А вслед за ней показался — дядя Федя! Ее любимый мужчина. Выглядел он до неприличия счастливым и молодым и просто обволакивал красавицу в шубке волнами обожания. Придержал дверь, немедленно подхватил под руку, повел, уверенно и заботливо, по скользкому тротуару.
Бокал выпал из рук, покатился по столу. На белой скатерти алой кровью проступили винные капли.
Она потянулась подхватить — не успела. Звон, осколки взмывают над ресторанным паркетом, к столику с недовольным лицом бежит официант.
А дядя Федя распахивает перед спутницей водительскую дверь красной «Инфинити». Та изящно садится, протягивает ему руку для поцелуя. Мужчина рьяно прижимается к ней губами.
Арине не видно его лица, но энергия — буйная, яркая, сексуальная — чувствуется сквозь стекло.
— Вы хотите еще вина? — ворчливо спрашивает официант.
— Н-нет. Только счет.
Арина вскакивает. Снова садится. Красная машина уезжает. Дядя Федя остается на тротуаре. Смотрит вслед пижонской скоростной колеснице. Улыбается.
«Он не поехал с ней! Значит, еще не поздно! Значит, я еще могу!»
Но на столе, к сожалению, стоит ваза. Серого металла. И в ней отлично видны — желтые глаза. Невыразительное лицо. Тонкие, некрасивые губы. Смысл тебе с ней соревноваться, Арина?
Она с надеждой глянула на телефон. Пусть дядя Федя увидит ее звонки! Пусть перезвонит!
И он действительно достал из кармана аппарат. Включил. Пальцы летают над экраном.
«Я тут! Позвони мне! Пожалуйста!»
Но Федор Константинович убрал телефон в карман. Торопливо зашагал к своей машине. А ее аппарат молчал.
— Ваш счет, — протянул папочку официант.
Кислое вино. Каменно-жесткие кроссини. И бой посуды — 500 рублей.
Арина из последних сил усмехнулась:
— В приличных заведениях за разбитый бокал с клиента не спрашивают.
Халдей не ответил. Но всем своим видом давал понять: «Уж вы, девушка, в приличных заведениях вряд ли завсегдатай».
«Ошибаешься», — подумала Арина.
У нее еще оставалась единственная цель в жизни. Последний якорь. Мини-отель, что в ее руках снова стремительно набирал очки. Никому не озвучивала дерзких планов, но мечтала: еще годик, и обгонит, по рейтингу в booking.com, саму Марусю-основательницу.
«Прочь из Москвы, сюда я больше не ездец», — так в школе перевирали классика мальчишки. А как будет правильно? Вылетело из головы напрочь.
Безропотно оплатила счет. Вышла из ресторана. Куртка расстегнута, снег бьет в грудь, до метро с километр. Не ездец. Не ездок. Не ездун. Беги, Арина, беги.
Глупость, глупость! Зачем ей отель? Наоборот, оставаться надо. Бороться за квартиру. С дядей Федей хотя бы поговорить.
Но чем больше бил ветер в лицо, чем яростнее ее останавливал — тем быстрее Арина шагала. Быстрее на Ленинградский вокзал. Билет на ближайший поезд до Питера. И обязательно где-нибудь еще выпить. Потому что иначе она просто не заснет. Будет рыдать всю дорогу.
* * *
Девятичасовой поезд до Санкт-Петербурга большим спросом не пользовался. Кому охота приезжать в пять утра?
Арина оказалась одна в целом купе. Шустрая проводница попыталась было подселить ее к двум другим тетенькам, но девушка решительно отказалась. Пить алкоголь расхотелось. Слез тоже не было. Спать не ложилась. Смотрела, как мелькают за окнами Москва, Химки, ближние, дальние пригороды. В голове — ни идей, ни мыслей. Только рваные кусочки воспоминаний. Январь, холод, ледяной Крымский мост. Маленький мальчик, ее спаситель. Потом вдруг февральский лес. Замерзающий беспечный подросток. Их мимолетная — то ли дружба, то ли роман. А ведь из-за него — милого и несчастного — Арина квартиру потеряла. Хотя чего на парня пенять? Он ведь не силой в нее снадобья из дубовой коры впихивал. Сама решение приняла. Зато и награда тоже была. Любовь. Настоящая, как в сказке. Перед глазами замелькало роскошное тело Тимура, его безжалостные объятия, сладкие поцелуи. И пусть он предатель — все равно лучшими месяцами в ее жизни будут лихорадочные март и апрель.
