— Вот те раз… Теща областного губернатора работает поваром в кафе?!
— Это как раз признак демократизма, — кивнул прокурор. — Но ты понимаешь ответственность. Если что — с нас шкуру снимут. Ясно?
Обычно он говорил по-другому: «Нам яйца оторвут». Но сейчас такая формулировка не годилась.
— Да уж…
Ей было совершенно ясно, с кого «в случае чего» снимут шкуру.
Прижимая тонкий проверочный материал к груди, Таня вышла из кабинета шефа.
Сегодня она поддела под брюки теплые колготки. Впервые за эту осень. Холодная осень, плюс пронизывающий ветер. Каждый раз в октябре Таня тихо, по-бабьи скучала. Будто целую жизнь прожила, а умирать ой как не хочется… От ушедшего лета она, как всегда, ждала многого — и, как всегда, получила шиш с маслом.
Любви нет, работа опротивела, в уголках рта затаились морщинки. Двадцать восемь лет, двадцать восемь прожитых жизней — она едва успевает провожать их взглядом, как вагоны, проносящиеся мимо на полной скорости. Тот мальчик, Денис Петровский, он ведь на целых четыре года ее младше. А Таня по инерции относится к нему как к ровеснику. Смешно, да? Он симпатичный. И добрый. Наверняка не пресыщен женской лаской. Подруга по университету, Сонька Кижеватова, говорит: «Затащить разок такого теленка в постель — он всю жизнь доиться будет».
Он Тане нравится. Правда. А Сонька — дура, она одного такого теля поймала за хвост, ему всего двадцать три, старший лейтенант, артиллерист. Третий год живут в общежитии, ругаются, старлей каждый вечер напивается, тискает у мусоропровода общажных блядей…
Но раз на раз не приходится. Может, ей больше повезет? Только с кем?
* * *
— Он у вас почти симпатичный вышел. Не похож. И губы должны быть толще. Глаза меньше. Нос в крупных порах, на переносице складка, а вверху почти сразу начинаются волосы. От него еще пахло неприятно. Нет, не похож.
Свидетель Лена Давыдова вернула художнику Рулеву плод его кропотливого двухчасового труда.
— Но не буду же я рисовать вам эти поры! — возмутился Рулев. — И этот запах!.. Я не импрессионист в конце концов! Я же вас спрашивал о пропорциях, показывал, вы говорили мне: да, примерно так, да, все правильно!
— А теперь я вижу, что не похоже, — упрямо повторила Давыдова. — И лицо у него не круглое, как здесь, а овальное, и голова похожа на яйцо.
Рулев был первым художником, с которым она общалась в своей жизни. Рулев работал ответственным секретарем в милицейской ведомственной газете «На посту», рисовал макеты и оформлял полосу «Разговорчики в строю», а по мере надобности выполнял для своих учредителей функции приглашенного специалиста по идентификации. У Рулева узкое лицо, желтые, как солома, волосы собраны сзади в пучок. Зубы тоже желтые — от табака. И маслянистые глаза сердцееда. Лена Давыдова твердо знала: стоит только похвалить эти его каракули, и он разденет ее прямо здесь, в полутемном безоконном закутке райотдела. Разденет и проткнет, как протыкают соломинкой пакетик с соком.
— Я бы никогда не узнала его здесь, — сказала Лена Давыдова, показывая на рисунок.
— Почему?
— Потому что не похоже.
Это правда. Рисовал Рулев плохо. Он еще мог кое-как изобразить стакан и яблоко (программа третьего класса художественной школы), у него забавно получались человечки в милицейских фуражках, которыми была наводнена юмористическая полоса «Разговорчики», — но дальше этого гений художника Рулева не простирался. К тому же по вечерам он подрабатывал в рекламном агентстве и испытывал хроническую нехватку времени.
— Елки зеленые, — в сердцах сказал Рулев.
Он снял стеркой овал лица и нарисовал новый, более вытянутый. Глаза уменьшил в два раза и прилепил их почти к самой переносице. Решительно сократил площадь лба. Закруглил и увеличил губы.
— А теперь? — спросил Рулев.
У него длинные и сильные, проворные пальцы. Лена Давыдова не сомневалась, что этот Рулев ставит рекорды по скоростному расстегиванию лифчиков.
— Волосы ниже, — сказала она.
Рулев яростно заработал стеркой и карандашом. Линия лба зависла над самыми бровями.
— Верхняя губа короче. Когда он говорил, у него в уголке рта пузырьки были.
Пузырьки Рулев рисовать не стал. Верхнюю губу укоротил и подтянул к носу.
— Ну?..
В это время в коридоре раздались громкие нервные шаги. Дверь распахнулась, в комнату вошла Таня Лопатко, в руке она держала незажженную сигарету.
— Дай огня, Рулев. Что у вас слышно?
— Ничего, — мрачно сказал Рулев, доставая из кармана зажигалку. — Говорят, не похоже рисую.
— Не может быть, — раздраженно бросила Таня.
