События меж тем на глазах ускоряли свой ход, приближая день, когда Марку Юнию придется сделать решающий выбор.

«А если тетушка пригласит нас в театр? — Подумала Лиза с робкой надеждой. — Разве мы имеем право отказывать ей? Это противоречит законам гостеприимства… Или она тоже ознакомлена с условиями завещания? Да и что толку от ее приглашения, даже если оно последует? Она ведь может повезти нас совсем не в тот театр, куда рвется моя душа! А если даже случится чудо, и мы окажемся именно в том зале, а Кузминский будет на сцене… Конечно, видеть его — уже счастье! Но ведь мы не сможем переброситься ни словом… И я так и не смогу выяснить главного: помнит ли он меня? Сохранился ли в его душе след нашей встречи? Или он позабыл меня тотчас, как покинул усадьбу Ольховских?»

Она рывком отбросила одеяло, села на постели. Потом снова откинулась на подушку. Что она может выяснить, будучи запертой в четырех стенах? Сегодня, помолившись на ночь, Лиза попросила у Господа смирения и душевных сил, но пока ни того ни другого в себе не чувствовала. Она понимала, нужно молиться и молиться, горячо, истово, и тогда ее просьбы, возможно, будут услышаны. Но сейчас все ее мысли были обращены только к Алексею Кузминскому. И это его она молила: «Появись! Ведь ты же где-то рядом! Совсем рядом… Любимый мой… Самый красивый, самый талантливый… Господи, помоги мне найти его!»

В начале января 46 года Цезарь высадился на африканском побережье, в Гадрумете (ныне Сус). Внезапно разыгравшийся шторм разметал его корабли, и вместе с полководцем на берег сумела высадиться только часть его войска, в основном новобранцы. Суда с легионами, составленными из ветеранов, все еще носило по бурным волнам, когда произошла первая стычка с отрядами Лабиена — блестящего военачальника, бывшего заместителя Цезаря по галльскому походу. Вместе с ним войском республиканцев командовал Петрей. Если бы не случайность — под Лабиеном убило коня, что помешало ему закрепить достигнутый успех, и взлет, и самая жизнь Цезаря, скорее всего, прервались бы в тот день на Руспинской равнине[57].

И вдруг, точно ответ на ее мольбу, в мыслях мелькнула догадка, которая так и обожгла Лизу. Опять вскочив на постели, она прижала руки к щекам и беззвучно рассмеялась. Потом вовсе выбралась из-под одеяла и босиком перебежала к окну. Ночная улица, освещенная тусклыми газовыми фонарями, была пуста, лишь камни мостовой слегка поблескивали, приглашая пуститься по ним в опасное, но желанное путешествие.

После этого удача снова повернулась к нему лицом, точнее сказать, роль удачи взяла на себя его разведка. Соответствующие службы Цезаря догадались использовать старинную вражду между нумидийским царем Юбой — на его конницу и вспомогательные части серьезно рассчитывали сторонники Помпея — и мавританским царем Бокхом, чьи симпатии склонялись, скорее, к Цезарю. Улучив момент, когда Юба отбыл в Утику, где располагались основные силы республиканцев, Бокх учинил набег на его земли. Едва Юба узнал, что мавры грабят его царство, он бросил все и стал выручать своих. Главнокомандующий помпеевской армии Метелл Сципион лишился значительной части своих сил и не решился атаковать Цезаря.

Четыре месяца обе армии не предпринимали никаких активных действий. Очевидно, ученики великого Помпея, хорошо усвоившие его уроки, намеренно тянули время, стараясь взять противника измором. Они рассчитывали, что воины Цезаря — отважные, но не признающие дисциплины, — устанут ждать и поднимут мятеж, как это не раз случалось в прошлом.

Лиза подумала: «Это ведь немыслимо — то, что пришло мне в голову! Настоящее безумие. Но как иначе я смогу увидеть Алексея? И никто ничего не узнает, кроме Николя… Да еще Аленке придется сказать. Ей ведь придется помочь мне!»

Но будить служанку сейчас Лиза не решилась, хотя было необходимо немедленно поделиться с кем-нибудь рискованным замыслом. «Да ведь Николя по соседству! — вспомнилось ей. — Жаль двери нет между нашими комнатами, придется перебегать по коридору… Как бы не ошибиться в темноте!»

Цезарь не мог пойти на такой риск, и в начале апреля собрался дать Метеллу Сципиону, к которому успел вернуться Юба, бой. Он направился к Тапсу — одному из укрепленных городов страны — с явным намерением взять его штурмом. Помпеевским полководцам пришлось двинуться следом.

Она вообразила на миг, как, перепутав двери, оказывается в спальне дядюшки, тормошит его, пугает до смерти одним своим видом. И тихонько прыснула. Андрей Александрович, вернулся домой только к вечеру, он показался Лизе более открытым и приветливым, чем родная тетушка. Казалось, граф Стукалов действительно рад видеть у себя молодых Перфильевых.

4 апреля легионеры Цезаря, опьяненные надеждой на богатую добычу, ринулись в атаку, даже не дождавшись, когда прозвучит сигнал императора. Они смяли противника, в рядах которого началась паника, усугубленная их собственными боевыми слонами, от страха вышедшими из повиновения. Сражение вскоре превратилось в кровавое побоище. Пленных не брали. Подобной жестокости еще не знала римская история, и, когда весть о сокрушительном поражении дошла до Утики, город охватило смятение[58]. Местный сенат сейчас же поставил Катона в известность, что не намерен оказывать Цезарю сопротивление и распахнет перед ним городские ворота. Римлянам лучше подобру-поздорову убраться вон, пока не поздно. Тех. кто не успеет спастись бегством, жители Утики выдадут победителю.

— А-а, вот и они! — воскликнул Андрей Александрович радостно и распахнул им объятия.

Как всегда, внешне невозмутимый, Марк Порций принялся составлять послание Лабиену и Метеллу Сципиону, которым удалось с частью войска вырваться из кровавой мясорубки под Тапсом[59]. Он просил их не вести в Утику оставшиеся в их распоряжении войска. Затем он проследил за отправкой из города римских сенаторов и их семей, после чего вернулся к себе.

Она с радостью обняла дядюшку, а он звонко чмокнул ее в щеку и крякнул от удовольствия:

Только теперь Катон позволил себе сбросить маску холодного спокойствия и дать волю присущей ему нервной раздражительности. Он потребовал, чтобы раб принес ему меч. Несчастный слуга, прекрасно понимая, что задумал хозяин, отказался выполнять приказание, и тогда невозмутимый философ накинулся на него с кулаками, да так энергично, что сломал себе запястье. Получив в конце концов требуемое, он отправился в свою комнату и, не обращая внимания на стенания сына и прочих домочадцев, заперся и погрузился в чтение платоновского «Федона». Наконец в доме все уснули. Катон, сочтя, что достаточно овладел собой, приступил к самоубийству.

— Вы поглядите только, какая красавица! Как зорька ясная…

Убить себя нелегко. Убить себя с помощью меча, что среди римской аристократии считалось наиболее достойным способом ухода из жизни, способен лишь человек не только хладнокровный, но и свободно владеющий обеими руками. Катон же, как мы знаем, повредил себе правую руку. Удара нужной силы у него не получилось: вместо того чтобы проникнуть между ребер и вонзиться в сердце, клинок скользнул мимо и застрял в желудке. Прибежавший на шум сын нашел отца без сознания, лежащим на полу в луже крови. Вызвали врача. Тот определил, что рана не слишком глубока, и взялся ее зашить. Пока делали операцию, Катон пришел в себя. Осыпав ругательствами родных и врача, он содрал повязки и вырвал наложенные швы. Рана, конечно, открылась, кровотечение возобновилось, и вскоре Катон скончался. Когда Цезарь вошел в Утику, того уже не было в живых. Это известие невероятно разозлило победителя. Марк Порций лишил его заслуженного удовольствия — отомстить. Или простить.

Николя дядя назвал «соколом», чем рассмешил Лизу, отметившую про себя, что до «орла» ее братец еще не дорос. С возвращением Андрея Александровича дом Стукаловых точно ожил, и Лиза сразу воспрянула духом. Тем более что дядюшка принялся расспрашивать их о родных местах, что брату с сестрой было очень приятно, о породах лошадей, которых держал отец и которых теперь предстояло продать. Андрей Александрович пообещал, что сам займется этим и найдет настоящего знатока, который даст за лошадей истинную цену. Лиза чувствовала, как ее душа заполняется теплой благодарностью к нему.

Представленное помпеевской пропагандой в нужном свете, самоубийство Катона стало крупным козырем в ее руках. Республика, все последние годы страдавшая нехваткой деятелей крупного масштаба, наконец нашла себе героя — пусть и мертвого. Пока еще робкой оппозиции против Цезаря он мог принести неоценимую помощь.

Но сейчас ей хотелось видеть вовсе не дядюшку. Николя — вот единственный человек, способный понять и поддержать ее. Набросив халат, сунув ноги в домашние туфли, Лиза, не зажигая свечи, осторожно выбралась в длинный коридор. Благо двери в доме Стукаловых не скрипели… Быстро оглядевшись, она перебежала к соседней двери и без стука проникла в комнату.

В мае весть о гибели дяди докатилась и до племянника, все еще сидевшего в Медиолане. Брута она потрясла. Горе, гнев, стыд и растерянность — все эти чувства нахлынули на него одновременно. Ему казалось, что дядя нарочно, из одного патологического упрямства, лишил себя жизни, лишь бы не быть ничем обязанным любовнику сестры. Этот неразумный, эгоистический поступок возмутил Марка. Он не верил в образ Катона Утического, героя-стоика, и, не таясь, говорил об этом с горячностью, о которой впоследствии не раз сожалел. Дядя словно еще раз давал ему понять, что сурово осуждает его союз с Цезарем. Ну почему он с таким упорством противился национальному примирению? Разве мало Риму разъедающей его ненависти? Говорят, стоя над телом Катона, Цезарь изрек:

Николя спал так безмятежно, что ей стало совестно будить его. Но Лиза быстро утешила себя тем, что после их разговора он уснет так же крепко. А вот ей — если она не выскажется — придется мучиться бессонницей до утра.

— Ты завидовал моей славе. Я завидую твоей.