Арина полностью потеряла счет времени. Очнулась в половине второго, когда уже проехали Бологое. Мобильный телефон вдруг пискнул — и мгновенно затих. Она схватила трубку. На определителе значилось: Кузя. Зачем она ему понадобилась в такое время?
Немедленно перезвонила — два, три, четыре гудка. Перепуганное «алло!» — и звонок сорвался. Кинулась набирать снова — нет сотовой сети. Бологое давно позади, темень, сплошные леса.
Разнервничалась. Выключила телефон. Включила. Один штришок. Набрала Кузю снова — недоступен. Теперь на ресепшен. Боялась, что снова не дозвонится, но неожиданно услышала очень близкие, четкие, громкие гудки. Однако никто не ответил. Хотя в отеле действовало железное правило: ночной портье должен отзываться немедленно.
В ярости швырнула телефон на пол. Арина, ты что делаешь?
К счастью, не разбился — только трещина на стекле. И звонок — из громкого превратился в еле слышный. Теперь Гена. Времени два часа ночи. Нажала на прием. Руки дрожат.
— Что, Гена, что?!
Хорошо, что на связи мужик, а не ранимый, трепетный Кузя.
Однако в Генином голосе громко дрожали всхлипы:
— Арина Николаевна! У нас пожар!
— Что? — ахнула она.
— П-проводку замкнуло! В-весь второй этаж полыхает!
Зажала телефон ухом. Вцепилась ногтями в лицо. Выдохнула:
— А люди?
— В-вывели. Но отель… он очень сильно горит!
Гена попытался сказать что-то еще, но голос его захрипел, засипел — и связь снова оборвалась.
Арина аккуратно положила телефон на так и не разобранную постель. Взглянула на себя в зеркало — щеки перечеркнуты алыми полосами. Сделаем клеточку? Снова вонзила ногти в лицо. Перечеркнула царапины. Красиво получилось. Хоть в «крестики-нолики» теперь играй.
Истерически расхохоталась. Вот теперь — точно все.
Телефон зазвонил вновь. Дядя Федя. С ума сойти — как он вовремя!
— Да, дядя Федечка, слушаю вас! — хихикала, не могла остановиться. — Что вам не спится-то? Поздно уже, те-омная ночь!
— Арина, — голос его строг и сух. — Почему мне звонит Геннадий? У вас правда пожар? Ты не пострадала?
— Ой, дядь Федь, сколько сразу вопросов! — Она продолжала любоваться собою в зеркале, ногти впивались в кожу все глубже и глубже. — А я тоже вас хотела о многом спросить! Кто покупал красный «Инфинити»? Вы? Или она сама?
— Какой «Инфинити»? — растерялся мужчина.
— А за шубу норковую — тоже вы заплатили?
— Арина, что с тобой?
— Да мне, впрочем, без разницы. Живите как знаете. Мне и без вас та-ак хорошо!
— Арина, ты где? — В голосе звучала искренняя тревога.
Но она твердо отозвалась:
— Да ладно уж, дядь Федь. Не придуривайтесь. Вам на меня плевать — и мне на вас тоже!
— Аришка, любимая! О чем ты говоришь?!
Лицо уже все в крови. Она вцепилась себе в волосы. Выдернула клок. Не удержалась. Ойкнула.
— А еще я квартиру потеряла! Подарила секте! Своей рукой договор подписала. Ну правда — я большая умница?!
Нажала на отбой. Снова набрала Гену. Из последних сил прохрипела:
— Его можно… будет восстановить?
Мужественный Гена всхлипнул:
— Ариночка Николаевна. Мы с Кузькой все сделали. Пожарных вызвали, сами все пытались залить. Но дом, блин, старый. Перекрытия деревянные… Там все к черту сгорело.
— А что я скажу Марусе? — тоскливо произнесла она.
— Но вы не виноваты ни в чем! Это проводка! Пожарные сказали, можно будет на ДЭЗ иск подать! Они обязаны компенсировать.
Ага. Несчастный, полунищий ДЭЗ станет восстанавливать отель.
Арина истерически рассмеялась.
Ну что? Подводим итоги?
Новый, счастливый год.
Три новых места работы.
Намбер ван. Продержалась март и апрель. В итоге нанесла коллеге тяжкие телесные повреждения, впоследствии приведшие к смерти, и спешно сбежала.
Намбер два. Трудилась май и июнь. Потом тоже уволили. За кражу.