Она прекрасно знала, что для нужд идентификации весь цивилизованный мир использует специальные лаборатории с картотекой типов лиц и их фрагментов; в крайнем случае прибегают к услугам профессиональных художников. Рулев никогда не был профессиональным художником и никогда не станет им. Ему только уродцев в газете рисовать. Но на весь Тиходонск имеется лишь одна действующая лаборатория, и чтобы вщемиться в ее рабочий график, следователю нужно иметь на руках дело с кучей малой трупов. Так что приходится брать что дают.
— Наш Рулев замечательный художник, — механически произнесла Таня Лопатко, разглядывая рисунок. — С его помощью тиходонской милиции удалось поймать и обезвредить добрый десяток бандитов и угонщиков.
— Восемь человек, — уточнил Рулев.
У каждого из этих восьмерых имелся или шрам на лице, или здоровенная бородавка, или какое-нибудь явное уродство. Бородавки Рулев рисовать умел.
— Но здесь все равно чего-то не хватает, — упрямилась Давыдова.
— Чего именно?
— Ну… Не знаю. У него в лице было что-то неприятное. Похож на кого-то.
— На кого?
— Говорю же: не знаю.
— В твоих показаниях записано, что нападавший находился очень близко от тебя, — сказала Таня Лопатко.
— Он дышал мне в лицо.
— Да, именно так. Ты должна была его хорошенько рассмотреть, Лена. Напряги-ка память, давай…
Лена Давыдова отвернулась к стене и напрягла память. Она вспомнила, как в одной из соседних комнат снимали на фото ее грудь с лиловыми синяками, которые остались после того злополучного обеда в «Пилоте». Сейчас фотография подшита к делу, менты могут пялиться на нее сколько кому влезет, да и фотограф наверняка штампанул для себя пару лишних копий. Лена уже жалела, что послушалась подругу Регинку Бурак и связалась с милицией.
— Кажется, у него что-то с носом было, — неуверенно сказала она минуту спустя. — Нос, он у него… — Лена Давыдова запнулась, подыскивая верное слово. — Поросячий. Да, точно. Очень курносый, вздернутый.
— Какой-какой? — переспросил Рулев, недоверчиво скривившись.
— Поросячий, тебе сказали, — повторила за потерпевшую Таня Лопатко.
— Вздернутый, — добавила Давыдова.
Рулев хохотнул, что-то быстро изобразил на рисунке, подвинул листок к Лене.
— Такой?
Лена Давыдова смотрела, будто громом пораженная. Потом сказала:
— Да, это он.
Таня Лопатко взяла у нее портрет, глянула и тоже чуть не расхохоталась. Вместо носа Рулев нарисовал обычный свинячий пятак. Похоже, это дело будет девятой его творческой удачей.
Позже Рулев подправил нос, чтобы рисунок не вызывал прямых ассоциаций с персонажами «Разговорчиков», обвел линии рапидографом, любовно нарисовал в уголке «РУЛ» и отдал все на ксерокс. К концу дня изображение должны сверить с фотографиями из картотеки — нет ли там чего похожего. Таня Лопатко вернулась в прокуратуру и до самого вечера занималась анализом собранных показаний.
Информации мало, странностей много — вот и все, что можно сказать по этому поводу.
Что за странное нападение? Не пьяные ханыги, забредшие добавить по сто пятьдесят беленькой и избившие не отпускавшего в долг буфетчика… Двое в рабочей одежде, трезвые, разбрасывают по залу какое-то гнилье, лупят всех, кто под руку попадет…
Странно ведет себя и директор «Пилота». Во-первых, не заявил. Девчонки пожаловались в милицию — Давыдова с Бурак, а после смерти поварихи все и завертелось. Иначе никто бы о нападении не узнал. А ведь директор кровно заинтересован, чтобы хулиганов нашли и такого больше не повторилось! А он — наоборот, не склонен откровенничать. Не помнил, как выглядела машина, на которой приехали налетчики. С большим трудом, с пыканьем и мыканьем описал их внешность.
Весь персонал кафе вслед за заведующим поразила та же непонятная амнезия.
Вода в электрочайнике почти выкипела, когда Таня наконец оторвалась от бумаг. По привычке бросила взгляд через стол: обычно там видела она безукоризненный прямой пробор на голове Тихона, склоненного над пишущей машинкой и осторожно тыкающего пальцами в клавиши. Но сейчас Тихона нет, он ушел в половине седьмого. Таня Лопатко сидела в кабинете одна.
— Так даже лучше, — подумала она вслух.
Крус был обычный мужик: в меру сердечный, в меру злой, готовый работать как вол, чтобы прокормить семью. Носки, перхоть, растаявшая шоколадка в нагрудном кармане (для жены), дешевый польский презерватив, припрятанный в пачке сигарет (на всякий пожарный). Вообще-то Крус к выпивке равнодушен, он не способен понять до конца, что приятного в том, что ноги не идут, а в голове оглушительно играет малиновый звон, — но если Кравченко нужен напарник, чтобы придушить бутылочку домашнего вина, то уговоры занимают не больше пяти секунд.
Таня понимала, что точно так же получилось и с ней. Тихону сто лет не нужна любовница, но он привык идти, куда ведут. Пусть идет тогда к чертям свинячьим.
Вот так.
