Только сейчас вместо маленькой монетки Маша сжимает толстое сучковатое полено, внутри липко и паскудно, и кровь скоро начнет стекать по ногам.
Машу порвали. Если бы Метла, этот подонок, не попал в прямую кишку, он продырявил бы ее в любом другом месте, точно. Когда Метла злится — он твердый и холодный, как бревно, как зубило, он может только убивать. Никакого удовольствия. Он убивает и говорит: ты здорово подставила меня, сука. Очень здорово.
Заметив впереди парня с сеттером. Маша быстро перешла на другую сторону улицы.
Сеттер встал в стойку, нервно повел носом. Собаки чуют кровь за километр; когда у Маши месячные, Додик так и норовит залезть под юбку…
Это не месячные. Это просто кровь, потому что Машу порвал ее лучший дружок.
Прочистил мусоропровод. Размешал кишки. Он заехал за ней, едва начался перерыв, и отвез к себе. Сначала ударил под дых. Потом сказал, что ракетница, которую она взяла на день рождения Газона, была «горячая», — а Метла никому не позволяет трогать свои вещи без спросу. Теперь он с этой долбаной ракетницей, как жерех с блесной в желудке. Это справедливо? Справедливо или нет — я тебя спрашиваю, жаба паскудная?!
Нет, это несправедливо. Значит, что? Значит, виновные понесут наказание. Вот это будет справедливо, да. Газик, педреныш, уже получил свое, верно?
— Он требовал, чтобы я залезла пальцем в его… Нет, не надо, пожалуйста. Нет, нет…
— Заткнись. Он свое получил.
— Мне больно. Пожалуйста… Я не думала даже доставать ее из сумочки, взяла на всякий случай, думала — если на обратном пути кто-то пристанет, то я смогу… Ты с ума сошел, не надо. Ты что?!
— Не дергайся, паскуда! Ты выстрелила первой. Ты сама стала клеиться к нему — вот что я хочу сказать.
— Не правда!! Нет!!.. Больно, дурак!!
— Заткнись, блядво…
— Ой, ой… Куда ты пихаешь, больно!
— Так и должно быть… Это наказание… Ты здорово подставила меня, сучонка.
Никто… еще… меня… так… не подставлял… Вот тебе! Вот! Хы-хы-хы…
Речь его стала нечленораздельной, Метла стал хрипеть и постанывать. Она тоже стонала, но не от страсти. В промежности что-то трескалось. Вместо двух отверстий там вполне может оказаться одно, и тогда ей прямая дорога на операционный стол. Маша слышала про такие случаи.
…А первый раз они спали вместе год назад, у нее дома. Она подмылась квасцами, и Метла тогда раз сорок спрашивал: ну как, девочка? не болит? не беспокоит? Маша умирала со смеху, но молчала, и руки ее все время лежали на его холодной дрыгающейся заднице. Сначала она наматывала на палец волосы, которые целыми пучками торчали оттуда, потом руки понемногу ожили и стали подгонять его, топить, вколачивать, быстрее, давай… Все было прекрасно. Метла обцеловывал ее всю, он был мягкий и настойчивый, он не убивал, не рвал, не раздирал надвое — хоть и торчал, как перископ, а складывался только после третьего или четвертого раза.
Метла втрескался.
Маша никогда не была красавицей, она это прекрасно знала. А вот Метла не знал; и никто из той многочисленной бригады, что бурила эту скважину до него, не знал и знать не мог. Потому что Маша Вешняк ни на секунду не забывала о монетке, которую надо удерживать во что бы то ни стало, и держала ее, даже когда все тело плавилось, будто воск.
Держала и теперь, деваться некуда… Вот тако-ое полено.
Маша свернула во двор, заставив какого-то папашу, выколачивающего ковер, замереть с выбивалкой в руках. Она зашла в ближайший подъезд, достала из косметички носовой платок и подложила его в трусы. Твою мать… Подонок. Когда она вышла на улицу, папаша все еще стоял монументом. Или что-то увидел?..
В магазине появилась за четыре минуты до конца перерыва. Отпрашиваться нельзя, итальянцы в такие игры не играют, домой могут отпустить только с отпиленной конечностью под мышкой. Маша прошла в уборную, достала насквозь пропитанный кровью платок, стянула трусы. Прежде чем все это спустить в унитаз, внимательно рассмотрела: спермы не было ни грамма. Метла так и не кончил. Она быстро подмылась, сменила белье. Выпила таблетку мепробамата. Когда тренькнул звонок и Маша с обычной своей полуулыбкой появилась в торговом зале, никому бы и в голову не пришло, что у нее что-то не в порядке.
* * *
— В каком, говоришь, году это было? В восемьдесят третьем? Не знаешь, кто вел?
— Не знаю.
— Ладно, сейчас разберемся…
Курбатов придвинул к себе телефон и принялся сосредоточенно набирать номер.
— А жаловались? Мать, родители отца, кто-то с работы?
