двадцать семь лет я сделал заявление. Пока мне было двадцать с чем-то, я хотел, чтоб меня кто-нибудь приструнил. А в двадцать семь я решил: „Ну явно ж жениться не получается — вот и не женюсь никогда. И это прекрасно“. А потом мы обручились, и я подумал: „Трудное дело сделал“».
«Да уж, не готов ты был к…» — говорит Айда.
«К реальной женитьбе не готов был», — соглашается он.
«Собиралась я одну историю про тот журнал рассказать, — замечает она. — Но не хочу, чтоб ты выглядел как мудак».
* * *
Август 2010 года
Роб и Айда поженились 7 августа 2010 года в саду его дома в Лос-Анджелесе.
«Великий день, — говорит он. — Лучший день моей жизни».
Предполагалось, что церемония будет секретной. Друзьям и семье сказали, что Роб закатывает большую вечеринку в честь своего юбилея — 20 лет в шоу-бизнесе. Но он также понимал, что люди поймут, что к чему. И неизбежно поползли слухи. За пару дней до церемонии Роб поговорил со знакомыми журналистами, и они сделали ему одолжение — одолжение, за которое очень скоро попросят расплатиться — распространив фальшивую новость о том, что свадьба действительно пройдет в эти выходные, но — на острове Каталина, в нескольких милях от берега. И вот именно эта «утка» — «Тайная церемония на романтичном острове у берегов США завтра» — на следующий день украсила обложку The Sun, а репортеры отправились в море.
Но даже при этом, когда началась настоящая церемония, над участком Роба кружились пять вертолетов.
«Мы не успели в спальню войти, — отмечает он, — как нас засняли длиннофокусным объективом. Мы сидим в шезлонгах — так нас сняли через окно с вертолета».
Еще один тонкий нежный момент жизни, один из самых особенных дней, пошел в мир в виде зернистой фотки.
* * *
Но были и фото гораздо лучшего качества, с четким фокусом, показывающие почти все, что происходило в тот день, даже за закрытыми дверями — более 37 страниц для любого, кто готов выложить два фунта. Учитывая исторически сложившуюся борьбу Роба с масс-медиа и его бесконечные попытки защитить свою частную жизнь, одно решение, принятое в то время, выглядит полной неожиданностью: продать освещение свадьбы журналу «Hello!».
За этим решением стояла чистая прагматика. Роб понимал, что неизбежно будет происходить в этот день, вне зависимости от того, дадут они кому-нибудь доступ или нет. Насколько Роб понимал, что хотя чек выпишет «Hello!», но журнал сделает это от лица всей прессы. «Мы подумали вот что: вертолеты все равно будут над нами висеть, где мы бы ни были, и мы либо сильно расстроимся и дадим испортить этот свой прекрасный день, либо мы разрешим снимать, они нам за это заплатят. Это помогло понять, что они все будут делать нечто, что десекрализирует священное действо. Кольцо окупилось и свадьба окупилась».
Помимо всех этих фото кавер-стори журнала «Hello!» вышла традиционной: бесконечные списки людей, мест и вещей, курсивом выделенные ключевые романтические моменты, хоть и в нормальном стиле Роб-и-Айда. Свадебный торт? Тройной: красный бархат, морковный, ваниль-кокос. Первый танец? Гарри Коник-младший исполняет песню «It Had To Be You».
Также — смягченная и облагороженная история о том, как начинался их роман. Роб рассказывает, как на предыдущее Рождество делал предложение, вдохновившись тем, что каждый раз, когда он разделял колоду карт — выпадала дама червей.
«Поскольку я верю в мистику, знаки и все такое, — объясняет он, — это наполнило мне душу и я перестал беспокоиться о том, правильную ли я девушку выбрал».