И она решительно потормошила брата:

— Николаша, проснись!

Значит, он был готов его простить. Но Катон не принял от него милости и предпочел эту бессмысленную смерть. Неужели Марк и в самом деле не понимал, почему его дядя выбрал самоубийство? Наверное, понимал. Но если бы он согласился считать поступок Катона актом протеста свободного человека против власти, посягающей на его свободу и гражданское достоинство, ему пришлось бы признать, что Рим уже гнется под игом тирании, а он, Брут, терпит этот гнет. Самоубийство Катона всколыхнуло в его душе все прежние сомнения. Если прав Катон, значит, ошибается Брут. Или прав все-таки он? Может быть, дело все-таки в том, что у Марка Порция был упрямый, ограниченный, мстительный и злобный характер?

Но не только о политике думал в эти дни Брут. С самого дня смерти Бибула он ждал подходящего момента, чтобы объявить Порции о своих чувствах. Он догадывался, что Катон ни за что не даст согласия на брак своей дочери с перебежчиком во вражеский стан, а Порция вряд ли посмеет ослушаться воли отца. Он до последнего надеялся, что Катон пойдет на примирение с Цезарем. И вот теперь...

Он что-то сонно забормотал, застонал, не желая расставаться с объятиями Морфея, но Лиза была настойчива. И вскоре Николя не только окончательно открыл глаза, но и сообразил, кто перед ним.

Как теперь отнесется к нему Порция? И как посмотрит Цезарь на его женитьбу на дочери человека, лишившего его возможности выступить в роли милосердного победителя? Поймет ли он, что Марк и Порция любят друг друга? Даже мертвый, Катон снова вставал между ними...

— Лиза? Что случилось? Почему ты здесь?

Похвальное слово покойному Марку Порцию Катону приходилось сочинять тоже ему. Никакого желания заниматься этим он не испытывал. Что хорошего он может рассказать о дяде, какими светлыми воспоминаниями поделиться? Как он ни старался, он не находил в характере покойного привлекательных черт. Подлинный Марк Катон был отвратительным человеком. И если сейчас он начнет лепить из него героя для подражания потомкам, не добьется ничего, кроме ненависти Цезаря.

— Николя, слушай, что я придумала! Да послушай же ты! — нетерпеливо перебила она брата. — Я должна проникнуть в их театр под видом мужчины!

Но что поделаешь, существует такая вещь, как моральный долг и семейная обязанность, в том числе и перед Порцией. Он представил, каково ей сейчас одной с маленьким Луцием — единственным из троих ее детей, оставшимся в живых после кончины Бибула.

— Что?! — кажется, только сейчас он проснулся по-настоящему.

Брут мучительно искал хоть какой-нибудь окольный путь, который позволил бы ему не нарушить долг, не изображать фальшивых чувств и в то же время не дразнить Цезаря. А что, если попросить написать похвальное слово Цицерона? Подписанное старым консуляром, оно обретет совсем другой вес. Да и кто лучше Цицерона поведает о жизненном и политическом пути Катона, столь тесно пересекавшемся с его собственными путями?!

Присев на край его постели, она терпеливо объяснила:

— Ты дашь мне свою одежду. И надо раздобыть мужской парик и усы, которые клеят себе актеры и шпики. Я попрошу свою Аленку осторожно разузнать, где можно купить такие. Должна же быть какая-нибудь театральная лавка, или что-нибудь в этом роде.

Остается убедить его взяться за это не слишком благодарное дело. Действительно, от опытного взгляда Цицерона не укрылось множество неприятностей, какими грозило ему это щекотливое поручение. Он даже заподозрил Брута в злонамеренности. Однако отмахнуться от этого предложения он не мог — не зря же он столько месяцев обхаживал его и расточал комплименты! Да и республиканская оппозиция не поймет его отказа. Наверняка найдется какой-нибудь умник, который напомнит всем, как на Коркире, когда Цицерон отказался участвовать в дальнейшей войне против Цезаря, только Катон спас его от экстремистов, грозивших ему физической расправой.

— Ты сошла с ума, — спокойно констатировал Николя.

Отделаться каким-нибудь нейтральным сочинением, которое не слишком скомпрометировало бы его в глазах Цезаря, тоже не удастся. Оппозиция немедленно обвинит его в неблагодарности к памяти покойного и назовет трусом. К тому же нет никаких гарантий, что самое спокойное изложение не вызовет гнев Гая Юлия...

— Может быть! — Лиза счастливо рассмеялась. — Но ведь это единственный выход, понимаешь? Иначе мне никак не увидеть его.

Безвыходное положение! В письме к своему постоянному и доверенному корреспонденту Аттику Цицерон сокрушался:

— Все равно это настоящее безумие, — предупредил брат.

Вот задачка, достойная Архимеда! Даже если я буду говорить только о его мудрости и осмотрительности, кое-кто сочтет, что я говорю слишком много».

— Я знаю. Ну, так что с того? Может, я и безумна, зато так счастлива сейчас! Ты даже представить себе не можешь!

Но решение все-таки есть. Надо, чтобы Брут как инициатор всего предприятия разделил с ним его опасность. Если он действительно пользуется при дворе Гая Юлия таким влиянием, как об этом твердят, он сумеет обезоружить гневливого Цезаря. Если же это влияние — выдумка, значит, у Цицерона появится удобный предлог, чтобы рассорить Брута с его покровителем.

Вскочив, она легко закружилась по комнате, и Николя невольно рассмеялся. Сдержанный лунный свет вспыхивал на ее распущенных волосах, ласкал обнажившиеся до локтей руки, которые так и мелькали в воздухе.

И Цицерон дал согласие сочинить речь. Она получилась недлинной, но с первого и до последнего слова автору приходилось буквально передвигаться по лезвию бритвы. Тем не менее тем же летом он ее закончил. В этом сочинении автор гораздо подробнее останавливался на описании счастливого детства своего героя, нежели на его карьере государственного деятеля; заострял внимание на его моральном облике, оставляя в тени качества политика[60]. Но как обтекаемо ни выражался Цицерон, Цезаря его опус все-таки задел за живое. И он опубликовал своего «Анти-Катона», в двух книгах желчно высмеяв апологетику старинных семейных ценностей, рьяным защитником которых выступал Марк Порций. В сочинении Цезаря нашлось место для всех грязных сплетен, бродивших тогда по Риму, так же как для малоизвестных семейных анекдотов, любезно поведанных ему Сервилией[61]. Тем не менее он не рискнул открыто нападать на Цицерона, напротив, направил ему полное любезностей письмо:

— Я ведь смогу даже познакомиться с Алексеем под видом мужчины, понимаешь? Не только смотреть на него из зала… Хотя это само по себе уже счастье! Но если я переоденусь в мужское платье, я ведь смогу подружиться с ним и выяснить…

Одно только чтение твоих сочинений делает меня самого красноречивым!

— Помнит ли он еще Лизу Перфильеву? — закончил брат за нее.

Она бросилась к его постели и ловко опустилась на одеяло:

Вполне умеренная реакция Цезаря лишний раз утвердила Марка в мысли, что он не ошибся в выборе. Очевидно, Гай Юлий искренне стремится ко всеобщему примирению. Брут еще прочнее уверовал в иллюзию, что способен влиять на главу государства. К чему упорствовать в бесплодном противостоянии, если можно помочь Цезарю в обновлении Рима и переустройстве империи? Еще чуть-чуть, и обстановка окончательно упрочится. Тогда и придет пора восстановления традиционной республики с опорой на молодых энергичных политиков, не подверженных застарелой болезни — коррупции.

— Ах, ты все понимаешь, Николя! Какое счастье, что ты у меня есть!

Во власти этих настроений, Брут все-таки взялся за сочинение похвального слова дяде, словно забыв, что этот труд уже проделал по его просьбе Цицерон. В приливе вновь вспыхнувших родственных чувств Марк решил заострить внимание читателя на событии, о котором сотни раз слышал в кругу семьи — на деле Катилины.

Он совершенно упустил из виду, что до сих пор существовала единственная версия заговора Луция Сергия, изложенная Цицероном в его Катилинариях. По этой версии, заслуга раскрытия и ликвидации заговора принадлежала исключительно ему — лучшему консулу республики, его талантам и его гению. Заговорив о том, что и Катон сыграл свою роль в борьбе с Каталиной, Брут нанес Цицерону глубокое оскорбление.

— Но я должен предупредить тебя, — начал он строго, — что это может быть опасно. Юная девушка и такое рискованное приключение… К тому же, если тетя разнюхает, где ты бываешь…

Возмущение охватило Марка Туллия. Мало того что Брут втянул его в опасное дело восхваления умершего Катона, мало того что он посмел после него выступить на ту же тему, словно недовольный его трудом, он еще имеет бесстыдство предлагать собственную трактовку дела Катилины!

Оглянувшись на дверь, Лиза прошептала:

Негодование поведением «его дорогого Брута» он поспешил излить Титу Помпонию Аттику, которому привык жаловаться на своих обидчиков, если не хватало смелости обратиться к ним лично:

Брут отмечает мои заслуги, но из его слов вытекает, что я всего лишь доложил об этом деле. Он не упоминает, что это я раскрыл заговор, что сенат действовал под моим влиянием, что я отдал приказ об аресте еще до голосования... Зато Катона он превозносит до небес! Он, очевидно, думает, что оказывает мне великую честь, называя меня «превосходным консулом». Скажите пожалуйста! Да злейший из моих врагов постыдился бы употребить такое сухое выражение!»

Затем он добавляет, что книга изобилует грубыми ошибками — результат «постыдного невежества» ее автора. Цицерон уже высказывал Бруту подобный упрек после того, как обнаружил в его «Кратком изложении истории Фанния» — труде, в отличие от утраченного Полибия, увидевшем свет, — одну неточно указанную дату. Строго говоря, никакой вины за эту ошибку Брут и не нес, поскольку заимствовал дату у другого историка, предварительно заручившись подтверждением Аттика, что ей можно верить. Но разве это волновало Цицерона, в котором пылала авторская ревность? Она заставляла его обвинять конкурентов в научной недобросовестности, выставляя их жалкими любителями, не способными даже грамотно работать с источниками.

— Она тоже показалась тебе похожей на собаку-ищейку?