— Не знаю, — повторил Денис. И подумав, добавил:
— Вряд ли. Мать вообще жаловаться не любит.
— А зря, — сказал важняк. — Когда кто-то сильно заинтересован в деле, тогда люди по нему пашут, стараются избежать лишних «телег», чтобы не поймать неприятностей на свою задницу. А когда все спокойно — никто особо не чешется…
— Здравствуй, Владислав! — произнес Курбатов уже в телефонную трубку. — Узнал?
Хорошо. В восемьдесят третьем вы расследовали дело об убийстве Петровского.
Скорей всего оно приостановлено за нерозыском виновных. Найди его, пожалуйста. А я подошлю нашего паренька с письмом, выдай ему под расписку на пару недель. Да ничего особенного, если получится, расскажу. Спасибо.
И, положив трубку, подмигнул Денису.
— Вот и все. Привезешь дело, посмотрим, и станет ясно — что к чему…
У Дениса перехватило дух. Все произошло совершенно неожиданно. Курбатов сам забрел к нему в кабинет, поговорил «за жизнь», расспрашивал о семье, а когда он рассказал о давней трагедии, тут же взялся за телефон и напрямую соединил сегодняшний день с канувшей в прошлое страшной ночью.
Дело об убийстве отца оказалось нетолстой папкой в замызганном картонном переплете. Стандартные бланки, обычные документы: отпечатанные через истертую ленту еле читаемые постановления, написанные неряшливыми почерками рапорта и протоколы допросов, нечеткие чернобелые снимки. Фотографии Денис смотреть не стал, а все остальное прочел.
Вначале события развивались параллельно: недалеко от Тиходонска на железнодорожной насыпи нашли труп отца, а через два часа на станции Степнянской задержали трех хулиганов, изрезавших сиденья в электричке. Задержанных ожидал штраф, но степнянский опер, случайно заглянувший в дежурную часть и ничего не знающий о находке тиходонских коллег, подчиняясь интуиции или извечному инстинкту сыщика, вдруг спросил: «Ребята, а за что вы мужика убили?»
Заданный наобум вопрос вызвал смятение у задержанных.
— Да мы не хотели… — промямлил самый младший. — Он сам напоролся…
Очевидно, после этого за них взялись всерьез, потому что в деле появились «явки с повинной». Три дегенерата подробно расписали, как пили портвейн в привокзальной рыгаловке, как поехали к знакомым девушкам в село Ржаное, но подруг там не нашли, зато купили самогон, как на обратном пути повздорили с «мужиком в синей шведке», как началась драка и Борька нечаянно ударил его ножом два или три раза…
— Десять раз, паскуды! — закричал Денис. Его трясло, по лицу катились слезы. — Десять раз нечаянно!
Всех троих закрыли в КПЗ — Сивко и Чепурного за хулиганство, а Бориса Кружилина — за убийство. Через трое суток хулиганов освободили под подписку о невыезде, а убийцу арестовали. Но, переехав в следственный изолятор, тот отказался от ранее данных показаний и заявил, что их из него выбили оперативники. На рубашке подозреваемого обнаружили кровь отца, но и у самого Борьки кровь оказалась той же группы. Два ножа, которыми дегенераты резали сиденья, орудиями убийства не являлись, а третьего, Борькиного, так и не нашли. Через десять дней Кружилина освободили за недоказанностью вины, а по истечении двух месяцев дело приостановили за неустановлением виновных.
Через час, приведя себя в порядок, Денис зашел к Курбатову. Тот скользнул внимательным взглядом по его бледному лицу с припухшими красными глазами, но ничего не сказал и профессионально пролистал дело. Потом куда-то позвонил, навел справки, что-то записал, подошел к двери, запер замок и достал из шкафа початую бутылку коньяка и две стопки.
— Сивко уже не достать, — сказал наконец важняк. — Его убили в девяносто первом.
А остальных подергать можно…
Курбатов замолчал, разливая по стопкам густую янтарную жидкость. Денис молча ждал. Руки у него были холодными, а по спине тек пот.
— Чепурной сидит за разбой, — продолжил Курбатов. — Четыре года отбыл, осталось еще два. А главный негодяй, Кружилин, — здесь, в городе, вот адрес…
Он положил перед Денисом листок и поднял стопку.
— Давай помянем твоего отца!
Денису вначале коньяк показался безградусным, вторая порция обожгла желудок, потом тепло медленно поднялось вверх, и он расслабился.
— И что тут можно сделать?
Курбатов разлил по третьей, пригладил редеющие волосы.
— Зека загнать в петлю… Или под пресс… Или в петушатник, это еще проще. А главного… По делу его крутить бесполезно, хотя можно попробовать… Схватить ночью, притащить в отдел, отходить палками, а потом на понт взять: дескать, твой нож по другому делу в вещдоках лежал, а сейчас нашли куда его приставить — там и пальцы твои, и кровь потерпевшего…
Важняк с сомнением поморщился.