Так что он уговорил Айду поехать утром в Рождество в их любимый «Кофе-бин». По пути они остановились у нового дома, который в тот момент ремонтировали, и Роб попросил ее выйти из машины. Это место — точно то, где они повстречались четыре года назад. Она тогда приехала на свидание вслепую на машине друга. Сейчас Роб дал ей четыре игральные карты, четыре дамы, на каждой черным маркером написав: «Выйдешь. За. Меня. Замуж?». И встал на одно колено. Она сказала: «да».
* * *
«Я вообще не собирался жениться ни на ком. Никогда, — утверждает Роб. — Но в один день все изменилось полностью. Появилась та, кто разделяет твои интересы и любит тебя — и это нечто невероятное. Я не могу словами описать, как прекрасен был тот день. Лучший день вообще».
* * *
Май 2016 года
Роб ожидает в другой гримерке шоу Loose Women, пока Айда переоденется. Он думает о ее дне рождения на следующей неделе. Говорит, что решил, что написать на праздничном торте:
«Поздравляю! Ты — самая старая, с кем я спал!»
Правда что ли?
«Нет!» — усмехается он.
В машине у них своя серия вопросов-ответов.
«Ты казалась очень уж расслабленной», — говорит он.
«Там просто такой вихрь тебя закручивает, что непонятно: ты все нормально делаешь или смехотворно, — объясняет она, замечая, что прямых эфиров раньше не вела. — Это такая смесь страха с эйфорией. Но больше эйфория все-таки. Мне понравилось. Вне моей зоны комфорта довольно комфортно. Нужно стать дикой, но защищенной».
Он везет Айду на встречу с женой своего менеджера, Дэвида Энтховена, Мерен. Они сходят куда-нибудь пообедать и пройдутся по магазинам. А он в это время на пару часов засядет в студию с Гаем Чемберсом.
Сначала, сидя вместе на заднем сидении, они записывают на айфон поздравление к свадьбе одного из друзей Олли Мерс, в финале крича в унисон: «Сам не знаешь, что делаешь!» Роб затем начинает обдумывать — но не ожидать с нетерпением — грядущий Soccer Aid. Идея эта им с Джонни пришла как разовая акция, воплощение детской мечты. Но им было приятно, что по ходу дела получается заработать денег и помогать людям. Но теперь при приближении даты мероприятие вызывает страх. «Начало в январе, и я волнуюсь. Я-то поначалу хотел один раз провести такое, и все, но вот уже десять лет этим занимаюсь». Он говорит, что в любом случае сделает все, что должен — «это большое дело, которое поддерживает британский ЮНИСЕФ…» — но произносит это с таким выражением, как будто его год чем-то запятнан.
«Из дома я бы сам посмотрел с удовольствием, — говорит он, — но весь процесс меня в какие-то смешанные чувства вгоняет. Я думаю за месяцы до события, и меня это достает. Для меня вообще кошмар полный — так плотно общаться с таким количеством народа столько времени. Мне не очень приятно, что многие пялятся на меня как на диковинку. А многим людям притом совершенно ясно, что я в больших компаниях не в своей тарелке. Что еще больше нервирует. Не мое это. В общем, чувствую, возвращается оно. Оно самое».
Он говорит, что у него уже заранее психосоматическое заболевание началось. В прошлом году он себя убедил в том, что у него тропическая болезнь, даже настоял на том, чтобы провериться в Клинике тропических заболеваний. «Я просто паникую насчет того, что я — дутая фигура, а вокруг столько народу, — объясняет он. — Там, мягко говоря, я не в зоне комфорта». На этот раз он пытается что-то придумать, чтоб сделать ситуацию терпимее — не открывать особо душу и не участвовать в общественных мероприятиях, которые его ввергают в панику. Но голос его звучит не слишком-то оптимистично.