Аттик пересказал Бруту замечания Цицерона, а от себя добавил, что Марк так огорчил его друга, что тот, вероятно, больше никогда не напишет ни строчки.

— Мне кажется, тетушка не слишком довольна тем, что мы у нее поселились, — признался Николя. — Такова была предсмертная воля нашего папа, и тетя ее выполняет, но сразу заметно, делает она это против собственного желания.

— Может, она привыкнет к нам, — неуверенно предположила Лиза.

Это, конечно, было преувеличение, причем выдержанное в чисто цицероновской стилистике. Брута услышанное больше позабавило, чем расстроило, и с пафосом, достойным предмета обсуждения, он написал в ответ, что умоляет Марка Туллия не прекращать писательского труда и одарить сограждан «новыми шедеврами».

— Ты думаешь?

Цицерон любую, даже самую грубую лесть, всегда принимавший за чистую монету, вполне этим удовлетворился. По сути дела, он вовсе не стремился к ссоре с Брутом, особенно теперь. Забыв — или притворившись, что забыл, — нанесенную обиду, он начал новый труд, который, нимало не смущаясь, посвятил Марку Юнию. В сочинении, озаглавленном «Оратор», речь шла о Демосфене и его знаменитой речи «О короне» — политическом манифесте, направленном против вмешательства Филиппа Македонского в жизнь Афинской республики. Цицерон знал, с каким огромным уважением относился Брут к греческому оратору, считая его одним из своих духовных учителей. Он обратился к примеру Демосфена с далеким стратегическим прицелом — вырвать Марка Юния из лагеря Цезаря.

— Нет, — созналась она. — На самом деле я думаю, что тетушка сделает все, чтобы мы убрались из ее дома.

Вскоре после этого их переписка прекратилась. Причина этого была проста: в марте 45 года срок полномочий Брута на посту пропретора Медиолана истек, и он вернулся в Рим.

Николя пристально посмотрел на нее:

Вероятно, первое, что бросилось ему в глаза по возвращении домой — внешне спокойная обстановка, царившая в Городе. Действительно, главные исторические события в те дни разыгрывались в Испании, где Цезарь добивал остатки помпеевской армии. И если весной предыдущего года кое-кто еще сомневался в его окончательной победе, сегодня иллюзий не осталось ни у кого. Отныне правила политической игры задавал один человек — Юлий Цезарь. Теперь диктатор мог позволить себе и великодушие. Минувшей осенью Цицерон набрался смелости и выступил в сенате с речью в защиту Марка Клавдия Марцелла, призвав победителя простить побежденного и не лишать Рим его великого гражданина. Цезарь счел благоразумным пойти навстречу общественному мнению и разрешил изгнаннику вернуться в Рим, на сей раз не требуя от него формального согласия примкнуть к его партии.

— Но чтобы она почувствовала себя вправе нарушить завещание нашего батюшки, необходимо, чтобы мы первые нарушили его условия. Что ты как раз и собираешься сделать!

Но Марцелл не слишком торопился воспользоваться оказанной ему милостью. Лишь в мае он наконец решился покинуть свое уединенное жилище в Митиленах и сел на корабль, плывущий в Италию. В Городе его приезда ждали с нетерпением.

— Николя, но ведь никто не узнает, что Андрей Зыков — это я.

Увы, до Рима он так и не добрался. Во время стоянки в Пирее один из спутников и «друзей» Марцелла — некто Публий Магий Цилон, по всей вероятности, вследствие внезапного помутнения рассудка набросился на него с ножом и нанес ему смертельную рану, после чего покончил с собой. Официальное расследование установило, что убийца действовал в припадке безумия, спровоцированном бурной ссорой с Марцеллом[62].

— Андрей Зыков? Так ты уже имя ему придумала? Лиза, ты пугаешь меня…

Цицерон немедленно прокомментировал это трагическое происшествие по-своему:

— Пусть его зовут, как дядюшку графа, — не слушая брата, задумчиво произнесла она. — Он — хороший человек, не притворный. Настоящий!

— Не слишком доверяйте Цезарю. Если он прощает с такой легкостью, значит, его месть просто обретает другие формы...

— Мне он тоже понравился, — заметил Николя. — Но мы ведь не о нем сейчас говорим! Лиза, подумай хорошенько — чем ты рискуешь! Мы оба рискуем.

Она поспешно заверила:

Марк не собирался прислушиваться к заполнившим Форум слухам о том, что Публия Магия подослал к Марцеллу Цезарь. Римские сплетники всегда все знали. Если бы их спросили, зачем агенту, успешно выполнившему задание, убивать себя, они сейчас же с самым невозмутимым видом объяснили бы глупцу, что Цилин вовсе не убивал себя, но его в свою очередь «убрали».

— Только не ты! Даже если я попадусь, то скажу, что без спросу взяла твою одежду. И что ты ничегошеньки не знал. Разве так не могло быть?

Нет, не мог Цезарь отдать приказ об убийстве Марцелла. Какую опасность представлял для него удалившийся от мира философ? Не пожелай диктатор его возвращения в Рим, он так и остался бы на Лесбосе, в своем добровольном заточении. И сколько их еще, таких же изгнанников, которые тоскуют вдали от Города и тщетно ждут, когда их более удачливые друзья вымолят для них прощение! Но разве за это убивают?

— А что будет с тобой? Это ведь позор, Лиза! Об этом немедленно узнают в свете, уж Аглая Васильевна постарается. И тогда тебе ни за что не сделать хорошей партии. Достойной тебя.

Значит, за смертью Марцелла не стояло никаких политических махинаций, а Цезарь не имеет ничего общего с тем монстром лицемерия, каким кое-кто пытается его выставить.

Но, может быть, за этими рассуждениями Брута крылся самый обыкновенный расчет? Вряд ли. Он никогда не соглашался с чужими оценками, если они шли вразрез с его нравственными убеждениями.

— Ах, о чем ты говоришь! — воскликнула Лиза раздраженно и, вскочив, принялась расхаживать по комнате. — О каком еще замужестве, когда в целом свете для меня существует только один мужчина! И его зовут Алексей Кузминский, ты же знаешь. Я бредила им целый год, и ради него я готова на все, Николя! Позор так позор! Нищета так нищета…

— Да ты ведь никогда не жила в нищете, — заметил брат.

Он, конечно, видел, какое возмущение вызвали в Риме роскошные подарки, преподнесенные Гаем Юлием Сервилии. Но ведь он всегда делал ей подарки, даже в те времена, когда не располагал для этого широкими возможностями. Марк знал, что мать хранит в своем ларце огромную жемчужину, купленную у торговца камеями за шесть миллионов сестерциев. Чтобы расплатиться за это сокровище, Цезарь 15 лет назад буквально ограбил покоренных галлов... Теперь вот он отдал Сервилии все богатства Понтия Аквилы, но этот подарок, понимал Марк, будет прощальным. В свои 55 лет его мать уже не соперница двадцатилетней Клеопатре. Случилось именно то, что Сервилия считала невозможным: Гай Юлий встретил женщину, в которой молодость и очарование красоты сочетались с острым политическим умом. Да кроме того у египетской обольстительницы есть этот маленький Птолемей, о котором в Риме ходит столько разговоров...

Разрыв столь продолжительной дружбы требует компенсации.

— Я что угодно выдержу, если только мой Алексей будет рядом. Вот увидишь! А что за радость мне будет от сытой и благополучной жизни, в которой не найдется места любви? И не будет никакого смысла… В пору в петлю лезть от такой радости!

Назначение Лепида — мужа Юнии Старшей — на завидную должность начальника конницы заметно усилило позиции рода Юниев и вызвало в Риме новую волну злословия. Но Брут не видел в возвышении Лепида ничего особенного. Конечно, Лепид — далеко не гений, но зато он с первых дней гражданской войны примкнул (по совету теши) к Цезарю и служил ему с преданностью пса. Разве такая верность не заслуживает благодарности?

Николя фыркнул:

— Ну, уж — в петлю! Ты скажешь… Я ведь обхожусь без таких страстей.

Ходят слухи, что в будущем году и ему, Бруту, достанется пост городского претора. В глубине души он считал, что вполне его достоин, хотя, если говорить откровенно, все это мало его волновало. В своем «Трактате о добродетели» он под влиянием греческих мыслителей и бесед с несчастным Марцеллом написал, что добродетельный человек, то есть мудрец, равнодушен к почетной карьере и не придает никакого значения материальным, политическим и общественным успехам. Кое-кто из знакомых с насмешкой возражал на это, что для философа, презирающего мирские ценности, сам Брут что-то уж слишком ловко строит собственную карьеру, не боясь скомпрометировать себя в глазах окружающих. Ничего, скоро он докажет им всем, что Брут никогда не говорит и не пишет ничего, что не одобрял бы всем сердцем. И богатство, и блестящее будущее, и лакомую должность городского претора — все это он готов немедленно отдать за единственное в мире благо, которое ценит в тысячи раз больше, — любовь Порции.

— Потому что твое сердце еще не проснулось, — мягко сказала она и снова присев рядом, погладила руку брата. — А когда ты вот так же полюбишь кого-то… До того, что свет без него чернеть начнет, тогда ты сможешь до конца понять меня.

При встрече с Порцией он предложил ей стать его женой. И она без колебаний ответила согласием.

— Я и сейчас стараюсь понять… Только мне страшно за тебя, Лизонька, — Николя сжал ее горячую, узкую руку.

Для бывшего помпеевского офицера, прощенного Цезарем, для человека, вся дальнейшая карьера которого целиком и полностью зависела от каприза всемогущего диктатора, женитьба на дочери Катона и вдове Бибула означала политическое самоубийство. Именно это и высказала взбешенная Сервилия сыну, когда он сообщил ей, что разводится с Клавдией Пульхрой и женится на Порции. Судьба Клавдии Сервилию нисколько не занимала. Мало того, теперь, после поражения Помпея, когда Клавдии утратили былое влияние, она бы только одобрила расторжение этого брака. При условии, разумеется, что Марк поведет себя как трезвомыслящий человек и выберет себе в жены какую-нибудь богатую наследницу, которая принесет ему состояние, или дочку одного из твердых и убежденных сторонников Цезаря.

— А мне не страшно! — отозвалась она весело. — Ну может, самую капельку. Зато, Николаша, это ведь будет самое настоящее приключение! Как во французском романе… Помнишь, сколько мы их перечитали?