— Нет, ерунда! Не те времена, не те люди… По делу ничего не выйдет. Ну да можно что-то еще придумать…
— Что же тогда, в восемьдесят третьем, ничего не придумали? — спросил Денис. — Тогда небось легче было!
— Да очень просто, — Курбатов уставил на стажера выпуклые льдисто-рыжие глаза. — Тогда это никому не было нужно. А сейчас ты — один из нас! Член команды!
Важняк аккуратно закупорил бутылку, спрятал ее на место, отставил рюмки на подоконник.
— И когда обижен член команды, мы используем все возможности, чтобы за него заступиться. А возможности у нас очень большие! Скоро ты в этом убедишься!
— И Кравченко член команды?
Курбатов насторожился.
— А почему ты про него спросил? — в желтых глазах вспыхнул огонек подозрения.
— Да так… Ему ногу прострелили, а за это цыгану три года дали. И все дела!
— А-а-а!
Огонек погас.
— Не всякий, кто здесь работает, — член команды, — важняк многозначительно поднял палец. — Но ты мне симпатичен. А это очень много значит, когда человек симпатичен Александру Петровичу!
— Спасибо, — Денис поднялся.
— Кстати! — Курбатов хлопнул себя по лбу. — Сегодня сидел у шефа, ему позвонили из изолятора. Что ты там расследуешь? С этим самоубийством и так все ясно, а ты контролеров и надзирателей вызвал целую толпу… Начальник плачет — там посты перекрывать некому. Владимир Иванович пообещал ему, что зря людей дергать не будем. И просил меня тебе подсказать.
— Так как же…
— Очень просто. Обычно никто за зеков землю не роет. Покончил с собой — туда ему и дорога. Вон сколько порядочных людей страдает — им помогать надо. Так или не так?
— Так, — неуверенно вымолвил Денис.
— Ну и отлично. Я же чувствую, что ты умный парень. И обязательно станешь членом команды.
Вернувшись в свой кабинет, Денис долго сидел, уставившись в стену с выцветшими обоями. Действительно, Курбатов говорил правильные слова. Если бы за ними не стояли очень большие не правильности, мириться с которыми Денис не хотел. Но и воздать по заслугам убийцам отца Александр Петрович собирался не правильными методами. И Денис в этом был с ним полностью согласен. Здесь происходило какое-то раздвоение, и следовало либо отрицать все не правильности скопом, либо раздвоиться самому.
* * *
В 96-м киоскер Катенька вышла замуж за военного, уволилась и уехала в Иркутск.
Теперь в киоске сидит Анна Валериановна, бывшая школьная учительница, вместо лица у нее наспех очищенная картофелина. Она тоже надевает резиновый напальчник, чтобы удобнее было брать газеты, — только на это майору Агееву плевать с высокой башни.
Рядом открылось еще одно кафе, там густое прохладное пиво двух сортов из заводских тридцатилитровых бочонков и вкусные горячие комплексы. Сравнительно недорого. Там молодые смешливые официантки, Таня и Раиса, у них клетчатые передники и спортивные загорелые ноги. Когда девушки надевают каблуки, на бедрах и икрах обрисовываются крепкие мышцы.
Только майор Агеев все равно ходит в пельменную, в ту же самую. Серые магазинные пельмени здесь уже, правда, не готовят, какая-то фирма каждый день завозит свежие пельмени из свинины. Очень вкусные и сочные, без всякой заморозки, таких можно и шестнадцать штук, и восемнадцать, и двадцать шесть съесть. Дерут за них — будь здоров. Но для майора Агеева это давно не проблема.
Раздатчица Вика несколько раздобрела, у нее наметился второй подбородок, да и клапаны конвертов увеличились со второго номера на третий. Загар к Вике почему-то никак не пристает (а как же папа-турок, спрашивается?), так и ходит бледная, с голубыми жилками под коленями.
— Вам со сметаной, Валентин Петрович?
На людях она держится подчеркнуто официально и называет его по имени-отчеству. А на конспиративной квартире старается вовсю, как по агентурной линии, так и по постельной.
— Да, конечно. И кинзу покроши в салат, будь добра.
— Хорошо, Валентин Петрович.
Сам Агеев нисколько не постарел за эти годы. Ему даже кажется, что он помолодел и стал лучше выглядеть. Может, потому, что дела пошли на лад… Борьба с наркотиками и организованной преступностью оказалась более перспективным делом, чем политический сыск. Во-первых, полезность этой деятельности очевидна для всех, это не то что преследование окруженных ореолом мучеников-диссидентов.
Во-вторых, этим в первую голову занимается милиция, все неудачи можно повесить на них. Зато успехи имеют явно выраженные формы. И вот результат — стал старшим опером, получил майора, сейчас и вовсе посадили на перспективную линию. Пока что грех жаловаться. Контора снова набирает форму, ширится в кости, обрастает мышечной массой… Поговаривают, что скоро из режима наблюдения и фиксации дадут приказ перейти к активным действиям.