Он говорит, что в последнее время его навыки общения ухудшились. Я считаю, что со стороны наоборот — кажется, что улучшились. «Хуже, чем у кого угодно!» — повторяет он с вызовом, но в то же время как бы подшучивая над собой, и разражается смехом. Потом он рассказывает, что когда недавно ему пришлось дать интервью по поводу Soccer Aid, то после 40 минут притворства у него «мозг взорвался». Например, его спросили о лучшем воспоминании про Soccer Aid. Он тут же понял, каким был бы честный ответ: «Заправка-стоянка в Киле. Там я съел „сэндвич пахаря“, потому что неделю без углеводов жил. Так вот: гигантский сэндвич, напиток Ribena и пакетик Skips по дороге в Лондон».
В лондонской студии Гая Чемберса Роб слушает наговоренное голосом комедийного актера Стива Ферста для трека, который будет заглавным на новом альбоме — The Heavy Entertainment Show. Ему не кажется, что эта версия лучше той, что он записал в Лос-Анджелесе. Та — совершенно смехотворная, многословная, в духе ведущего боксерского соревнования: «Леди и джентльмены!.. Лучший в мире артист развлекательного жанра!.. Вес!.. Двести миллионов фунтов!.. Действующий чемпион мира развлечений в легком и тяжелом весе!.. Здесь, сегодня вечером, на пике своей музыкальной формы!.. Мистер Робби Уильямс!»
В конце концов они решают, что без интро песня только выиграет.
Тем временем он решает поправить текст песни, в текущей версии один куплет глуповат:
I am notorious
For making all the crowd sing the chorious
You know how it goes
(Я печально известен за то, что заставляю людей петь хорово. Вы знаете, как происходит оно.)
Ему кажется, что последнюю строчку нужно заменить на что-то получше. Строчку крутят-вертят, и поучается I just made up that word! (Я только придумал это слово!). Так, безусловно, лучше. Роб отправляется в отсек, где пишут вокал, чтоб напеть строчку.
Проходя по студии, Роб замечает на столе словарь. Тут он делает то, что часто делает, когда словарь оказывается под рукой, а он при этом думает о ком-то или о чем-нибудь — он раскрывает словарь на первой попавшейся странице и тычет пальцем не глядя. Какое слово выпадет? Сегодня в его мыслях Ноэл Галлахер. Слово, на которое попал палец — knocker (дверной молоток).
Гай и Ричи работают над инструментальными дорожками, так что Роб им пока не нужен, и он лезет в интернет почитать последние новости про Айду на утреннем Loose Women.
Заголовок: «Я чувствовала себя фальшивой невестой».
* * *
Сегодняшняя поездка — не «Бентли», который он купил в конце прошлого года. Особенно ему нравится табличка с номерным знаком, который он нашел, прочитав статью о нем. E IS BAD («Э — это плохо»).
«Люди смотрят, видят Крэга, но не смотрят на тыл, что удобно, — говорит он. — Я кружусь в этой машине, думая, какое я сделал ироничное замечание насчет экстази, но, мне кажется, люди этот момент не очень просекают».
Мы убиваем время в Челси, ожидая Айду. Роб указывает на паб через улицу и сообщает, что вот там он как-то, записывая свой дебютный альбом Life Thru A Lens, сильно напился. «Это был День Элтона Джона», — говорит он. Потому что к концу дня он уже так нажрался, что пришел к Элтону Джону домой и принес ему кассету со своими новыми песнями. Элтон Джон отправил его в рехаб.
«И как студия?» — спрашивает Айда.
«Не очень много сделал, — признается он. — Но достаточно, чтоб оправдать визит в студию».
Машина едет на запад, в их пригородный дом. По дороге он рассказывает Айде о том, что сделал то, что они сто раз уже осудили как глупость. Он читал о себе в интернете. «Проглядел несколько комментариев вчера, — делится он. — Очень много народу меня не любит до сих пор». Он объясняет, что именно, как ему кажется, занесло его в тот тред: «Наверное, я просто сознательно или бессознательно, но захотел понять: кто-нибудь вообще заметил, как я похудел?»