Она вспомнила, что Тихон в свои двадцать шесть лет не научился попадать без посторонней помощи, он беспомощно тыкался то в одно бедро, то в другое, однажды даже колено обкончал — и пыхтел, пыхтел, как паровоз, пока она не брала наконец инициативу в свои руки и не направляла ее в нужное место. В такие минуты Тане казалось, что она завязывает взрослому дяде шнурки на ботинках. В этом Тихон весь. Его надо брать за поводок и вести. И-не отпускать.
«Почему не отпускать? На х… он нужен?» — спросила себя Таня и налила кофе.
Вместо одной ложки всыпала две, чтобы взбодриться. Сахару побольше. Отпила глоток и стала прикидывать, что может скрываться за странностями этого дела.
«Пилот» молчит, потому что боится. Это могут быть какие-то грешки, припрятанные в пыльных углах кафе. Игра с наценкой? Пересортица? «Левые» продукты? Это могут быть… Таня почувствовала, как внутри закопошилась увесистая, полноценная идея.
Это могут быть конкуренты. Внутрикорпоративные разборки. Торговые мафиози шерудят друг дружку без посредников. Таня оценивающе прислушалась к своим мыслям, прокрутив их еще разок для демонстрации. Да, похоже на правду.
А потом одним глотком прикончила холодный кофе и вдруг подумала, что не имела бы ничего против, если бы такой мужик, как Тихон Крус, повстречался ей лет пять назад. Ей не пришлось бы сейчас сидеть допоздна в опустевшем здании прокуратуры и травиться кисловатым «Кафе Пеле» и сигаретами на голодный желудок. Она бы сумела взнуздать Тихона так, что он несся бы вперед, взмыленный и счастливый, задрав пышный рыжий хвост, выбивая из-под копыт звонкую монету, — а она сидела бы в бричке, одной рукой сжимая поводья, другой придерживая у груди симпатичного голубоглазого ребеночка…
Резко раздался телефонный звонок. Таня невольно вздрогнула.
— Алло, Татьяна Леонардовна?
— Да, это я.
— Майор Липницкий беспокоит, отдел розыска ГУВД. Хорошо, что я застал вас.
Обычно даже поздней осенью, когда отопление еще не успевают включить, а на улице и в кабинете одинаково холодно и сыро — даже тогда телефон на столе Тани Лопатко не остывает. Звонки, звонки, звонки… А теперь трубка в руке, словно холодный камень.
— Слушаю вас, товарищ майор.
— Мне доставили робот на одного из ваших подозреваемых.
— Это не робот…
— Неважно. Недавно я подобрал пачку фотографий для одного из ваших коллег — Петровского. Там был один тип — некто Есипенко Павел Григорьевич. Кличка — Дрын.
Так вот ваш подозреваемый и этот Дрын — одно и то же лицо!
— Точно? — спросила Таня. Она не очень удивилась. Многие преступления раскрываются вот так — случайно.
— Девяносто пять процентов. Может, девяносто семь. Попросите у Петровского фото и сами убедитесь. Е-сипен-ко — запомнили?
— Да.
У Тани на кончике языка вертелся какой-то вопрос, она пыталась поймать его и не могла.
— Ну… Тогда все, — сказал майор.
Но прежде чем он положил трубку, Таня вспомнила.
— Секунду! Где он работает, этот Есипенко?
Майор помолчал.
— М-мм… Так. Так… Есть! Грузчик. Общество с ограниченной ответственностью «Визирь».
— Спасибо, — сказала Таня. Свободной рукой она записала на листке название фирмы и обвела несколько раз. Завтра надо обязательно выяснить, не имеет ли «Визирь» отношение к городской сети общепита.
— А вы не боитесь так поздно возвращаться домой, Татьяна Леонардовна? — вдруг поинтересовался майор. — Темень-то какая. А у меня служебная «семерка» — могу подвезти, если что…
Голос бархатистый, «короткошерстный», как называла Таня. Майор наверняка в разводе, брюнет, возраст — чуть больше тридцати, курильщик со стажем, щеголь, в постели требователен и неинтересен. Таня Лопатко не выдержала и хмыкнула в трубку: все-таки профессиональные дедуктивные навыки иногда помогают ей избежать нежелательных знакомств.
— Спасибо, но только что за мной выехал муж, — сказала она. Зачем-то добавила:
— На серебристом «Саабе».
— А может, все-таки?.. — сказал майор, будто не расслышав про мужа. Видно, он тоже неплохо владел дедуктивными способностями.
* * *
В темноте ступни собственных ног казались ей двумя проворными крысами, безуспешно пытающимися обогнать друг дружку. Асфальта не видно, только по звуку шагов можно догадаться, что он здесь: твердый, прочный, покрытый тонкой пленкой взбитой грязи. Уличные фонари едва тлеют сиреневым карамельным светом. Если бы кто-то и в самом деле захотел отведать этим вечером свежей девичинки, Таня Лопатко, следователь горпрокуратуры с вполне безукоризненными (особенно в этом полумраке) формами, могла сойти за подходящую кандидатуру. Пистолета у нее не было, бойцовских навыков — тоже, только коричневое удостоверение с золотым гербом, от которого пользы ноль целых, ноль десятых.