Но не Порцию же!

Он проворчал:

Сервилия никогда не любила свою племянницу. В воспитании, полученном Порцией, ей всегда чудилось осуждение тех принципов, которые она сама всегда внушала своим трем дочерям. Своей суровой добродетелью Порция словно безмолвно укоряла склонных к кокетству и супружеской неверности сестер Марка. К тому же Порция умна, а значит, муж, обожествляющий ее, неизбежно подпадет под ее влияние. Тогда Сервилия утратит последнюю возможность хоть как-то воздействовать на сына.

— Похоже слишком много. Теперь я начинаю думать, что папа был прав, когда проявлял недовольство по этому поводу.

Он что, ослеп? Зачем ему эта старуха, которой перевалило за тридцать? Она и ребенка-то ему родить не сумеет, зато приведет к нему в дом сына этого идиота Бибула! А у него достанет ума усыновить мальчишку, которому разорившийся к концу жизни отец не оставил почти ничего!

— Глупости! — отрезала Лиза. — Что мы с тобой узнали бы о любви без этих романов? Ну, еще и без романов господина Тургенева…

Сервилия кричала, угрожала, рыдала. Пыталась шантажировать Марка. Она не желает этой женитьбы и не допустит ее.

Николя усмехнулся:

Но разве существовали на свете угрозы, способные поколебать решимость 39-летнего без памяти влюбленного мужчины, перед которым наконец замаячила надежда жениться на женщине, обожаемой с юности? Сервилия могла сколько угодно плакать и негодовать, она понимала: сын не отступится от своего. Ну почему, о боги, его железная воля проявляется только тогда, когда речь идет о совершении какого-нибудь глупого безрассудства?

— Помню, помню, как тебе польстило, что одну из его героинь тоже зовут Лизой!

Разговор сына с матерью вылился в бурную ссору. Марк знал, что таких ссор будет еще много, а он их не хотел. Он мучился и страдал, вынужденный отстаивать свою правоту перед Сервилией, которую не только горячо любил, но и уважал. Верно говорят, что победить женщину можно только одним способом — бежать от нее подальше. И, руководствуясь этой житейской мудростью, изобретенной мужчинами, в начале лета 45 года Марк спешно покинул Рим и двинулся в Кумы, откуда вскоре перебрался в Тускул.

— Но мы с ней не очень-то похожи, — заметила Лиза.

Он давал Сервилии время успокоиться, а себе... Наверное, время забыть, что, в сущности, он не очень порядочно повел себя с Клавдией.

— Все-таки Тургенев не с тебя ее писал! Но у тебя есть все шансы сделаться героиней романа, если ты на самом деле осуществишь все, что задумала.

Она махнула рукой и зевнула:

Упрекал ли он себя в этом? Пытался, но это плохо у него получалось. Он ведь и согласился на этот брак только ради того, чтобы его оставили в покое. Он совершил ошибку, но понял это слишком поздно. Никогда он не любил Клавдию, да впрочем, никогда и не говорил, что любит ее. Они прожили вместе совсем немного, меньше двух лет. Клавдия просто разделила судьбу многих римских матрон, чьи мужья редко бывали дома, вечно занятые военной или административной службой в разных частях огромной империи. Конечно, Брут предоставил жене полную свободу, но, к сожалению, Клавдия ею ни разу не воспользовалась. Неизвестно, что было тому причиной — ее несокрушимая добродетель, отсутствие женской привлекательности или недостаток воображения. За все эти годы она не дала ни малейшего повода усомниться в ее верности супружескому долгу. И, ясное дело, теперь все в один голос жалели ее и так же дружно осуждали Марка.

— Да ну их, эти романы… Мне ведь только Алексей нужен, а не какая-то там слава. Пойду-ка я спать, Николаша… Завтра мне необходима свежая голова, чтобы все хорошенько обмозговать.

Бруту все это не нравилось. Он всегда страдал, если чувствовал, что поступил несправедливо, не по совести. Теперь Город с благородным негодованием будет твердить, что он развелся с Клавдией без всякой на то причины. А смертельная скука, которая охватывает его всякий раз, стоит им оказаться лицом к лицу, — не причина? А ее пустые речи, от которых отчаяние берет, — не причина? А отсутствие любви, дружбы, нежности, доверия — не причина?

— А своей Аленке ты доверяешь? — Спросил брат напоследок. — Она тебя не выдаст?

В стародавние времена в Риме всеобщим почетом пользовались мужья, всю жизнь прожившие с одной женой, и жены, никогда не имевшие второго мужа. Но ведь единственной женой Брута всегда была и остается Порция! Он женился бы на ней еще 18 лет назад, если бы Катон и Сервилия не встали у них на пути, один — сделав несчастной свою дочь, другая — разбив мечты своего сына. Разве это преступление — вернуться к тому, что завещано судьбой, соединиться с родственной душой, обрести свою вторую, вечную, половину, о которой говорил еще Платон? Разве это преступление — любить?

— Ни за что! — уверенно отозвалась Лиза. — Она уже столько лет у меня. Мы с ней, как подружки. Ну, если можно назвать служанку подружкой…

Но Рим злословит, и Сервилия злится, и Цезарь будет негодовать. Пусть их. Влюбленному Бруту нет до них никакого дела. Для него во всем мире существует лишь она одна — Порция.

Сестра ушла к себе, а Николя еще долго лежал без сна, глядя на высокий, скрытый тьмой потолок. Фантазии сестры взбудоражили его и заставили устыдиться: почему это не ему приходят в голову подобные безумства, а Лизе, которой сам Бог велел быть скромной и застенчивой? Почему его самого никогда не тянуло выкинуть подобную штуку, переодеться в кого-нибудь, устроить какую-нибудь мистификацию? Или хотя бы влюбиться до безумия, как это случилось с сестрой… Иногда в присутствии младшей из сестер Ольховских — Ольги — сердце Николя взволнованно сбивалось с ритма, но, покинув их усадьбу, он тотчас забывал о существовании девушки. Никаких бессонниц и стихов, никаких безумств…

Николя хорошо жилось на этом свете, его счастливый нрав позволял ему наслаждаться всем окружающим. Все интересовало его, во всем он умел находить нечто привлекательное и забавное.

Конечно, он не собирался нарочно дразнить гусей. Время от времени из Тускула в Рим летели его письма Цицерону и Аттику. Он просил сообщать, что говорят в городе о его скорой женитьбе. И корреспонденты спешили его успокоить. Когда улеглись волнения, вызванные его неожиданным поступком, скандал понемногу сошел на нет. Слишком много случилось других событий, вытеснивших сплетни о личной жизни Брута. Цезарь одержал окончательную победу в Испании и двигался к Риму, который готовился встретить его триумфом. Погиб Гней Помпей — старший сын Помпея, предательски выданный укрывшим его человеком и немедленно казненный. В Городе ожидали приезда царицы Клеопатры. Скромное бракосочетание Марка и Порции теряло на этом фоне свою остроту. Осенью, когда они, уже вместе, вернутся в Рим, никто и не вспомнит о вызванном ими мимолетном скандале.

«Мы — близнецы, а какие разные, — подумал он с огорчением, но тут же улыбнулся в темноту. — Это и хорошо! Какая скука была бы, если б мы еще и в душе были так же схожи, как с лица… Только тетенька ошиблась насчет Лизиной души. В ней совсем даже не потемки, а огонь бушует! Ничего, я буду рядом, уж прослежу, чтобы не спалило ее совсем это пламя…»

Совершенно успокоенный, в августе 45 года Марк Брут женился на своей кузине.

И, повернувшись на правый бок, Николя уснул так крепко, что его еле добудились к полудню.

* * *

Весь следующий день Аглая Васильевна посвятила тому, чтобы представить племянников в лучших домах Петербурга. Вопреки предположениям Лизы, не только сама тетушка, но и многие из ее светских приятельниц уже были наслышаны о странном завещании Александра Васильевича Перфильева. Относительно его детей ходили пересуды, рождались домыслы, в которых Лиза и Николя представлялись испорченными до мозга костей, взбалмошными юнцами, готовыми спустить все деньги на развлечения. Почему в таком случае под запрет попало только посещение театров, этого никто объяснить не пытался. Возможно, возникавшие пересуды предписывали юным Перфильевым полный отказ от какой бы то ни было публичной жизни.

Вполне естественно, что после того, как создался подобный образ, встречали брата с сестрой настороженно, даже с некоторой опаской. В первом же доме — графини Подъяблонской — Лиза почувствовала, что от нее ждут какой-то выходки и готовы ужаснуться ее экстравагантности.

«Неужели они думают, что я вскочу на стол и начну раздеваться у всех на глазах?» — Она пыталась посмеяться над глупостью всех этих важных дам, но было совсем не до смеха. И поскольку Лиза не представляла, каким образом ей завоевать расположение петербургского света, она решила просто быть самой собой. А Николя, похоже, и вовсе не переживал по этому поводу. Ему все было любопытно, и он исподтишка оглядывал комнаты, которые они посещали.

Аглая Васильевна натянуто улыбалась, представляя племянников, всем своим видом демонстрируя полную непричастность к тому, что вырастил из детей ее покойной брат. Но Лиза отвечала на язвительные вопросы так спокойно и на таком хорошем французском, что настороженность в глазах хозяев сменялась удивлением, которое постепенно перерастало в одобрение. Наряд на ней был скромный, но все детали туалета были тщательно и со вкусом подобраны, даром что выросла Лиза в провинции. И держалась она с простотой и достоинством, которые невольно располагали к себе. Свет нашел, что Лиза Перфильева неглупа и умеет себя вести.

V. Брут, ты уснул!

А Николя, который так мило улыбался и был по-юношески хорош собой, дамами всех возрастов был признан просто очаровательным. Их забавляло, до чего брат с сестрой похожи друг на друга, но при этом каждый уже вполне соответствует своему полу.

— А они недурны — эти молодые Перфильевы, — заметила Татьяна Ивановна Подъяблонская, ничуть не стесняясь их присутствия. — Сдается мне, Аглая Васильевна, что покойный братец твой был большим чудаком. Что за нелепый запрет, в самом деле, — в театры не ходить! Уж сразу отправил бы родных деток в монастырь, да и все дела.