— Когда мне квартиру дадут, Валентин Петрович? — зашептала Вика, ставя салат на стол.
— Что?
— Я уже оборзела по углам скитаться. Вчера опять с хозяйкой поругалась…
— С ума сошла?! — прошипел майор. — В другом месте поговорим!
— Свеженькое, все свеженькое, не сомневайтесь, — затараторила Вика, виновато оглядываясь по сторонам.
После обеда Агеев отправился на конспиративную квартиру. Привычно проверившись пару раз, он нырнул в пахнущий мочой подъезд.
Холмс пришел вовремя, минута в минуту. Агеев поймал себя на мысли, что не знает, как с ним держаться. Это не какой-то там Кирпич, он же Пидораст, — это полноценный сотрудник Конторы, лейтенант. Каждое его сообщение копируется и передается в Центр, в любой момент с ним может встретиться кто-то из большого начальства — то ли тиходонского, то ли московского… И если выяснится, что Агеев что-то не так зафиксировал, или не все понял, или чему-то не придал значения — выводы могут последовать самые серьезные.
— Здравствуйте. Я вас помню, вы приходили к нам на почту.
Если Холмс таким образом хотел наладить личностный контакт, то выбрал неудачную фразу, ибо она напомнила Агееву его публичное фиаско.
— Здравствуйте, — вяло ответил он. — Присаживайтесь. Вы очень пунктуальны.
— Такой биоритм, Валентин Петрович. — Денис уселся напротив, закинув ногу за ногу.
Вид у него помятый, вокруг глаз красные ободки. Такие глаза Агеев видел у детей, которые целыми днями сражаются на компьютере в «Мортл Комбат». Во что, интересно, сражается там у себя Петровский?
— Очень много работы, даже не ожидал, — сказал Денис. — Все это время просто вздохнуть некогда…
— Да, я понимаю, — кивнул майор. Он привычно черкал ручкой в блокноте.
— Расследование в изоляторе мне предложил прекратить сам Степанцов. Правда, не лично, а через Курбатова. Я продумал — не может ли это быть инициатива самого Курбатова. Но о том, что ракетница принадлежала убитому водителю, я докладывал только прокурору. Курбатов об этом ничего не знал. Поэтому скорей всего утечка произошла через Степанцова, и в прекращении расследования он тоже заинтересован.
Значит, утечка была не случайной. Логично?
Агеев перевернул листок и задвигал ручкой еще быстрее. Холмс сделал стопроцентно правильный вывод. Не зря Мамонтов его хвалил. Да Мамонтов и выдвинулся благодаря Холмсу. Теперь и карьера Агеева во многом зависела от этого молодого человека.
Но тут важно не перехвалить.
— В общем, да. Логично, — согласился майор. — Попробуем его подработать.
— А как?
Холмс думал, что Агеев стенографирует его сообщение, но не понимал — почему на столь неудобных листках.
Как! В этом вся загвоздка. В те годы гадюку в прокурорском мундире посадили бы в подвал, выбили зубы, отбили почки, и он рассказал бы обо всех своих гнусных делишках и обо всех соучастниках. Но это признано незаконным и антигуманным.
Поэтому дело ограничится прослушкой телефона, недолгим НН1 да передачей накопленного дерьма в Москву. И все. Никаких последствий, кроме, конечно, вони.
И это считается вполне законным и гуманным. Впрочем, может, по линии «Чистых рук» дело получит необычное продолжение?
— Оперативными методами, — туманно пояснил Агеев. — Если будет возможность, проверь его корзину для бумаг. Особое внимание — обрывкам всевозможных записей.
Вытряхни их, попытайся склеить, не получится — передай мне. Просмотри записи в настольном календаре. Вдруг там окажется что-то интересное. Обрати внимание, кто к нему ходит. Чем он интересуется. С кем дружит…
Звякнул телефон и тут же замолк. Агеев насторожился. Снова оборвавшийся звонок.
Майор подошел к аппарату и на третий раз поднял трубку. Очевидно, для конспирации он повернулся к Холмсу спиной и прикрыл микрофон ладонью. Но все равно его слова были отчетливо слышны.
— Да. Ну… Почему? — Агеев взглянул на часы. — Через час, не раньше.
Вытянув шею, Денис заглянул в блокнот. Вместо стенограммы он увидел женский половой орган с клешнями и скорпионьим хвостом. Не поверив глазам, он перевернул листок. Там юная девушка, задрав ножку, словно кошка, лизала себе промежность.
Агеев положил трубку.
— Напиши быстренько, что ты мне рассказал. Времени в обрез. Ко мне просьбы есть?
— Да, — кивнул Денис. — По этому делу человек пятнадцать свидетелей: гости, соседи по двору. Все как один утверждают, что ракетницу в тот вечер видели впервые…
Агеев понимающе кивнул. Хотя на ракетницу и все остальное ему было глубоко плевать, показывать это ни в коем случае нельзя.
— В милицейских картотеках никто из этих ребят не проходит, нашел протокол на одного: мочился на улице в нетрезвом виде, обругал милиционера. Все.