Но Таня об опасности не думала. Она даже успела забыть о разговоре, обидном, по большому счету, разговоре с майором Липницким. Плевать хотела она на этих мужиков. С высокой башни.
По дороге домой Таня дала себе слово: если даже окажется, что они с Денисом ищут одного и того же человека, и, следовательно, месяц или два им суждено работать в одной связке — она не сделает ровным счетом ничего, чтобы окрутить парня.
Честное слово.
Голубоглазый малютка, коль суждено ему появиться на свет, придет по сухой чистой дорожке. Без грязи.
* * *
В дежурной части Центрального райотдела было тихо, как и всегда в дневное время.
Сидящий за пультом по ту сторону толстого плексигласа старший лейтенант узнал Курбатова и поспешно наклонился к окошку для приема заявлений.
— Что-нибудь надо, Александр Петрович?
Важняк дружелюбно поздоровался. Когда хотел, он умел располагать к себе людей.
— Мы к Рожкову. А пока покажи нам «обезьянник».
Из трех камер для задержанных две пустовали. В третьей ходил от стены к стене здоровый мужик с оторванным рукавом куртки.
— Гляди, — торжественно сказал Курбатов, подталкивая Дениса к круглому, как иллюминатор, окошку, тоже забранному толстым плексом, в нижней части которого были просверлены отверстия.
Увидев лицо Петровского, мужик бросился к двери. От неожиданности Денис отпрянул. Обитые железом дубовые доски погасили удар сильного, тяжелого тела.
— За что, гады?! За что?!
Могучие кулаки застучали по стальному листу.
— Кто такой? — поинтересовался важняк.
— Один негодяй, — пояснил дежурный. — Несколько судимостей, сейчас за наркотики попался. Петруша его приволок час назад.
— А как фамилия? — небрежно спросил Курбатов.
— Сейчас…
Старлей склонился над журналом.
— Кружилин его фамилия.
Денис остолбенел. Перед ним был убийца отца! Значит, вот о каком сюрпризе говорил Александр Петрович…
— Пошли! — важняк взял его под руку и повел за собой. Денис машинально переставлял ноги. Он думал, что тот разговор так и останется разговором — мало ли кто что обещает… Но оказывается, Курбатов не бросает слов на ветер!
Они поднялись на второй этаж и зашли в кабинет с надписью: «Начальник криминальной милиции подполковник Рожков». Хозяин кабинета — худощавый брюнет с медальным профилем и контрастной прядью седых волос встретил их очень приветливо: вышел из-за стола, пожал руки и усадил в удобные кресла у окна.
— Привезли, — сказал он Курбатову. — Можем закрыть на три дня за наркоту, покрутить как следует. Но если не колонется, придется выпускать — санкцию никто не даст.
— Почему? — удивился Курбатов. — Надо будет — я сам у Степанцова получу!
Рожков развел руками:
— Ну, если так…
Денис понял: прокурор города для подполковника примерно то же, что Господь Бог, а Курбатов, соответственно — его наместник в Центральном РОВД.
Брюнет прошелся от окна к столу и обратно, взглянул на Дениса раз, другой, потом спросил у Курбатова:
— Так что делать будем?
— Что обычно, — буднично ответил важняк. — Спускайте его в подвал.
И, перехватив настороженный взгляд подполковника, добавил:
— Это наш сотрудник — Денис Петровский, я ему доверяю.
— Тогда другое дело, — улыбнулся тот. — Сейчас все подготовим, минут через десять я за вами Петрушу пришлю.
— Это один, — сказал Курбатов, когда Рожков вышел. — А вот второй…
Из внутреннего кармана пиджака он извлек сложенный вчетверо листок бумаги с угловым штампом, машинописным текстом и замысловатой подписью.
«На ваш запрос сообщаю, что осужденный Чепурной отбывает наказание в ИТК-6 с четвертого мая 1993 года, за это время проявил себя с отрицательной стороны, является злостным нарушителем режима содержания, неоднократно водворялся в штрафной изолятор, на меры воспитательного характера не реагирует, к администрации настроен враждебно. По характеру скрытен и осторожен, о преступлениях, совершенных на воле, ничего не рассказывал. Заместитель начальника колонии майор вн, службы Серебрянский».
Денис протянул листок обратно, и следователь снова засунул его в карман.
— Видал, какой гусь! Ну ничего… У меня есть обвиняемый, кличка Гвоздь, он у уголовников в большом авторитете. Я раз вышел, а на столе оставил пару бумаг, вроде забыл… А из них видно, что этот Чепурной нам дует вовсю. Через пару месяцев Гвоздь придет в «шестерку», и нашему другу крышка! А может, и раньше, если он маляву пошлет…
Денис поежился. Да, Курбатов не бросает слов на ветер. И у него очень длинные руки. Он никогда не думал, что у прокурорского следователя могут быть такие длинные руки!
— А с этим что будет? — он показал пальцем в пол, но Александр Петрович понял все правильно.
— Наркоту ему засунули внаглую, чтоб повод был. Я сказал, что он причастен к убийству на Базарной площади. Сейчас человека три будут его колоть. Можешь и ты душу отвести — палкой резиновой или ногами, как хочешь…
— Да нет… А он правда замешан в убийстве?