Аглая Васильевна произнесла с намеком:

Брут, ты уснул: встань, на себя взгляни! Иль Рим... Говори, рази, спасай! Брут, ты уснул — восстань! Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт II, сцена I
— У него были на то причины. Уж вам-то, Татьяна Ивановна, известна эта старая история!

Мучился ли Брут дурными предчувствиями? В разгар лета 45 года[63] ему выпала неделя счастья — единственная за всю жизнь и слишком короткая. Но даже эту благословенную передышку омрачили семейные раздоры.

— А им известна? — прогудела графиня.

За несколько дней до свадьбы сына в Тускуле (ныне Фраскати) появилась Сервилия, сопровождаемая Тертуллой. Мать еще не потеряла надежды удержать сына от безрассудной женитьбы. С упрямством, унаследованным от отца, Марк стоял на своем. Тогда Сервилия бросилась в атаку на Порцию, но неожиданно для себя и здесь столкнулась с твердым сопротивлением. Под внешней мягкостью, под кажущейся холодностью, под невозмутимостью утонченной патрицианки26 Порция таила бурное пламя слишком долго сдерживаемой страсти. Когтями и зубами она дралась за своего Брута, за их общее право на любовь.

— Я думаю, моим племянникам пока ни к чему вникать во все подробности, — туманно отозвалась тетушка.

Убедившись, что ей не одолеть решимости влюбленных, которые несмотря на далеко не юношеский возраст вели себя как пятнадцатилетние подростки, Сервилия смирилась. В Риме и так уже недопустимо много болтали о ее враждебном отношении к новому браку сына. Не хватало еще, чтобы в осведомленных кругах пошли разговоры, будто она боится гнева Цезаря. Сервилия слишком хорошо разбиралась в политике, чтобы позволить себе стать причиной ненужных осложнений для карьеры сына. Она давно расставила по местам все необходимые пешки и знала, что ей нечего сверх меры опасаться недовольства Цезаря. Род Юниев опирался на многочисленных и могущественных союзников, от которых диктатору так просто не отмахнуться.

«О чем это они? — подумала Лиза с тревогой. — Мы чего-то не знаем о батюшке? Вполне возможно, он всегда был скрытен, и, в отличие от многих, неохотно пускался в воспоминания… Удастся ли вытянуть что-либо из тети? Надо подослать к ней Николя — к нему она более благосклонна. Он вообще нравится женщинам».

Она покосилась на живое, разрумянившееся от волнения лицо брата, и чуть опустила голову, пытаясь скрыть улыбку. Ее забавляло, что Николя воспринимают как молодого мужчину, ведь совсем недавно она колотила его подушкой за то, что он ночью привязал ее длинные волосы к изголовью кровати. Она подумала с нежностью: «Для меня он навсегда останется мальчишкой. А вот другие женщины уже посматривают на него с определенным интересом… Как бы у него голова не закружилась от пьянящих взоров!»

Боялась она совсем другого. Ее пугала новая невестка. Долгие годы Сервилии удавалось не допустить, чтобы она перешла дорогу Марку, и вот теперь Порция, в зрелости еще более опасная, чем была в юности, торжествует победу.

— Бывайте у меня, — приказала им графиня Подъяблонская, когда они стали откланиваться. — Мои дочки сейчас в Ницце, а как вернуться — милости прошу! Я вас познакомлю. С ними вам все веселее будет, чем со старой перечницей!

Очень скоро обстановка в доме пропиталась взаимной ненавистью обеих женщин. Тертулла подсознательно держала сторону матери, хотя, откровенно говоря, ее гораздо больше занимали собственные любовные дела, нежели семейная жизнь брата. В настоящее время ее волновала одна проблема: как бы невзначай не столкнуться где-нибудь с Публием Корнелием Долабеллой. Ее явное стремление избегать первого римского красавца уже вызвало в городе немало кривотолков. Первым заподозрил неладное Цицерон, охотно делившийся со своими корреспондентами соображениями о том, является ли его бывший зять любовником жены Кассия, был ли он таковым в прошлом или только мечтает об этой роли[64].

Марк и Порция несколько раз ужинали у Цицерона. Старый консуляр умел принять гостей и развлечь их восхитительной беседой. Хозяин, все еще считавший себя лидером республиканской партии, осыпал молодоженов пожеланиями счастья, надеясь, что они уловят скрытый в его словах глубокий подтекст. Чувство, связавшее Брута с дочерью Катона, вообще не занимало его мысли — он придавал их союзу исключительно символическое значение. Сын основателя Республики берет в жены дочь героя Утики — какой великолепный образ!

Лиза без труда догадалась, что приглашение это в первую очередь относилось к брату, которого графиня задумала коротко свести с одной из своих дочерей. Все-таки он считался богатым наследником, и для него отцовские условия завещания не были так невыносимы: Николя и прежде не был заядлым театралом. Отец наказал его за компанию и чтобы не навлекать пустых подозрении света на дочь, которая могла к тому времени уже и забыть о существовании Алексея Кузминского.

«Я никогда не забуду его, — тоскливо прозвучало в душе Лизы. — Ах, если бы кто-нибудь хотя бы заговорил о нем! Рассказал бы, как обстоят дела в театре, что он играет сейчас… Мне так важно знать о нем любые мелочи! Из них я смогла бы соткать целое полотно жизни. Его жизни. Моей жизни. Нашей…»

Марк делал вид, что не замечает намеков, а Порция, как и подобает женщине, вообще предпочитала слушать, а не говорить. После их ухода Цицерон погружался в размышления. Действительно ли эта парочка настолько поглощена своей любовью, что напрочь забыла о всякой политике, или они умело ломали тут перед ним комедию? Ничего, он найдет способ заставить их оценивать события с правильной точки зрения, иными словами, с его собственной.

От одной только мысли, что жизнь у них может быть общей, у Лизы бешено заколотилось сердце. Пусть это никогда не сбудется, но ведь она может хотя бы помечтать о том, как Алексей сжимает ее похолодевшие от волнения руки, согревает их своим теплом и произносит те слова, которые столько раз говорил со сцены. Но тогда они звучали иначе — для всех, теперь же они адресованы ей одной. И никто не слышит их, кроме нее, потому что они одни в полутемной комнате незнакомого дома. Его дыхание касается ее лица, она пьет его запах, ловит его губами. Он наклоняется все ближе, и вот уже шепчущие губы чуть трогают ее волосы, щеки, отчего Лиза вся замирает, проживая незнакомые, пронзительные ощущения. И нарастающая внутри нее волна желания заставляет все ее тело податься к нему, прижаться, вбирая его тепло. И губы их соприкасаются сперва робко, потом страсть прорывается наружу, заставляя их обоих застонать.

Пристальное внимание Цицерона с его задними мыслями, язвительность Сервилии, всегда готовой отпустить колкость, — окружающая атмосфера не слишком располагала Марка и Порцию к тому, чтобы безмятежно радоваться своему счастью. Иногда Марк, весь во власти какой-то тревоги, запирался у себя в комнате, уверяя, что ему нужно поработать над книгой, и засиживался так допоздна. Порция чувствовала — любимого что-то беспокоит, и огорчалась, что не может окружить его покоем. О его любви она знала всегда, даже в ту пору, когда была замужем за Бибулом, а Марк был мужем Клавдии. Но теперь ей стало казаться, что в этой любви чего-то не хватает. Неужели и Марк, подобно Бибулу, видит в ней всего лишь хорошенькую женщину, способную скрасить жизнь, как украшают жилище красивые вещи и цветы? Неужели ее готовность делить с ним стол и постель — это все, чего он от нее ждет? Но ведь все это он мог бы получить и от преданной рабыни! Разве ради этого она стала женой Брута?

Порция задумчиво вглядывалась в черты дорогого лица и в принужденной улыбке мужа читала нежелание отвечать на вопросы, которые она не смела задать вслух. Не часто бывает, чтобы люди, столь искренне привязанные друг к другу, до такой степени не понимали один другого, как это происходило с Марком и Порцией в первые дни их короткого супружества.

Она представляла все это, забившись в угол кареты, которая везла их в очередной известный дом Петербурга. И не слушала того, о чем весело болтает Николя с тетушкой. Ей племянник тоже явно понравился больше, чем Лиза, которая показалась себе на уме. Не зная предыстории, Аглая Васильевна сразу догадалась, кого из своих отпрысков пытался предостеречь брат от необдуманного шага. И мнение о Лизе у нее сразу сложилось, как о девушке глубоко порочной и скрытной. Хотя она вынуждена была признать, что племянница умеет вести себя в обществе, и краснеть за нее не приходится.

Тетушка вынудила их нанести еще несколько визитов, и осталась довольна тем, как прошел день. Последним в списке на сегодня оказался дом княгини Донской, и лишь потому, что вдовая Мария Николаевна поднималась с постели ближе к обеду, а молодой князь и того позже. И весь Петербург знал, что не следует беспокоить их раньше этого времени.

Да и что бы он ей ответил? Он ни на минуту не забывал, что женился на дочери Катона. В отличие от него самого Порция продолжала питать к памяти отца слепое и болезненное восхищение. И Брут ужасно, смертельно боялся ее разочаровать, оказаться в ее глазах недостойным высоких моральных принципов, которые она исповедовала. Он привык, что над ним с детства довлеет долг соответствия идеалу. Он жил под гнетом необходимости постоянно что-то кому-то доказывать. Сначала — что он сын своего отца, затем — что он племянник Катона, сын Сервилии, зять Клавдия, любимец Цезаря. Неужели ему снова предстоит играть роль — на сей раз мужа Порции, до безумия влюбленного в свою жену? Когда же наконец он получит право быть просто Марком Юнием, право быть собой?

Когда они ступили на порог огромного дома Донских, Лизу охватило ощущение, что они попали в ледяной дворец. Все вокруг: и колонны, и обивка мебели, и обрамление камина, и люстры — было белоснежным и сверкало, словно кристалл. Лиза тотчас затосковала по родной усадьбе с ее буйством красок и зеленым лугам, покрытым пестрыми цветочными лоскутками. Но пришлось взять себя в руки и мило улыбнуться Марии Николаевне, оказавшейся, вопреки ожиданиям, яркой брюнеткой, совсем еще не старой и очень живой.