— Ну, стоит ли расстраиваться, — сказал Агеев.
И прежде чем Денис открыл рот, собираясь продолжить, майор вдруг задушевно спросил:
— Слушай, а откуда у тебя такая любовь к пиджаку?
— То есть?.. — притормозил Денис. Переход на «ты» его особенно не удивил, в конце концов Агеев постарше и по возрасту, и по званию. Да и ощущал он себя еще не следователем прокуратуры и не лейтенантом госбезопасности, а зеленым студентом.
— Вот я, например, терпеть не могу надевать на себя лишнее. В Японии конкурс был — кто выстоит целый час при сорокаградусной жаре в теплой одежде. Призовой фонд пятьдесят тысяч долларов. Все конкурсанты выстояли, пришлось подсчитывать, кто больше дубленок на себя успел надеть… А я бы и за миллион на такое не согласился.
— Наверное, вы были тогда в Японии.
— Нет.
— А вы были когда-нибудь толстым?
Агеев постарался вспомнить вкус серых магазинных пельменей.
— Никогда.
— А я одно время был, — сказал Денис. — Когда меня били в живот, он еще целую минуту колыхался, как студень. Мама говорила — нарушение обмена веществ на нервной почве. После смерти отца я лопал как слон.
Агеев окинул взглядом его поджарую фигуру. Вот еще один факт из серии «Чего не найдешь в секретном досье». О случае с отцом Дениса майор знал практически все — кроме имен убийц. А о том, что этот поджарый юноша с воспаленными глазами, сидящий сейчас перед ним, когда-то назывался «жиртрестом», — такое ему и присниться не могло.
— Ну, хорошо. А все-таки: почему пиджак?
— Очень просто. Под пиджаком ни живот, ни задница не торчат. Это дважды два — как и то, что черный цвет «съедает» объем.
— Но ведь сейчас у тебя вообще никакой задницы нет, а пиджаки ты носишь в любую погоду.
— Привычка осталась. К тому же здесь карманы, это гораздо удобнее, чем кейс…
Так вот, о помощи…
— Да, да, конечно.
— Мне нужны досье Управления на моих свидетелей, — Денис достал из кармана лист бумаги, положил на стол. — То, чего я никогда не найду в картотеках МВД. Друзья, знакомые, подруги, какие-то увлечения… Все, что может вывести на какую-нибудь серьезную фигуру.
— Серьезную фигуру? — переспросил Агеев.
— Есть убийца или убийцы. Урки, короче. Кто-то из людей, чьи фамилии я записал здесь, возможно, водит с ними знакомство. Возможно, есть даже какие-то общие интересы. Но пока эти люди не засветились вместе, милиция не располагает об их связи никакой информацией.
Майор снова взялся за ручку. Теперь он пририсовывал к органу членистые ножки, по три с каждой стороны. Ножки были полуженские, полускорпионьи.
— Ты что, думаешь, мы на всех ведем учеты? Знаешь, сколько на это понадобилось бы сотрудников?
— Положим, не на всех. Но это специфическая публика, и наверняка кто-то да привлек ваш интерес.
— Если даже и так. Ведь это закрытая информация. Она может использоваться только в интересах Управления.
— Но речь идет об убийцах.
— Убийствами занимается прокуратура. Прокуратурой в данный отрезок времени занимается Управление, частью которого ты и являешься. Зачем решать контрольную задачку с помощью папиного калькулятора?
Холмс потер складки на лбу. Кажется, до него дошло.
— Так какова обстановка в прокуратуре города?
Денис поднял глаза. Да, он все понял. Но разговаривать с Агеевым сразу расхотелось. Мамонт никогда бы не сказал про папин калькулятор.
— Я даже не успел толком перезнакомиться. Пока что все на одно лицо, нормальные, обычные люди. Ничего особенного. Правда, у Тани Лопатко, она в соседнем кабинете сидит, вот у нее есть серьезное предположение, — тут Денис усмехнулся, — что один наш коллега работает на Управление.
— Кто?
— Тот самый Курбатов, который передал мне совет прокурора.
Агеев тоже хотел улыбнуться, но сдержался.
— Почему она так решила?
— Просто Курбатов ей не нравится.
— Ассоциативный признак.
— Наверное.
— Но ты-то ей нравишься, надеюсь?
— Тане Лопатко нравятся бородатые семейные мужчины.
— Ерунда. Она поделилась с тобой сомнениями насчет Курбатова — значит, противопоставила тебя ему. Курбатов — плохой, Петровский — хороший.
— И что теперь?
— Работать. Лопатко не замужем?.. Пригласи ее в хороший ресторан, где публика поприличнее. Да, Денис. Для холостой бабы, которая привыкла все делать для себя сама, — для нее уже счастье, что кто-то другой или третий приготовит вкусный ужин и после вымоет посуду. А если ты еще покормишь ее с ложечки, если подремонтируешь сливной бачок у нее в уборной, твоя Таня Лопатко превратится в ценный источник информации.