— Может, и замешан, — Курбатов пожал плечами. — Негодяй ведь редкостный.
— По правде говоря, я не хочу смотреть, — Денису пришлось сделать над собой усилие, чтобы это сказать. Ведь Курбатов старался из-за него и мог обидеться за такую неблагодарность. Но важняк не обиделся.
— А кто заставляет? Уйдем — и все дела. Ему от этого легче не станет.
И неожиданно спросил:
— А что ты все это дело крутишь по пожару? Обвиняемый умер, надо прекращать производство…
— Да оно же с другим перекрестилось. Об убийстве водителей…
— А-а-а…
Дверь распахнулась. На пороге стоял крепкий парень с ярко-рыжей шевелюрой.
— Все готово, Александр Петрович!
Курбатов встал.
— Планы изменились, Петруша. Я позвонил на службу, шеф нас ищет. Поедем к себе.
О результатах позвони.
— Обязательно, — улыбнулся опер.
* * *
На столе пасьянсом разложены пятнадцать фотографий. Две или три здорово напоминали фотопробы на главную роль в «Кошмаре на улице Вязов»; на одной симпатичный светловолосый парень смотрел так, будто ждал появления обещанной птички. Очень разные лица.
Сначала к столу была приглашена Давыдова. Девушка без колебаний указала на небрежно скадрированное фото человека с редкими влажными волосами, прилипшими ко лбу. Это был Есипенко, карточка из городского уголовного розыска. Та самая, о которой говорил Липницкий.
Денис кивнул:
— Хорошо, спасибо.
Таня Лопатко видела его сосредоточенное лицо, вспоминала свои редкие профессиональные удачи и хорошо догадывалась, что творится там, внутри.
Петровский взял след, он был взвинчен. Сегодня утром Суровец передал результаты проверки штатных расписаний торговых точек городского общепита, прибавив негромко: «Знаешь, в какое место я имел такую работенку?..» Один из бывших одноклассников Газароса Димирчяна, как оказалось, работает в фирме, имеющей в Тиходонске сеть закусочных и кафе. Единственный. И это был Павел Есипенко. А фирма называлась «Визирь». Суровец сообщил еще кое-что: мать Димирчяна опознала Есипенко на фотографии, она назвала его — «Павлик».
Следом за Давыдовой вошла Бурак. Она с любопытством взглянула на двух понятых, с еще большим любопытством, как показалось Тане, — на Дениса.
— Пожалуйста, внимательно изучите все фотографии, которые лежат перед вами, и скажите, есть ли среди них фото человека, который напал на вас в кафе «Пилот», — попросил Петровский. — Если да, то укажите на нее, чтобы понятые могли видеть ваш выбор.
Бурак игриво провела языком за щекой, наморщила лобик и уставилась на стол.
Минуты три она молча рисовалась, делая вид, будто в самом деле что-то изучает.
Денис терпеливо молчал, хотя нетерпение дрожало в нем как натянутая тетива.
— Ну, наверное… — протянула наконец девушка, делая пальчиком спиралевидные движения над столом. — Наверное, этот вот. Да.
Палец упал на фото Есипенко.
— Спасибо, — выдохнул Денис. Кажется, он готов был расцеловать эту вихлястую шлюшку, у которой задница, Таня почти не сомневалась, вся в прыщах.
Правда, радости у стажера поубавилось, когда приглашенный третьим номером Роман Плыш не опознал никого.
— Нет, этих никогда не видел. Когда мужик тот в башку мне сунул, у меня вспышка внутри сработала, я его считай что сфотографировал. Нету тут его. Он кучерявый, а у вас только лысые и прилизанные. И рожа — широкая, зато интеллигентская. Жене такие нравятся. Я, по правде говоря, тогда графин сгоряча схватил за горлышко, долбанул о край стола, подумал: вот нарисую гаду на обе щеки по розочке — будет знать. А он не дал, вишь. Одежу вдобавок испоганил…
Свидетель показал на воротник дешевенького светлого пиджака: там осталось темное пятно. Конечно, кровь.
— Но ничего, — добавил он, — все еще у него будет, дай только срок. И небо с овчинку покажется, и кипятком походить придется… Дай только срок.
* * *
Курбатов ушел с планерки последним, оставив после себя щекочущий запах «Кашарели». Он даже успел подать Степанцову пальто — и это получилось совершенно ненавязчиво: джентльмен помог джентльмену, и только.
Главное, он ни о чем не спрашивал.
Степанцов нашел в ящике стола старую записную книжку, сунул в карман. Спускаясь по лестнице, увидел Лопатко и Петровского, они о чем-то негромко разговаривали.
Удивленно покосились на него и замолчали.
— Буду через двадцать минут, — буркнул Степанцов. — Если что, все вопросы к Курбатову.
— А санкция, Владимир Иванович? — спросила Лопатко. — Машина ведь ждет…
— Через двадцать минут, — донеслось уже снизу жесткое стаккато.
Прокурор вышел на улицу, открыл дверцу бордовой «девяносто девятой». В ответ на поворот ключа зажигания мягко заурчал тщательно отлаженный мотор. Рядом стоял желтый милицейский «уазик», ожидая Петровского. «Подождет», — подумал Степанцов.