И, наконец, номер три. Стремительный взлет карьеры. На нее положились, доверили гостиницу — дело всей Марусиной жизни! Но она и ее уничтожила.
Снова пискнул мобильник. Теперь эсэмэска. От дяди Феди. Странная. Большими буквами: «В КОТОРОМ ЧАСУ — ТОЧНО! — НАЧАЛСЯ ПОЖАР?»
Да о чем он? О чем они все? Разве имеет это теперь хоть какое-нибудь значение?
Арина изо всех сил рванула окно — ей нужен был свежий воздух. Увы, оказалось задраено наглухо. Телефон снова звонил, его писк вонзался в мозг хуже бензопилы.
Она отперла дверь, пулей промчалась по грязному ковру сонного коридора. Открыла дверь в тамбур, с наслаждением вышвырнула мобильник в щель между металлическими пластинами пола. Аппарат мгновенно исчез. Арина долго стояла между вагонами, с наслаждением вдыхала запахи мороза и угля.
В четыре утра из штабного вагона вышли двое полицейских. Они терпеливо пытались добиться у босой растрепанной девушки: что у нее с лицом. Почему она рыдает. Как ее фамилия, куда едет.
Но Арина зажимала уши, чтобы не слышать вопросов. Сбрасывала одежду, когда ее пытались укутать. Вырывалась, не хотела уходить из промозглого тамбура. Прибежала проводница, забормотала растерянно:
— Это пассажирка из второго купе. Когда садилась, вроде нормальная была. Только наглая.
— Пьяная?
— Да нет вроде.
Один из полицейских принюхался, пробормотал:
— Да, не пахнет.
Второй достал телефон.
— И куда вы ее теперь? — с жадным любопытством спросила проводница.
— В психушку. А куда еще? — с сожалением вздохнул пожилой полицейский.
* * *
Дальше была насквозь промерзшая «Скорая». Врачи. Уколы. Потом, очень мимолетно, в памяти мелькнула больница — от нее остался только немыслимой длины коридор и старшая медсестра в высоком крахмальном колпаке, словно у повара. Здесь Арину продержали день и ночь — на койке без матраса, с крошечной плоской подушкой. Она почти все время проспала. Изредка ее тормошили, задавали вопросы. Язык с трудом шевелился, пробовал отвечать — а дальше она опять валилась на бок и засыпала.
К вечеру персонал проявил настойчивость. Поднял, облачил в валенки с ватником, двор, снова «Скорая». Окно закрашено, но сверху узкая щель. Сосны сменились многоэтажками. Арину совсем не интересовало, куда они едут. Сжалась в великоразмерном ватнике словно птенец, задремала. Очнулась в другом больничном парке. Тут приличнее. Дорожки расчищены, здание с колоннами. И палата на двоих — сантехника сверкает, жалюзи тактично скрывают решетки на окнах.
— Здесь круто! — представила заведение соседка по палате. — Есть тренажерка, зимний сад. Пойдем покажу!
Арина даже не взглянула в сторону говорившей. Еле дождалась медсестру с уколом — и облегченно провалилась в безмятежное забытье.
На следующее утро новые врачи устроили настоящий допрос. Арина честно отвечала: она бомж. Работала в отеле, но он сгорел. Любила человека, но он бросил. Адрес — в смысле, бывший адрес? В сумке должен быть паспорт. Звонить? Нет. Звонить я никому не хочу.
Дальше долго терзали тестами. Требовали сегодняшнее число, любимый цвет, зачем-то площадь треугольника. На середине испытания Арина начала рыдать. Сжалились. Отпустили в палату.
И больше не трогали. Позволяли, сколько хочешь, лежать. Привозили и молча увозили нетронутую еду.
— Тебе питание внутривенно вводят, — просветила соседка по палате.
Арина прекрасно понимала, что находится в психбольнице, и ее это не огорчало. Статус — ерунда. Зато психичке не надо думать о пропитании, крыше над головой. Ее не смеют обвинить, что погубила чужой бизнес. Не к чему ни стремиться, ни нервничать. Ни давать взятки, ни спорить с поставщиком, ни ругаться в налоговой, ни отчитывать разгильдяев Кузьму и Гену.
И думать о дяде Феде тоже не надо.
Арина попробовала прикинуть, сколько тянулось ее сладкое, сонное, беспечное состояние. В Москву из Питера она рванула тридцатого ноября. В больнице оказалась на следующий день. А сейчас уже в холле поставили елку. По телевизору каждые десять минут дребезжат «джингл беллс» и идет реклама майонеза. Новый год, похоже, совсем близко.