— Прежде чем ремонтировать сливной бачок, мужчина должен хотя бы раз переспать с хозяйкой этого бачка.
— Интересная мысль! — Агеев снова перевернул листок и принялся рисовать сантехника, ввинчивающего разводным ключом естественный болт в специфическую прорезь сливного бачка. Сюжет увлек его не на шутку.
— Не вижу тут никакого криминала, — сквозь зубы проговорил майор. — Она что, страшная?
Денис не ответил.
— Это работа, ты понял? — майор понизил голос. — Мне все равно, будешь ты спать с кем-то или нет. Один педик выкачивает для меня информацию у генерал-майора железнодорожных войск. Сказать, через какое место он ее качает?..
Ин-фор-ма-ци-я, лейтенант Петровский. Вот что меня интересует. Да и вас тоже.
Точнее, нас обоих.
Агеев достал из кармана конверт, приоткрыл, чтобы Денис мог видеть краешек банкнот, и подвинул к нему.
— На оперативные расходы. И не скупись в ресторане. Первое впечатление очень важно, оно определяет все последующие отношения.
Выходя с явки, Холмс, как и положено, свернул во двор. Слева, у соседнего подъезда сидел Кирпич. Он пришел раньше назначенного срока и ожидал, то и дело бросая взгляд на стрелки часов. Увидев Петровского, Курлов поспешно отвернулся.
«Что здесь вынюхивает этот тип?» — неприязненно подумал он. Встреча со знакомым ставила его на грань расконспирации. Но Денис не смотрел по сторонам.
Когда час истек, Курлов вошел в квартиру.
— Что за спешка? — недовольно спросил Агеев. — Только что у меня была баба из…
Неважно откуда. Но она связана с «Витязем», и вы вполне могли взаимно расшифроваться!
— Черт! А я встретил одного хмыря с юрфака, Петровский его фамилия… Но он меня не заметил.
Майор выругался про себя. Агенты не должны видеть друг друга. За такой прокол полковник Заишный вполне может его самого превратить, в педика.
— Так почему внеплановая встреча? — Агеев сразу скомкал воспитательную часть беседы.
— Да потому, что сегодня «стрелка» из-за того кафе, ну «Пилота»! — нервно ответил Сергей. — Будет большое мочилово, возможно, со стрельбой! Мне предлагали взять пушку, я отказался…
— Действительно, зачем? У тебя своя есть, — спокойно сказал Агеев.
— Какая «своя»? Что задела?! — ощетинился Курлов.
— Такая. Девятимиллиметровый «браунинг», расточенный под макаровский патрон, — по-прежнему спокойно продолжил Агеев. — Когда ты нам Витька сдал с гранатой, ему терять уже нечего было, он сказал, что в «бардачке» и ствол был. Но пропал. А куда ему пропасть-то, если ты последним в тот «бардачок» заглядывал?
— Вы чего, мне дело шьете? — прищурился Сергей. Он не собирался подставлять башку под пули и пришел отказаться. Но Агеев умело напомнил про Витька и про пистолет, выходило, что деваться ему и некуда. С такого крючка соскочишь, только если внутренности окажутся наружу.
— Что ты, что ты! — Агеев в притворном испуге замахал руками. — Мы же друзья! А между друзьями какие счеты. Если бы ты врагом был, я бы тебя за этот пистолет мигом на четыре года упрятал. Да еще подгадал в ту зону, где крестник твой, Витек, парится! А так я тебе только помочь хочу. Так что там с этой «Стрелкой»?
— В шесть, на опушке, возле кемпинга.
— Хорошо. Мы сообщим в милицию, — деловито сказал Агеев. Про себя он прикинул, что делать этого нельзя: те работают топорно, а ведь даже при самой ювелирной работе провал «стрелки» вызовет подозрения, в первую очередь они коснутся новичков, и Кирпича мгновенно вычислят.
— Тогда я пошел.
— Счастливо.
* * *
Правильный двухэтажный параллелепипед — это и есть школа. «Эс-Ша» номер девяносто пять. Огромный говнисто-желтый кирпич, свалившийся с неба и угодивший на маленький пятачок свободного пространства между хрущевским кварталом и автобусной остановкой.
Денис пришел сюда после двух, полагая, что основная масса детей к этому времени успеет разойтись по домам, а основная масса учителей — еще нет. У крыльца топтались стриженые подростки, похожие на кучку окурков; двое дрались, умело фехтуя сухонькими кулачками, остальные смотрели. Денис схватил каждого из бойцов за шиворот, двинул лбами друг о дружку и расставил в стороны.
— У вас что, уроки еще не окончены?.. — спросил он. — Две смены?
— Поцелуй меня в член, — посоветовал ему подросток, который стоял дальше всех.
Он сплюнул и убежал; остальные последовали за ним.