Он немного покружил по центру, собираясь с мыслями, затем остановился у первого попавшегося таксофона. Рядом магазин, оттуда тянет густым рыбьим духом. Из дворика выехала синяя цистерна, на боку красуется набитая под грубый трафарет белая рыбина, похожая на кедровую шишку. И кривоватая надпись: «Живая рыба».
Значит, свежего карпа завезли. Лет семь назад очередь выстроилась бы от самых дверей, народ суетился бы, толкался, шумел, лица у передних радостно-возбужденные — и это несмотря на предстоящую часовую, как минимум, вахту. Праздник, одним словом. А теперь все спокойно. Скучно.
Степанцов опустил загодя припасенный жетон в прорезь автомата, нашел в книжке неподписанный номер, покрутил заржавленный изогнутый диск. Щелчки, треск.
Немолодой женский голос произнес: «Алло?»
— Соедините меня с Дмитрием Павловичем, — сказал Степанцов.
— Кто спрашивает?
— Скажите — Володя. Он знает.
После непродолжительного соло на трещотке услышал:
— Байдак на проводе.
— Здравствуй, Дмитрий Павлович. Узнаешь?
— Конечно, — бесстрастно отозвался Байдак. И так же бесстрастно спросил:
— Что-то случилось?
— Возможно, — сказал Степанцов.
Такие вещи Байдак понимал с полуслова.
— Ты на машине?
— Да, — Степанцов взглянул на часы. — Через пятнадцать минут я подъеду к «корыту».
— Сейчас буду, — сказал Байдак. И положил трубку.
Прокурор снова погрузился в пахнущий новой кожей и мастикой салон, не торопясь, включил передачу и поехал к бывшей горкомовской столовой, где в лучшие времена за двадцать три копейки можно было съесть здоровенную отбивную из свежей свинины. Дмитрий Павлович уже стоял посреди выложенной плиткой дорожки, крепкая седая голова выжидательно приподнята, полы ладного синего плаща развеваются на ветру, открывая серо-белую клетку подкладки. В руке — чемоданчик — дипломат\" песочного цвета, который сопровождал Дмитрия Павловича Байдака с утра до вечера пять дней в неделю; мягкая тисненая кожа, три просторных отделения, золотые колесики шифрованного замка.
Боковым зрением Дмитрий Павлович заметил Степанцова и неспешно подошел к машине.
— Ну, еще раз здравствуй, — первым поздоровался Степанцов.
— Еще раз, — без выражения откликнулся Байдак и сел рядом.
Они познакомились лет двадцать назад. Будущий прокурор и старший советник юстиции тогда только-только начинал привыкать к званию юриста 2-го класса и новой малосемейке на окраине; тогда жена, еще молодая, еще крепкая, раз в месяц приносила свежего карпа, едва не сомлев в магазинной очереди, и потом они пили «Столичную» под уху и жареху, а потом любили друг друга на подстилке в коридоре, потому что в комнате спал ребенок; тогда работники прокуратуры только мечтали о самых крохотных жилищных льготах, и мечты эти не сбывались; тогда старший следователь Евсеенко, бесспорно — лучший в районе, за которым не числилось ни одного глухаря, жил в общежитии машзавода, и его лицо частенько украшали пятна от клоповьих укусов…
Способов честно получить нормальную жилплощадь и растрепать наконец-таки собственную жену в отдельной комнате на мягкой кровати, было несколько: присмотреть подходящую квартиру при выезде на скоропостижную смерть или самоубийство одинокого человека, опечатать ее и упросить прокурора походатайствовать в исполкоме о закреплении освободившегося жилья за стоящим в очереди следаком, или прищучить кого-то из начальства или его родственников, тогда за то, чтобы ты поумерил пыл, вполне могли подкинуть что-нибудь из старого фонда.
Но скоропостижные смерти и самоубийства случались обычно в непригодных для жизни трущобах, а родственники начальства, не говоря уже о самой номенклатуре, были практически неприкасаемыми, а уж если и попадали в сети, то с таким общественным резонансом, что следователь не мог ничего изменить. И все же фортуна подбросила Степанцову счастливый билет: он поймал на крючок инспектора квартбюро Байдака.
Дело было возбуждено против домоуправа, паспортистки и прочей никому не интересной мелочи: незаконная прописка, мелкие взятки, предоставление служебного жилья дворникам… Обычная проза жизни.
Но, посидев сутки в камере, домоуправ дал показания на Байдака, а Степанцов откопал два квартирных дела, в которых Дмитрий Павлович собственноручно составил фиктивные протоколы обследования жилищных условий и незаконно поставил людей на квартучет.