Брут не смел признаться Порции, что книга, над которой он корпел по вечерам, была им задумана как гарантия их будущего счастья. Он надеялся завершить ее к возвращению Цезаря из Испании и отвести тем самым от себя и жены гнев диктатора. Книга посвящалась делу Марцелла и называлась «Защита Цезаря».

— Да они у тебя прелесть! — с ходу заявила она Стукаловой, и принялась по-свойски тормошить брата с сестрой. — Смотри, какой у них здоровый румянец! Никакими средствами такой не сделаешь. Вот что значит растить детей на природе, а не в Петербурге, где никакого воздуха. Одна сплошная сырость… Мы с Петенькой подумывали провести зиму на юге Франции, но теперь, — княгиня пристально поглядела на Лизу, — может быть, и останемся… Кстати, я вас сейчас познакомлю со своим сыном.

Разумеется, Марк ни на минуту не допускал, что убийство бывшего консула произошло в результате заговора, за веревочки которого якобы дергал Гай Юлий. Предлагая вниманию публики это сочинение, он просто излагал свое искреннее мнение. Вместе с тем он не мог не понимать, что, высказывая его, объективно выступает в поддержку партии диктатора. Не будет ли его позиция истолкована как проявление трусости? Размышляя над причинами, заставившими его перейти после Фарсала в лагерь Цезаря, и сопоставляя их с тем, что он считал принципиальными убеждениями Порции, он приходил к мысли, что его жене они наверняка не покажутся весомыми. Со своей стороны Порция, мечтавшая об одном — забыть несчастья минувших лет и насладиться наконец простым человеческим счастьем, не смела сказать Бруту, что понимает его, что все ему прощает и будет только рада, если он сумеет защитить их обоих от новых опасностей. Брут полагал, что взял в жены героиню трагедии; Порция думала, что вышла замуж за последнего римлянина, достойного этого высокого звания. Каждый из них боялся оказаться не на высоте, и оба они во власти взаимного заблуждения продолжали молчать.

Про себя Брут давно решил, что есть границы, которых он не нарушит никогда. Он дал себе клятву, что будет с Цезарем до тех пор, пока тот не сломит барьер, отделяющий власть диктатора от тирании. И он свято верил, что Цезарь не намерен сокрушать этот барьер. Разве вера в лучшее — преступление?

Первая мысль, мелькнувшая у Лизы, когда она увидела Петра Владимировича Донского, сына княгини, была: «Чем он болен?» Нездоровый цвет лица, впалая грудь и тихий голос наводили на мысль о чахотке. Но Лиза до сих пор не встречала чахоточных больных, знала об этой болезни только по романам, и не была уверена, что это именно тот случай.

В иды секстилия[65] почта принесла письмо от Цезаря. Он подавил остатки сопротивления помпеевцев в Испании. Спастись удалось лишь Сексту Помпею с горсткой сподвижников — ничтожной и больше не представлявшей собой никакой опасности. Короткими переходами Гай Юлий двигался к Италии. В Нарбоне он рассчитывал сделать остановку и просил Брута прибыть в этот город для встречи с ним. Официальным предлогом послужило желание Цезаря высказать Бруту благодарность за труды по управлению Цизальпинской Галлией.

— Счастлив, — сказал Петр коротко, прижавшись губами к ее руке.

Вызывать к себе наместника в такую даль, чтобы похвалить его за хорошую работу? И это при том, что самое позднее через три месяца диктатор сам будет в Риме? Впрочем, от Цезаря можно было ждать чего угодно. Он сам жил в бешеном ритме и требовал от подчиненных постоянно совершать чудеса умственного напряжения и физической выносливости. Не один Брут удостоился срочного вызова в Нарбон. Аналогичный приказ получили Гай Требоний и Марк Антоний.

Лизе захотелось немедленно вымыть руки с мылом, чтобы, не дай Бог, не заразиться от него. Но сделать это прямо сейчас было невозможно, поэтому ей пришлось ограничиться зарубкой в памяти: как только вернемся домой — немедленно! Она улыбнулась молодому князю, но больше с сочувствием, чем с приязнью. Его волосы были так же темны, как у матери, но лишены ее здорового блеска. И вообще все в нем казалось тусклым и мертвым.

Нельзя сказать, чтоб последнее обстоятельство успокоило Брута. Требоний, бывший легат Цезаря, не сумел с должным блеском исполнить порученную ему миссию и с тех пор пребывал в опале. С Марком Антонием дело обстояло еще хуже.

Усевшись в кресло у окна, Петр Владимирович весь ушел в свои мысли, которых никто из них так и не узнал. Казалось, гости его нисколько не заинтересовали, Лиза даже не была уверена, что при следующей встрече князь Донской узнает их. В разговоре он почти не участвовал, лишь изредка отпускал язвительные замечания по поводу каких-либо слов матери. Княгиня смотрела на него с обожанием, и, казалось, готова была стерпеть что угодно.

В отсутствие Цезаря именно он оставался править Римом и Италией и успел наломать здесь немало дров, частично из-за того, что постоянно ссорился с Долабеллой, которого люто ненавидел. Затем его угораздило влюбиться в Фульвию, вдову Публия Клодия, женщину редкой красоты и ума, известную, увы, беспутным поведением, и жениться на ней.

— Блестящая партия для тебя, — заметила Аглая Васильевна, когда они снова уселись в карету, чтобы на этот раз отправиться домой.

Цезарь резко осудил этот брак. Такую же реакцию вызвал у него отказ Марка Антония выплатить хотя бы самую символическую сумму за имущество Помпеев, которое он захватил себе, считая частью своей военной добычи. Цезарь настаивал на этой уплате, чтобы лишний раз не дразнить завистников, косо глядевших на взлет Антония, но тому это было невдомек. Вот уже почти год, как их личные отношения с Цезарем совершенно разладились.

— Кто? — даже не поняла Лиза.

Может быть, диктатор задумал собрать в Нарбоне всех провинившихся, чтобы устроить им взбучку? Терзаемый этим вопросом, Брут прервал свой медовый месяц и поспешил в Галлию. Всем известно.» нетерпеливый Цезарь ждать не любит.

— Князь Петр Донской, — произнесла тетушка с пафосом. — Подумай, ты можешь стать княгиней!

К его удивлению, ничего страшного не произошло. Гай Юлий не выразил ни малейшего недовольства женитьбой Марка на Порции и искренне поздравил его с успешным ведением дел в Цизальпинской Галлии. Мало того, он сообщил, что на будущий год намерен доверить ему должность городского претора. И намекнул, что через четыре года Брут может рассчитывать и на консульское звание.

— Зачем? — растерялась Лиза. — Я вовсе не гонюсь за титулом.

Как восприняло эти новости республиканское ухо Брута? Цезарь обещал «доверить» ему претуру. Это значит, что карьерой он будет обязан воле хозяина и его личной дружбе. И как относиться к тому, что Цезарь за четыре года вперед планирует выборы консула?

— Зато твоим детям он весьма и весьма пригодится… Если ты станешь княгиней, никто и пикнуть не посмеет о том…

Внезапно оборвав себя, графиня замолчала и отвернулась к окну. Лиза настороженно спросила:

Правда, ходили упорные слухи, что диктатор готовит новый восточный поход на парфян, который продлится три, а то и все четыре года. Очевидно, эта мысль несколько успокоила Марка, тем более что вскоре стало известно о предстоящих выборах новых консулов. Цезарь отказался от привилегии править единолично, и это, по мнению Брута, следовало расценивать как добрый знак. Теперь он почти уверовал, что Республика будет восстановлена. Не зря он всегда повторял: Цезарь сам из породы «мужей чести», и, как только ему удастся вернуть порядок и объединить достойнейших граждан, он откажется от диктатуры.

Читая полученное от Марка письмо, Цицерон не знал, хохотать ему или возмущаться. Цезарь, ступающий по следам Цинцинната или Суллы — диктаторов, добровольно сложивших с себя высокие обязанности, — да это же курам на смех! Или Брут наивен до умопомрачения, или он лжет. И он пишет Титу Помпонию Аттику:

— Тетенька, вы что-то скрываете от нас? Вам известно нечто… непристойное о нашем происхождении?

Аглая Васильевна посмотрела на нее возмущенно:

«Похоже, наш Брут возвещает сближение между Цезарем и мужами чести. Ewangelia![66] Вот только где он их найдет? Придется ему добровольно сунуть голову в петлю, чтобы отправиться за ними в потусторонний мир. В этом мире власть его слишком прочна. Куда же подевался тот шедевр, который наш дорогой друг по твоему совету выставил в своем семейном пантеоне? Где его великие предки — Брут и Агала?»

Итак, Цицерон весьма прозрачно намекнул, что Брут продался Цезарю, посулившему ему городскую претуру. Он не поверил в искренность Марка, с негодованием восклицавшего:

— Происхождении? Нет! Мой брат не допустил бы ничего предосудительного. Но некоторые вещи оказались неподвластны ему…

— Какие именно? — не сдавалась Лиза.

— Нет столь выгодного рабства, ради которого я свернул бы со стези свободы!

Даже Николя посерьезнел и смотрел на тетушку испытующе. Она нервно улыбнулась ему:

Городская претура представляла собой третий по значению пост в государственной иерархии. Изначально городской претор заменял консулов, находившихся с войском, и, когда он шествовал по городу, перед ним так же выступали ликторы, несущие фасции. Главной его обязанностью было вершить суд и расправу над римскими гражданами, и практически он олицетворял собой римское правосудие27. Ему же принадлежало право созывать особый трибунал и контролировать деятельность гражданских судов. В отсутствие консулов он председательствовал в сенате и комициях, собирал народное собрание и даже предлагал законопроекты.

— Не думаю, что нам стоит сейчас начинать этот разговор. И вообще — когда-либо… А насчет молодого князя, ты подумай, это была бы прекрасная партия!

В конце октября Бруту должно было исполниться 40 лет. Он и так слишком замешкался с карьерой, так что некоторый рывок ему не помешал бы. Однако вовсе не мечта о должности городского претора переполняла его энтузиазмом. Марк словно ослеп — он не желал замечать, какую угрозу римской свободе несет Цезарь, и видел лишь то, что хотел видеть. Гай Юлий принял его со всей сердечностью и в отличие от Сервилии ни словом не упрекнул за безрассудный с точки зрения политики брак. Разве это не доказывает, что он сумел преодолеть в себе чувство гражданской ненависти? Само выдвижение зятя Катона на третий по важности государственный пост глубоко символично и служит подтверждением его готовности к национальному примирению, разве не так? Мало того, он и Гаю Кассию предложил должность претора по делам иноземцев[67]. Не благородный ли жест?