Кабинет директора и учительская находились на втором этаже, в одном блоке. Едва Денис открыл дверь, раздался звонок. Несколько дам, явно слишком рано поседевших, гуськом проследовали из учительской на коридор. Одна из них, глянув на Дениса, бросила через плечо:
— Валерия Михайловна, это наверняка до вас.
— Да, войдите! — раздался высокий ломкий голос.
Денис вошел.
— Добрый день.
Едва увидев невысокую фигурку и большие, с серебряный доллар глаза, Денис подумал: «Учительница языка и литературы». Потом подумал: «Нет, инглиш или франсэз». Девушка (или молодая женщина) встала из-за стола, где гудел компьютер с красным инвентарным номером на корпусе. Вид у нее был растерянный.
— Извините, я, наверное, не вовремя… Здравствуйте.
— Вы что-то хотели? — спросила девушка.
Денису пришло в голову, что она вообще практикантка.
— Да, конечно. Вообще-то я хотел поговорить с директором.
Девушка присела на край стола одной половинкой, сложила руки на груди.
Покосилась на компьютер. «Сейчас скажет, что она директор», — подумал вдруг Денис.
— К сожалению, директор больна. У вас что-то срочное?
— Пожалуй.
Денис показал удостоверение.
— В этой школе учился человек по имени Газарос Димирчян. Он закончил ее в девяносто третьем году. Вы помните его?
— Я тогда еще сама училась, на четвертом курсе, — сказала девушка. — Возможно, Анна Марьяновна помнит, она здесь с семьдесят второго. Или Александра Кирилловна. А что случилось… если, конечно, не секрет?
— Димирчян проходит у нас свидетелем по одному делу, — сказал Денис. — Может, сохранились какие-то старые классные журналы?
— Все старые журналы в конце учебного года сдают в архив роно.
Кстати, сочетание «Валерия Михайловна» ей совсем не подходит. Особенно — «Михайловна». Денис хотел сказать об этом, но не решился. У нее очень маленькие розовые уши. Розовые кончики пальцев с отчетливыми папиллярными линиями. Когда она сидит на одной половинке, край юбки открывает маленькое узкое колено. Тоже розовое, конечно. Интересно, у нее дома течет сливной бачок?
— Мгм… — протянул Денис. — Тогда извините. Видно, я просто не оттуда начал.
— Пожалуйста.
Он повернулся и пошел к двери, но по пути что-то вспомнил.
— Да, чуть не забыл. Еще. Простите мою назойливость, конечно. Чисто профессиональный интерес: вы преподаете язык и литературу?
— Нет. Я обычный секретарь. А что?
— Промахнулся, — Денис попробовал непринужденно рассмеяться. — Но вот сейчас точно угадаю: этот компьютер, на который вы все время так подозрительно коситесь, — он сломался, да?
Девушку нисколько не поразили его дедуктивные способности.
— Кто-то из учеников уничтожил два текстовых файла, — сказала она поскучневшим тоном. — Доклад директора на областной педагогической конференции.
— Да он наверняка убьет вас за это, — предположил Денис.
— Наш директор — женщина, — секретарь удивленно подняла глаза. Глаза у нее просто-таки инопланетянские. Гуманоидные. Огромные. Денис хотел сказать об этом вслух, но не решился.
— Все равно убьет. Я имею в виду, что моя работа — это не только расследование преступлений, это еще и их профилактика. Поэтому… позвольте взглянуть на ваш компьютер.
— Вы тут все равно ничего не сделаете.
Денис уже сидел перед монитором и нажимал на клавиши.
— Преподаватель, который читал у нас информатику, не уставал повторять: персональный компьютер — это самая снисходительная к человеческой глупости машина на свете. Простите. Он имел в виду, что здесь всегда есть возможность отыграть на пару ходов назад — надо только найти в каталоге строчку Unera-se…
Честное слово, это все, что я запомнил со всего курса, это была единственная лекция по информатике, которую я не прогулял. Больше я ничего не знаю. Если бы мне сказали: включи компьютер или выключи — я просто растерялся бы. Честно…
Ага, вот она. «Юнрэйз». Та самая волшебная строчка. Ну-ка посмотрите, Валерия Михайловна, что мы сейчас сделаем… Кстати, честно вам скажу: это имя-отчество вам совсем не идет.
* * *
В архиве роно ему выдали целую стопку журналов — с первого по десятый \"Б\".
Знакомая серая обложка формата А-4, обернутая прозрачной клейкой пленкой. Когда Денис ходил в школу, такая пленка была в страшном дефиците, и девочка по фамилии Гулько всегда в начале года преподносила классному руководителю бережно свернутый рулон — специально для журнала. Никто не знал, откуда она эту пленку брала. В то время к людям, которые умели что-то доставать, вообще отношение было особое, и все учителя страшно уважали девочку Гулько. Потом оказалось, что этой пленкой турецкие строители во время ремонта оклеивают стены и полы в домах, чтобы не пачкать краской или раствором. Но к тому времени Денис уже закончил школу.
Он оставил перед собой журналы за девятый и десятый классы, остальные отложил в сторону.