Вечный «квартирный вопрос» стоял в Тиходонске так же остро, как и во всей стране. Людская накипь, не вмещающаяся в тесные «хрущевки», сходила с ума, ела поедом друг друга, спивалась, — а кончалось это частенько петлей из бельевой веревки или выношенных до предела капроновых чулок, закрепленных на оконном шпингалете или крючке для люстры. Иногда в ход шли спички и керосин, еще реже доведенный до отчаяния бедолага пытался разделаться с кем-то из районного или городского начальства. Искать тут какую-то диалектику, копаться в причинах следователям, которые не относились к категории идеологических работников, не рекомендовалось, их делом было лишь задокументировать факт самоубийства. Но информация в райком о злоупотреблениях в столь горячей сфере однозначно влекла исключение попавшегося Байдака из партии и сдачу его на полное растерзание.
Степанцов, который не хотел сам однажды залезть в петлю или быть искусанным насмерть клопами, не стал писать информации, а выбрал другой путь. Он пришел к Байдаку в квартирное бюро, показал совершенно убийственные материалы и задал несколько вопросов.
Байдак спокойно, с достоинством, как отличник на экзамене, ответил на четыре вопроса из пяти. Ответ на последний вопрос он предложил Степанцову выслушать во время совместного ужина в кафе «Весна». Степанцов со всей принципиальностью заявил на это, что ужинать они будут в ресторане «Интурист» высшей наценочной категории.
Байдак улыбнулся. Между ними впервые промелькнула искра взаимопонимания и симпатии.
Они плотно поужинали, а через полгода семья будущего прокурора переехала в полноценную однокомнатную квартиру с огромной девятиметровой кухней по улице Красногвардейской.
И понеслось, как говорится.
Понеслось.
Степанцов в долгу не остался, помогал Дмитрию Павловичу чем мог — уже со своей стороны. Помогать приходилось часто, но и отдача была соответствующая. За несколько лет жилплощадь Степанцова расширилась настолько, что сын-четвероклассник мог кататься по квартире на своей педальной машине, изображая рейнджера. Сын, нахмурив черные казачьи брови («Когда вырасту, буду как папа ловить сволочей», — заявил он однажды), объезжал территорию, делая остановку в каждой комнате, чтобы проверить, не затаились ли там торговцы русскими девочками или мексиканские «бандидос». Остановок было восемь: гостиная, столовая, две спальни, кабинет, кухня, два совмещенных санузла.
Словом, неизвестно, кто кому больше помогал. Тем более что постепенно Степанцов и Байдак стали дружить семьями, жены Владимира Ивановича и Дмитрия Павловича обменивались фирменными блюдами и рецептами, сыновья обменивались марками, спичечными этикетками, иногда — ударами, причем Родион, который был постарше, мог избить степанцовского Максима нещадно, до крови — а на следующий день подарить ему лучшую модель из своей коллекции игрушечных автомобилей.
Вот такие дела.
Они были друзья, Степанцов и Байдак. Когда они хорошо выпивали, Степанцов говорил Байдаку «ты, бюрократ», а Байдак мог положить руку на теплое бедро прокурорши и не снимать до тех пор, пока не протрезвеет; они вместе старились, а их дети вместе подрастали и взрослели.
И, разумеется, сегодня, после этой злополучной планерки, прокурор не мог не позвонить Байдаку и не предупредить о грядущих неприятностях.
— …Так ты о чем? — переспросил Дмитрий Павлович, когда «девяносто девятая» остановилась на тихой безлюдной набережной.
— Сегодня я узнал, что мои следователи копают под «Визирь», — сказал Степанцов. — Твой Родька все еще там?
— Ясно, — произнес Байдак голосом ровным, как гул в водопроводной трубе.
Последний вопрос он, похоже, не расслышал. — И что выкопали?
— Есипенко Павел Григорьевич. Нападение в кафе «Пилот»: поломана мебель, несколько человек избиты, одну женщину из персонала обварили кипятком, позже она умерла… Ее фамилия Войкова, и она теща Лыкова.
— Я не знаю никакого Есипенко.
— Кличка — Дрын. Грузчик из «Визиря». Свидетельницы опознали его по фотографии.
У меня на столе лежат постановления об обыске и аресте, ждут подписи и гербовой печати… А когда дергаешь за ниточку, иногда такой клубок разматывается…
Байдак открыл дверцу со своей стороны, вышел, оперся руками на чугунный парапет.
Круглоголовый, крепкий, одетый неброско и со вкусом, он напоминал чем-то Курбатова. Одна порода.
Степанцов тоже вышел, встал рядом, глядя на воду. Дон за лето обмелел и помутнел, на уходящих вниз гранитных плитах осталась темно-зеленая горизонтальная полоса сантиметров на десять выше уровня воды.
— Попробуй унять своих псов, — процедил наконец Дмитрий Павлович.
— Вряд ли получится, — пожал плечами Степанцов. — Факты железные, а потерпевшая — родственница Лыкова. Сам понимаешь…
— Тогда придержи их, сколько возможно.
— Это я сделаю. Но не больше, чем на сутки.
Байдак кивнул и вернулся к машине. Разговор окончен. Спустя несколько минут они снова были у-бывшей горкомовской столовой.
В прокуратуру Степанцов вернулся в начале одиннадцатого. Поднимаясь по лестнице, вдруг заметил, что переступает сразу через две ступеньки, удивился про себя:
«Ого». Таня Лопатко курила у окна в коридоре второго этажа, вскинулась, пошла навстречу. Степанцов не обратил на нее внимания, нырнул в кабинет, бросив секретарше:
— Я занят.