Лиза нахмурилась:

— Тетушка, да о чем тут думать? Я впервые увидела его меньше часа назад! И он меня. С чего вы взяли, что он готов сделать мне предложение.

Все это Брут и имел в виду, говоря о сближении между Цезарем и «мужами чести». Если бы это действительно было так...

Цезарь не случайно вызвал к себе Требония и Марка Антония — для них, своих верных сторонников, он приберег консульство. Но и это было еще не самое худшее.

— Ты понравилась княгине, — отрезала Аглая Васильевна. — Даже не столько ты сама, сколько твой здоровый цвет лица. Для будущих внуков княгиня ищет здоровую мать. Петербургские барышни сомнительны в этом отношении.

— Тогда Петру Владимировичу следует жениться на крестьянке…

Пятнадцать месяцев назад все без исключения считали Брута любимчиком диктатора, практически его наследником. Эти времена прошли. Теперь в одних носилках с Гаем Юлием удобно расположился Антоний, тогда как Марк следовал за ними верхом. Ясно, на чьей стороне предпочтения Цезаря. Действительно, он уже разработал план политического переворота, который намеревался начать уже нынешней осенью и завершить до наступления весны, когда ему снова придется покинуть Италию. Марку Бруту в этих планах места не находилось. В каком-то смысле Цезарь демонстрировал по отношению к сыну Сервилии бесспорное уважение: что бы там ни говорил Цицерон об их сообщничестве, Гай Юлий прекрасно понимал, что в лучшем случае может рассчитывать на его нейтралитет, но никак не на искреннюю преданность.

Аглая Васильевна прикрикнула:

Должность городского претора не имела ничего общего ни с наградой, ни с подкупом: таким элегантным способом Цезарь стремился изолировать Брута от оппозиции. Как только Марк осознает, каковы его истинные намерения, он восстанет против него. Но тогда будет слишком поздно. У городского претора уже не останется друзей среди оппозиционеров. Он окажется бессильным.

— Не говори глупостей! Тебе такое счастье улыбнулось, а ты еще капризничаешь!

Ни о чем этом Брут не догадывался. Он не верил, что Цезарь способен на расчетливое милосердие, как не верил в то, что именно он приказал убить Марцелла. Как и многие его сограждане, Марк попался в сети пропаганды, умело расставленные Гаем Юлием. Человек, на другой день после своей победы под Фарсалом не читая бросивший в огонь все бумаги Помпея, чтобы не вынуждать себя к жестокостям против поверженных врагов, не может быть дурным — так думал не только Марк, так думали многие.

— Какое счастье? — заартачилась Лиза, чувствуя, как кровь прихлынула к щекам. — Больной муж? Что у него такое? Чахотка?

Немного помолчав, графиня призналась:

Примерно такие мысли бродили в голове Брута, пока он, глотая пыль, скакал за окруженными охраной носилками диктатора по дорогам провинции и Италии. Он пребывал в отличном настроении и даже изменил своей привычной сдержанности, чтобы перекинуться словечком-другим с приближенными Цезаря. И с удивлением обнаружил, что Марк Антоний, скандально известный своими попойками и любовными похождениями, оказался отличным парнем, открытым и дружелюбным. Брут старался лишний раз подбодрить улыбкой худенького прыщавого подростка, который глядел на всех исподлобья, говорил вкрадчиво и неотступной тенью следовал за Цезарем. Мальчика звали Октавием, и он был внучатым племянником Гая Юлия, внуком его сестры Юлии[68]. Марк испытывал к нему сочувствие — Октавий, осиротевший в четыре года, как и он, рос без отца...

— Туберкулез кости. Это не передается по наследству, насколько мне известно.

Кто мог тогда подумать, что пройдет совсем немного времени, и все эти мужчины, сегодня делящие трапезу и дружно поднимающие кубки с вином, поубивают друг друга к вящей выгоде бледного подростка, не спускающего с них завистливого взгляда?[69]

Лиза твердо сказала:

Брут вернулся в Рим в начале самой долгой в истории человечества осени, длившейся целых пять месяцев. Он все еще находился под приятным впечатлением от совместного путешествия с Цезарем, а мысль о том, что уже в январе он вступит в должность городского претора, неожиданно сильно грела ему сердце. Ему так хотелось верить в будущее, что даже напряженная домашняя обстановка не могла до конца развеять его воодушевления. Отношения между Порцией и Сервилией по-прежнему оставались натянутыми, и Марк страдал, не в силах побороть взаимную неприязнь обеих женщин. Он все так же не смел открыть жене свои потаенные мысли, и все его мучения возобновились с новой силой. Единственным, с кем он хотя бы намеками решался поговорить, оставался Луций Кальпурний Бибул — сынишка Порции, всей душой полюбивший приемного отца[70]. Последней каплей, переполнившей чашу свалившихся на него неприятностей, стала ссора с Гаем Кассием Лонгином, мужем его сестры и самым близким из всей родни человеком[71].

— Это все не имеет значения. Я не собираюсь выходить замуж ни за Петра Донского…

— Князя Петра Донского, — мрачно уточнила тетушка.

Кассия больно задело известие о том, что Брут будет назначен городским претором, тогда как ему самому достанется гораздо более скромная должность претора по делам иноземцев. По возрасту они оба, почти ровесники, годились для этих постов, однако Кассий, в отличие от Брута последовательно преодолевший все ступени классической почетной карьеры, накопил, конечно, больше опыта, чем брат его жены. Обо всем этом он прямо заявил Цезарю, который в ответ лишь загадочно улыбнулся:

— …ни за кого другого. А если я и сделаю это, так лишь по велению сердца.

— Не спорю, Кассий, твои слова справедливы, но, видишь ли, я хочу, чтобы городским претором стал Брут...

Николя, наконец, счел необходимым вмешаться:

И Кассий пришел к выводу, что Марк и в самом деле заключил с диктатором постыдную сделку. Он высказал ему все, что думал, не выбирая выражений. Оскорбленный Марк не остался в долгу. В результате вчерашние друзья вообще перестали разговаривать друг с другом.

— Тетушка, не нужно так давить на Лизу. Дайте нам время хотя бы освоиться в Петербурге. Не может ведь Лиза выйти замуж в первую же неделю нашего пребывания здесь!

Поразительно, но ни Гай, ни Марк, поддавшись гневу, так и не поняли, что Цезарь умело натравил их друг на друга. А догадаться было не так уж трудно...

Поняв справедливость его слов, Аглая Васильевна оставила племянницу в покое. И у Лизы появилась возможность проговорить про себя все то возмущение, что охватило ее: «Выйти замуж за другого! Какая нелепость! И ради чего? Ради титула? Ради спасения рода князей Донских от вырождения? Вот какую роль уготовила мне тетушка — жертвенницы! Спасибо. Пусть спасают свой род без меня. И если мне когда-нибудь суждено выйти замуж, то я стану женой только Алексея Кузминского».

Гай Юлий неспроста отдал два важнейших государственных поста своим недавним недругам, которые к тому же, как он точно знал, непозволительно близко стояли к Цицерону — противнику, всегда предпочитавшему действовать не напрямую, а в чьей-нибудь тени, и оттого тем более опасному. Он сознательно стремился скомпрометировать их в глазах республиканцев. Но этого ему показалось мало. Цезарь слишком хорошо знал обоих друзей; знал, что им достанет отваги бросить вызов кому и чему угодно, если будут задеты их принципиальные убеждения. Стоит им обоим выказать непокорность диктатору, римские граждане немедленно убедятся: оба претора по-прежнему остались несгибаемыми республиканцами. И тогда ничто не помешает им возглавить оппозицию. Ни подкупить, ни подчинить их своей воле он не мог — и решил их перессорить. Кассий и Брут представляли для него реальную угрозу только вместе, в тесном единстве. Гай Кассий... Нет, это был не тот человек, который способен внушить другим слепую веру, абсолютную преданность, восторженное восхищение, наконец, любовь — все то, без чего невозможно увлечь за собой людей на смертельно опасное дело. Что же до Брута... Да, он в избытке обладал всеми этими достоинствами, зато совсем не умел быстро принимать решения, пользоваться малейшей подвернувшейся случайностью, а при надобности — создавать ее. Кассий мог стать мозгом республиканской оппозиции, душу которой олицетворял бы Брут. По отдельности они были бессильны.

Ее опять охватило волнение: стать его женой… Это ведь значит ложиться с ним в постель, принимать его смелые ласки, самой ласкать его до исступления, до изнеможения… Лиза отвернулась к окну, чтобы тетушка не заметила, как вспыхнуло ее лицо. Впрочем, она вполне может принять этот румянец за признак гнева, еще не улегшегося в душе племянницы. Как она могла заговорить о замужестве, даже не предполагающем любви?! И со стороны Петра тоже, он ведь почти и не смотрел на Лизу, она его явно не заинтересовала.

Осыпая милостями обоих будущих преторов, Цезарь в то же время настраивал против них своих приближенных. Однажды, когда кто-то из них попытался предостеречь диктатора против Марка Антония и Долабеллы, слишком рьяно взявшихся отстаивать требования плебса, Гай Юлий, указав на Кассия и Брута, произнес:

Покосившись на Аглаю Васильевну, сидевшую с насупленным, сердитым видом, она спросила себя: неужели тетушка никогда не влюблялась в молодости, не мечтала о возлюбленном? Или ее жизнь сложилась так счастливо, что первым, кого она встретила открытым сердцем, был ее будущий супруг — Андрей Александрович? Отец говорил, что дядюшка был очень хорош собой в молодости… И потом — он ведь чудо, что за человек! Можно сказать, тетушке неслыханно повезло! Но вот почему Андрей Александрович выбрал именно ее…

— Бояться надо не сытых и прилизанных. Бояться надо вот этих — худых и бледнолицых...