Первым делом переписал себе всех двоечников и троечников: фамилии и адреса. У Димирчяна, кстати, средний балл 4,2. Четверочников и отличников Денис решил тоже переписать. И девочек — на всякий случай.
Бокун, Борисова, Витковский, Войтек.
Он работал под мигающим светом люминесцентной лампы, один в перегороженном полками зале архива, похожем на трюм непотопляемого «Титаника». Воздух наполнен микроскопической бумажной взвесью, запахом старых чернил.
Грибова, Грищенко, Гуцул, Далидович, Демидов, Друсь, Есипенко, Журбо.
«Валерия», — думал Денис. Таежная симфония. Сердечный приступ. Соседский кот, забравшийся в аптечку и пьяно скачущий по занавескам.
Денис сказал, что когда-нибудь позвонит, если она не против. И пригласит куда-нибудь. Возможно.
Она сказала, что раз он спас ей жизнь, то вполне может рассчитывать.
У нее очень мягкая, нежная кожа — особенно на шее, за ушными раковинами. Денису очень хотелось дотронуться. К своим двадцати пяти годам он знал не очень-то много женщин, а главное, он так и не научился гипнотизировать их, чтобы они со вздохом «я твоя» оседали на кушетку и сбрасывали белье.
Он, наверное, позвонит. Как назовет ее: Валерия Михайловна? Ни в жизнь. Валерия?
Нет. Валя? Лера?..
Денис тщательно изучил школьную характеристику Димирчяна. «Средние способности… внушаем… легко подпадает под влияние… открытый характер… неусидчив… активно участвовал в общественной жизни класса». Ничего конкретного. В этот же день Денис заглянул на место последней работы Газароса: в кассы Аэрофлота, где тот числился слесарем 3-го разряда. Переписал в отделе кадров всю бригаду.
Подумал, что на первое время хватит.
Вечером заполнил толстую стопку требований в картотеку ГУВД, чуть рука не отвалилась. Наверное, его просто пошлют куда подальше. Тридцать четыре фамилии — среди которых, возможно, окажется предыдущий владелец ракетницы, промежуточное звено между покойным шофером Старыгиным и покойным лоботрясом Димирчяном. Очень малая вероятность.
* * *
Агеев обычный мудило. Скот. Наверное, чтобы плодотворно работать в Управлении, которое только тем и занимается, что выцарапывает засохшее дерьмо из укромных щелей, его сотрудники сами должны быть дерьмом; у них наверняка и тестирование есть, анализы в пробирках, которые показывают содержание фекалий в организме, и у кого оно выше среднего, тот имеет все шансы шагнуть из капитана в майоры…
Сергей, конечно, всех подробностей о поездке в «Пилот» не рассказывал, но ясно дал Агееву понять: место, в которое он угодил, — не для него.
— Почему же? — удивился Агеев.
— Да потому, что когда-нибудь мне сунут в руки ломик и скажут: убей того-то и того-то!
— Стоп. Ты уже кого-то убил? — майор растопырил пятерню, и вид у него был такой, будто в случае положительного ответа он скажет «ага, сколько?» и, загнув пальцы, деловито запишет результат себе в блокнот.
— Нет, — сказал Сергей. И уточнил:
— Пока нет.
Агеев тяжело вздохнул и скорчил сострадательную мину.
— Я понимаю, что тебе трудно. Но ведь сейчас начата война с организованной преступностью. Наркорынок растет, идет передел сфер, централизация влияния… А ты находишься на переднем крае.
— Плевать я хотел на все это! Передел сфер влияния — это их проблема. А то, что меня втягивают в настоящую уголовку, — это уже моя проблема!
Майор подсел и попытался приобнять за плечи, но Сергей отстранился.
— В ту войну, Великую Отечественную, наши разведчики работали в немецких штабах, гестапо… Думаешь, что они там делали? Немцам вредили, как в кино? Нет. Они должны были как можно лучше выполнять ту работу, получать за нее чины, медали, продвигаться по службе… Только тогда они могли успешно выполнять свою задачу.
Значит, приходилось и операции против Советской Армии планировать, и партизан расстреливать… Об этом, правда, не говорят, но с чистыми руками служить в гестапо еще никому не удавалось!
— Да при чем тут гестапо? Сейчас ведь не война! И я не хочу никого убивать, мать вашу! — почти крикнул Сергей. — Вы что, совсем спятили?..
— Без истерики, — сказал Агеев сухим, как вобла, голосом. — Вспомни: разве Визбора судили за то, что он в «Семнадцати мгновениях» Бормана играл? Нет. То же самое и с тобой. У тебя есть роль, ты играешь по нашему заданию, значит, ты — лицо неподсудное.
«Как же, неподсудное, — мрачно думал он, вспоминая разговор с куратором. — Чуть жареным запахнет — сдашь ты меня с потрохами…»
Уже перед выездом на «стрелку» Сергей вторично отказался взять протянутый Дрыном обрез.