«Я тут не в игре, — говорит Айда. — Я в такие игры не играю. Не хочется мне. Слишком уж больно. Я не из тех, кто говорит: мне похер, что люди говорят. Мне лично далеко не похер, что говорят люди. Я не льдышка. Я не статуя. Мне трудно отпускать».
Роб говорит, что читал статью в NME — «пробежал по диагонали» — и расценил ее как некую саркастичную защиту его нового контракта с рекорд-лейблом (а он недавно заключил контракт с Sony). Там между строк читается: «Он, конечно, дерьмо, но это наше дерьмо». Толковый пересказ сути. Статья, озаглавленная «В защиту Робби Уильямса», начинается так: «Ну нет, послушайте же, вернитесь, не уходите, выслушайте меня. Люди как-то забывают главное о Робби Уильямсе — то, что вообще-то он не так уж плох». Дальше идет критика густым потоком, который разражается, наконец, таким: «Но кто Робби Уильямс есть и кем он всегда будет — это настоящей поп-звездой. Эгоистичный. Неуверенный. Противоречивый. В чем-то, возможно, неприятный и обескураживающий, но всегда захватывающий»
Уже вскоре Роба захватывают другие воспоминания, другие промахи. «Я тебе рассказывал, как представил Айду „моя жена Адель“? Мы были на вечеринке ФИФА Олли Мерс, и я такой: привет ребята, вот моя жена Адель. Что-то в голове переклинило».
«Очень неудобно нам было», — говорит Айда.
* * *
Январь 2007 года
Если вы хотите фильм про Робби Уильямса, такой, в котором сюжетная арка логична, приятна и безгрешна, то сюжет будет таким: он выжег себя в туре 2006 года, упал на самое дно, отправился в рехаб и, выздоровев, приведя разум в порядок, избавившись от вредных привычек и восстановив свое положение в мире, в котором он встретит женщину, с которой все, наконец, обретет смысл: любовь до гроба, свет побеждает тьму, радость убивает страх, и рука об руку идут они в грядущую счастливую жизнь.
Но все не совсем так на самом деле.
Роб познакомился с Айдой еще за несколько недель до рехаба. Был вечер пятницы третьей недели января — ровно в то время, когда у него самые проблемы были. Свел их общий друг. И этот друг сказал Робу — эти слова засели у него в голове и потом долго путали мысли — конкретно вот что: «Она совсем чокнутая, но на вечерок сойдет, повеселиться». Не самое многообещающее представление. А он тоже не в лучшей форме был, чтоб с кем-либо знакомиться. «Я ее загуглил, понял, что она, конечно, очень привлекательна», — вспоминает он. «Но я тогда принимал много таблеток, которые делали меня антисоциальным. Помимо того, что я вообще антисоциален. Так что мы вроде какие-то планы наметили, но я отвалился. Так что она на меня забила. А потом я стал ей оставлять сообщения днями и неделями позже, которые ее смешили. И мы снова запланировали встретиться. Но я из дома своего не выходил, так что встречаться со мной пришлось бы ей у меня дома, что ее несколько взволновало».
Вот как Роб — предупреждаем, не столько романтично, как могло бы быть — готовился к свиданию, которое в конце концов изменило его жизнь: «Ранее ко мне зашел дилер-девушка, я с ней спал. Она мне принесла все эти таблетки — морфий, адерол, викодин, еще кое-что. Так что я, приняв горсть таблеток, спал с дилером».