Вызвал по телефону Курбатова. Когда тот появился перед ним — аккуратный, пахнущий дорогим одеколоном и свежесмолотым кофе, — Степанцов впервые обратил внимание на одну странную особенность его одежды. Брюки. У всех нормальных мужиков от паха в стороны расходятся горизонтальные складки, которые даже после тщательной утюжки угадываются, словно синева на свежевыбритых щеках. А у Курбатова таких складок почему-то нет. Загадка природы.
— Есть небольшая программка для внеклассного чтения, — сказал Степанцов. — Ты как, не сильно занят?..
— Нет, — сказал Курбатов. Другого ответа и быть не могло: Курбатов любит внеклассное чтение.
— Почитай-ка эти дела, — прокурор двинул по полированному столу две аккуратно подшитые папки. — Петровский и Лопатко спешку порют с обысками да арестами, а мне кажется, там доказательства сыроваты. Как бы нам не сесть в калошу. А перед Лыковым опозориться очень бы не хотелось…
— Сыроваты, говорите? — важняк внимательно смотрел на шефа. И тот ответил внимательным и многозначительным взглядом. Оба были профессионалами и знали, что произнесенные слова не умирают, они повисают в воздухе, всасываются микрофонами и чужими ушами, остаются в памяти, консервируются и могут бумерангом вернуться в самый неподходящий момент. Взгляды — другой коленкор. Взгляд к делу не пришьешь, не было еще такого случая.
— Сырые. Хороший адвокат в пух и прах разнесет. Спешки никакой нет. Лучше день-два потерять, чем в дураках перед губернатором оказаться.
— Я понял.
Курбатов кивнул и, зажав дела под мышкой, направился к двери. Он никогда не задавал лишних вопросов — Степанцову, во всяком случае.
Затем прокурор связался с секретаршей, спросил, здесь ли еще Лопатко.
— Здесь, — ответила секретарша.
— Ладно, впускай.
У Татьяны Лопатко было красное лицо и такой вид, будто ей срочно нужно по-маленькому. Но прежде чем она успела задать свой вопрос, Степанцов твердо сказал:
— Спешку гоните, хотите дров наломать… Девчонки этого хулигана опознают, но они подружки, могли и сговориться. А третий потерпевший его не опознал! Как это объяснить?
— Так проверять все надо, Владимир Иванович, — несколько удивленно сказала Лопатко. — Обыск сделаем, допросим, очняки проведем, опера с ним в камере поработают — вот все ясно и станет! Первый раз, что ли?
Прокурор вздохнул и сокрушенно покрутил головой.
— А у тебя что, часто родственники губернатора по делам проходят? Знаешь, какое тут кадило можно раздуть? Костей не соберешь!
Таня хотела возразить, но он поднял руку.
— Я поручил Курбатову тщательно изучить дела и доложить свое мнение. Опыта-то у него поболе, чем у вас обоих!
— Так время уходит!
— Сколько уже прошло того времени. А сейчас день — туда, день — сюда, какая разница! Иди работай…
Глядя под ноги, Таня Лопатко вышла из прокурорского кабинета.
* * *
Литерное дело № 0057
Источник — Кирпич Куратор Агеев
Сообщение № 14
\"Позавчера мы с Павлом Есипенко по прозвищу Дрын завезли тухлое мясо в дом № 64 по ул. Красноармейской и разбросали в подвале и по подъезду, стучали в двери квартир, громко ругались и кричали: «Съезжайте, суки, а то хуже будет!» Кроме того, Дрын нарисовал на каждом этаже череп с костями и неприличные слова. Цель этого мероприятия мне неизвестна, хотя, очевидно, связана с ведущимся отселением жильцов.
За последнюю неделю мне также удалось осмотреть складские помещения кафе «Пальма» и «Донское», принадлежащих 000 «Визирь». Ничего, что говорило бы о присутствии здесь интересующего нас товара, не обнаружено.
В течение всего срока работы во время погрузочно-разгрузочных работ мною неоднократно изымались для исследования образцы продукции, находящейся в обороте ООО «Визирь», как то: салями датское, сельдь атлантическая в горчичном соусе, шпроты, молоко «Тимашевское» стерилизованное, оливки черные, бананы, мандарины бескосточковые, бальзам «Рижский», водка «Кремлевская». Ни в одном из вышеперечисленных продуктов следы интересующего нас товара обнаружить не удалось. Один из охранников фирмы по имени Стае произнес в моем присутствии фразу: «У Ираклия „дури“ хватит на это», — очевидно, имея в виду сделку руководства кафе «Лабинка» с городским пивзаводом N 2 на поставку бочкового пива. Предположив, однако, что слово «дурь» здесь могло быть употреблено в иносказательном смысле, я попытался вывести Ираклиона Андреевича Чихаурова, директора кафе, на откровенный разговор.
Чихауров говорить отказался, так как не так давно я ему заехал в лоб и он до сих пор помнит. Других упоминаний об интересующем нас товаре в отчетный период не было. В моем присутствии так точно. И вообще. Хрен их знает, товарищ майор, где они держат свои наркотики, эти подонки\".