Лиза снова искоса взглянула на Аглаю Васильевну. Сухая, черствая, замкнутая. Правда, сегодняшние визиты продемонстрировали им совсем иную тетушку: оживленную и любезную, готовую поддержать любой разговор, улыбчивую. «Все только напоказ, — угрюмо подумала Лиза. — Наверное, когда граф Стукалов сватался к ней, она тоже все делала напоказ, лишь бы заполучить его. Титул заполучить! А теперь уже ни к чему скрывать от него свое истинное лицо, вот она и торчит в собственном доме деревянным истуканом! А дядюшка сбегает чуть свет и пропадает где-то целыми днями… И я его понимаю!»

Действительно, Кассий, и без того не слишком упитанный, отдавшись во власть мстительной обиды, совсем потерял аппетит. Он без конца вспоминал то время, когда, несмотря на молодость, командовал целым республиканским флотом. Он так и не сумел полностью изгнать из сердца чувство стыда за то, что перешел в другой лагерь. Иногда его охватывала непереносимая тоска. Он горевал не о том, что они потерпели поражение. Он сожалел, что не сумел погибнуть. Катон пронзил себя мечом. Гней Помпей Младший бился до последнего и пал от руки врагов. Счастливчики! Прагматик до мозга костей, Кассий не питал иллюзий относительно истинной сущности сторонников Помпея и в прошлом сурово критиковал многих из них. Но все же... Лучшая часть его души, прибежище идеализма, твердила ему, что он не должен был сворачивать с раз избранного пути, но идти по нему до конца. И в сердце Кассия закипала ненависть к Цезарю. Зачем он сделал его жизнь невыносимой? Лучше бы просто отрубил ему голову!

Вспоминал он и еще один эпизод, в сущности, пустяковый, но приобретавший в его израненной душе значение важного события.

* * *

Лиза была поражена, когда вечером того же дня князь Петр Владимирович Донской явился с визитом в дом Стукаловых. Аглая Васильевна забегала перед ним так, будто принимала у себя особу императорских кровей. Лизе было неприятно наблюдать, как она суетится, демонстрируя полную готовность отдать племянницу в безраздельное владение князя. Мыслями Лиза была далеко от этого дома, ведь она только что переговорила со своей служанкой Аленкой, которая служила у нее уже больше пяти лет. Аленка пришла в восторг от затеи хозяйки и пообещала осторожненько выведать, где в Петербурге можно раздобыть накладные волосы и усы.

Кассий верил, что рано или поздно добьется высокой магистратуры, и, будучи человеком предусмотрительным, приобрел по случаю для будущей избирательной кампании, непременно включавшей устройство зрелищ для народа, прекрасных львов, уплатив за них бешеные деньги. Он держал животных в Мегаре, полагая впоследствии переправить их в Рим. Увы, вскоре на Мегару напало войско Цезаря, и перепуганные жители города не придумали ничего умнее, как выпустить хищников из клетки. Очевидно, львы в душе оказались цезаристами, потому что бросились они не на захватчика, а на самих горожан. В конце концов легионеры Гая Юлия изловили своих неожиданных четвероногих союзников и преподнесли их в дар императору для грядущего триумфа.

— Только сделай это безотлагательно, — попросила Лиза.

Унижение, пережитое из-за предложенной второстепенной претуры, всколыхнуло в душе Кассия воспоминание о том, как Цезарь украл у него львов. Поделиться своими огорчениями с близкими он не мог — его заподозрили бы в обыкновенной зависти. Да, Кассию было от чего потерять аппетит и утратить цвет лица...

— Да прямо сейчас и побегу! — пообещала Аленка. — Я вас не подведу, Лизавета Александровна, все сделаю как надо. И никто о том не узнает, вот не сойти мне с этого места!

Лиза усмехнулась:

— Нет уж, ты сойди, пожалуйста, да беги побыстрее.

С Брутом происходило то же самое, но по причинам куда более серьезным, чем у Кассия. Заблуждения последних месяцев понемногу начали рассеиваться, и настала горькая пора крушения иллюзий. Он все еще отказывался верить зловещим предсказаниям Цицерона, считая его просто желчным стариком, но события последних недель заставили его на многие вещи взглянуть по-новому.

— Да уж я-то понимаю, что невтерпеж, — сочувственно отозвалась служанка. — Вот батюшка ваш, Царство ему Небесное, задал нам задачу своим завещанием…

И она ушла, неодобрительно покачивая головой и бормоча что-то себе под нос. Стиснув руки, Лиза замерла в ожидании, не в силах ни читать, ни играть на рояле. Здесь, в доме Аглаи Васильевны, она еще не притрагивалась к инструменту.

Марк с ужасом осознавал, что произошло одно из двух: либо он жестоко просчитался в оценке Цезаря и его целей, либо Цезарь резко изменился.

Пока она искала, чем бы занять себя, чтобы не сойти с ума от ожидания, доложили о приезде князя Донского, и Лиза едва не убежала в отчаянии. Ей хотелось спрятаться ото всех на свете и думать только об Алексее, вновь и вновь перебирая в памяти вечер в доме Ольховских. Но Аглая Васильевна уже послала за ней, пришлось выйти в гостиную, где тетушка угощала гостя чаем.

На самом деле целиком ставить Бруту в вину его недавнее ослепление было бы несправедливо: после возвращения из Испании с Цезарем действительно произошла крутая перемена. Он больше не считал необходимым притворяться перед возможной оппозицией. Он сбросил маску, и за ликом вдохновителя национального примирения проступили ненавистные Бруту черты тирана.

Завидев Лизу, князь поднялся и с очевидным равнодушием поцеловал ее руку. «И мне тоже плевать на тебя, — заверила она мысленно. — Нечего было и приезжать сюда, чтобы продемонстрировать мне свое безразличие. У меня есть дела поважнее, чем занимать тебя, сударь, светской болтовней!»

Метаморфозы начались в октябре 45 года.

Не произнеся ни единого приветственного слова, Лиза уселась поодаль на маленьком диванчике, всем своим видом выражая сплошную муку и скуку. Она отметила, что Николя тетушка даже не позвала, хотя к нему была расположена больше. Значит, этот визит определенно предназначался для Лизы.

Цезарь праздновал пятый триумф — в честь победы над Испанией. Предыдущие четыре, состоявшиеся годом раньше, вылились в истинное ликование: римляне славили победу над Галлией и Востоком. На сей раз, однако, все обстояло иначе, ведь речь шла о победе в гражданской войне. Римский император справляет триумф победы над другими римскими императорами... Какое уж тут национальное примирение...

Но Петр Владимирович не подтверждал этого ни коим образом. Он вообще не смотрел в сторону девушки, и по всему чувствовалось, что и он отбывает тягостную повинность. «Мать заставила его поехать к нам, — без труда догадалась Лиза. — Ему самому до меня и дела нет…»

Она вдруг ощутила благодарность к князю за то, что тот даже не пытается обмануть ее и притвориться влюбленным, чтобы ввести в заблуждение. Всем своим видом Петр Владимирович показывал: если ты согласна на брак, который никому из нас не нужен, что же, давай заключим этот бесплодный в духовном отношении союз. Но винить в несчастливой жизни потом будет некого…

Именно тогда Брута впервые посетили сомнения. В хвосте процессии, там, где обычно ведут побежденных и где год назад шагали закованный в цепи Верцингеториг и сестра Клеопатры Арсиноя, теперь несли карикатурный бюст Катона и таблички с оскорбительными надписями. Марку стало дурно. Он, кажется, только теперь понял, почему в свой последний вечер в Утике его дядя милости победителя предпочел смерть. Самоубийство Катона, прежде казавшееся ему жестом упрямого глупца, вдруг предстало перед ним в новом свете — как протест гордой души против низости окружающего мира. Пусть боги и удача на стороне Цезаря, он, Катон, все равно останется на стороне Рима и Свободы. Неужели его дядя, этот сварливый педант с отвратительным характером, в решающую минуту жизни действительно повел себя как настоящий герой?

Если бы он хоть раз взглянул на Лизу, она сделала бы отрицательный жест головой, чтобы князь Донской тоже имел полное представление об ее намерениях, относительного него. Но Петр Владимирович разговаривал исключительно с ее тетушкой, которая щебетала, как птица, пребывающая в райском саду и всем своим видом и улыбками сулила ему такое же блаженство со своей племянницей.

Сегодня и ему открылась истина, которой владел его умерший дядя — никакая смерть, никакая боль не сравнятся с душевной мукой римского гражданина, которого волокут в цепях по улицам Рима.

— Где же вы провели лето, Петр Владимирович?

Как Цезарь допустил такое? Когда Марк вернулся домой и взглянул в полные слез глаза Порции и ее сына, он почувствовал, как в его душе поднимается мощная волна протеста.

— Если вы полагаете, что в Ницце, то глубоко заблуждаетесь, — ответил он с тем же безучастным видом. — У меня есть небольшая усадьбы в Царском Селе. Достаточно уединенное место. Там я обычно скрываюсь от мира и провожу лето. И на природе, и Петербург близко, но там нет этой раздражающей суеты.

Впрочем, не один он вознегодовал при виде диктатора, празднующего победу над согражданами.

— Очень разумно! — воскликнула Аглая Васильевна.

Когда колесница Цезаря проезжала мимо возвышения, на котором сидели народные трибуны, все они поднялись и стоя приветствовали его. Все, кроме одного. Публий Понтий Аквила не пожелал рукоплескать диктатору.

Он взглянул на длинные часы с кукушкой, висевшие на стене:

— А вы нынче разве не идете на премьеру в…

Аквила никогда не скрывал своей приверженности Помпею и после поражения его партии лишился почти всего, чем владел. Конфискованное у него имущество (очередной скандал!) досталось Сервилии. Остановив колесницу напротив непокорного трибуна, Цезарь тем же резким голосом, каким привык отдавать боевые команды, прокричал:

И князь неожиданно назвал театр, где служил Алексей Кузминский. Забыв об осторожности, Лиза вздрогнула всем телом и вытянулась в струнку, впервые проявив интерес к их разговору. К счастью, тетушка не смотрела на нее в этот момент.

— Что же ты молчишь, трибун Аквила?! Выпроси у меня что-нибудь, хотя бы Республику! И с перекошенным от злобы лицом двинулся дальше.

— Нет, мы, к сожалению, не позаботились вовремя о билетах, — притворно засокрушалась Аглая Васильевна.

Вскоре произошел еще один случай.