Некоторое время спустя у дома Роба высадилась Айда — друг подбросил ее с вечеринки. Она вышла на том же месте, на котором три года спустя Роб сделает ей предложение. Если уж и суждено было им быть вместе, то тогда знаков этому почти не было. «Открывается дверь порша, — вспоминает Роб, — и с заднего сидения вылезает эта девушка. На ней платье с карманами, из-за которого выглядит она старомодно, и я думаю: „Ох и растолстела же она“. Она входит в дом, выпивает пару бокалов красного вина. А Айда от красного другая, нежели от белого. А ром и текила на нее тоже действую по-разному. От красного она эдакий еврей-большевик из Нью-Йорка. Мне обычно нравится ситуация, в которой люди расслаблены, я такой милый, наедине если, но вот та конкретная ситуация, мне кажется, ее не устроила — она же в незнакомый дом приехала с вечеринки, где нажралась неслабо, и я вроде как ее раздражал. Думаю, она решила: „Не уверена насчет этого парня“. Обычно я с таким справляюсь, человек расслабляется, но в тот момент просто не мог, ничего у меня не получалось, так что я подумал, что отвезу-ка обратно на вечеринку».
Избавиться от нее — вот зачем он сел с ней в машину: «Она не в курсе, что я просто собирался посадить ее и уйти».
А потом вдруг что-то сдвинулось — пусть даже поначалу почти незаметно.
«Она, сидя на заднем сидении, сказала пару забавных фраз, — рассказывает Роб. — Так что я подумал, а поеду-ка я тоже. А там такая техно-вечеринка с такими техно-людьми — я на такое ни разу не ходил. Теперь вспоминаю и мне кажется, что это было нечто вроде „Ботаны наносят ответный удар“. И было очень холодно. Парни тамошние не хотели, чтоб я присутствовал. Вообще обычно я как поп-звезда высоко котируюсь, причем и в Америке, где меня никто не знает, или там, где меня все знают, потому что если ты кто-то где-то, то везде будешь комфортно себя чувствовать. Но вот на этот раз так не получилось. Ну просто не приняли меня там с распростертыми объятиями — и все тут. А музыка тоже странная играла — такая сухая, индустриальная, короче, то, что я не люблю. Ни мелодий, ни голоса. Странная. Женщины, кстати, вели себя очень мило, а мужчины — так, как будто я на их территорию зашел, так что они меня не приняли».
Его по умолчанию выбираемый способ справляться с таким неудобством в 2007 оказался не слишком мудрым.
«Итак, — продолжает он. — Я начал жрать разные наркотики и добрался явно до самого зловредного, потому что начал кудахтать, как курица. А там еще был момент в джакузи — Айда ушла, переоделась, пришла в джакузи в бикини а ля Урсула Андресс, и оказалось, что у нее просто сногсшибательная фигура. У меня в голове тут же: так, одежда эта мне никак. А я в трусах просто. То есть я в джакузи с очень горячей голливудской девочкой и вся ситуация совершенно голливудская. Но тут мне стало плохо, я закудахтал, и пришлось, увы, выйти. Я пришел в отличной паре кроссовок Bathing Ape, один оставил там и так и не получил его обратно. А кроссовки эти мои любимые были: закрытый носок, сами белые, полоска оранжевая. А надо было убираться быстро, потому что я уже самого себя напрягал».
А Айда проводила своего кавалера — кудахчущего, в одном ботинке — домой.
«И она меня прям выхаживала, как сиделка, — говорит он. — А я ей ставил мои пластинки. Ну, это она говорит, что я это делал, но я знаю, что было много всякого, что я люблю. А она, в общем, лечила меня и оказалась ровно тем, кто мне был нужен в тот момент — немножко любви. То есть в первую же ночь она увидела меня в моем самом худшем состоянии. И, что любопытно, это ей понравилось».
И следующие три недели они были вместе: «Айда не уходила из моего дома, только на работу ездила. А я принимал таблетки эти, адерол, а ели мы только пирожные, ничего больше. Я хотел похудеть, но хотел есть что-то приятное, так что решил, что все калории уйдут в пирожные. Покупали эклеры в Glen — весь холодильник ими забит был. На завтрак их ели, на обед тоже. Я столько амфетаминов принимал, что мне в общем и есть не нужно было, так что мы ели только пирожные. Месяц».