— Мне главный врач лично бокал шампанского обещал! — хвасталась соседка.
Сумасшедшая соврет — недорого возьмет. Не дают в психушке спиртное. Зато здесь есть удивительные, одним махом решающие все проблемы укольчики.
Но как-то ночью — несмотря на традиционную вечернюю дозу — Арина проснулась такой, как раньше.
Минут пять повалялась — сна ни в одном глазу. Тело сильное, бодрое. Часов у нее не было, но на тумбочке у соседки будильник: полночь. Жалюзи не закрыты. В черный квадрат окна стучит снег. Подвывает метель, деревья во дворе тревожно раскачиваются.
Арина села на постели. И вдруг поняла: «Надо идти».
Вопроса «куда» не возникло. Соседка безмятежно похрапывала.
Девушка накинула халат, сунула ноги в тапки, выглянула в коридор. Медсестра на посту уронила голову на журнал, свет настольной лампы ей прямо в глаза — а она все равно спит. Арина на цыпочках прокралась мимо. Сестринская не заперта. Заглянула. На вешалке пара синих бушлатов — персонал надевает, когда между корпусами надо бегать. Ватник при халате и тапках — не великая защита для холодной декабрьской ночи. Девушка пошарила глазами: штаны бы какие найти! Но брюк видно не было, и она решила идти так.
Уличный термометр уверял: за окном минус десять.
Но других вариантов не было. Она знала: ей обязательно нужно выбраться отсюда.
На главный вход, где дежурят двое чоповцев, соваться не стала. Вспомнила: соседка хвалила служебный. Там, мол, единственный старичок, вечно спит, спокойно можно выбраться покурить.
Так и оказалось. Дед безмятежно дремал над кроссвордом. Входная дверь закрыта на несерьезную щеколду. Первый Рубикон пройден.
Куда теперь? И снова никаких сомнений. Ей нужно в парк, в самый дальний его уголок.
Больничные дворники-узбеки все утро расчищали дорожки, но метет с вечера, снега уже по щиколотку, матерчатые тапки промокли, ноги мгновенно заледенели.
«Замерзну и умру», — пискнул разум.
Безумие оборвало: «Иди! Вперед! Быстрее!»
Поплотнее запахнула ватник, ускорила шаг. Фонари вдоль дорожек светят радостно — настоящий дом отдыха. Неожиданно метрах в десяти впереди промелькнула фигура в знакомом пуховике. Арина уже видела ее. В феврале. В доме отдыха. Мама? Пришла за ней?! Наконец-то! Начала черпать тапками снег, побежала. Казалось, фигура призывно машет рукой: мол, догоняй.
Парадная аллея быстро закончилась, ее сменила тропинка. Темнота, черное небо нависает, в шаге ничего не видать. Морозный воздух обжигал горло, дрожь сотрясала тело. Мамин силуэт растаял.
Но что-то влекло и влекло — неумолимо, вперед. Снега теперь по колено. Смешно будет замерзнуть насмерть во дворе психушки. По идее, давно пора упереться в забор, но пространство словно растянулось. Только снег в лицо и холодный ветер за шиворот.
И тут впереди — Арина глазам своим не поверила — показался костер.
Сразу вспомнилась детская сказка — «Двенадцать месяцев». Девушка нервно хихикнула. Ей, коряжке в больничном бушлате, все равно ничего не светит. Красавец Апрель благосклонен только к красавицам.
Остатками здравого смысла понимала: костер, как и мама, ей банально чудится, но все равно: мотыльком летела на огонь. Пламя все ближе, отчетливее, потянуло дымом, стало теплее. Узбеки-уборщики греются? Да кто им позволит правила пожарной безопасности нарушать?
Подошла еще ближе и убедилась: реальным здесь не пахнет. У огня — единственная фигура. Вряд ли из реальной жизни. Мужчина. Царственная осанка, властный, надменный взгляд. Соболиная шуба. Шапка оторочена мехом. Глюк.
Арина подошла ближе, растерянно заморгала.
Человек сидел на высоком, почти как трон, стуле. Пожилой, глаза проницательные. Чем-то на дядю Федю походил.
Гостье не удивился, махнул властно рукой, повелел:
— Приблизься.
Она повиновалась. От огня веяло жаром, онемевшие ноги сразу начали оживать.
— Впервые я смотрю в глаза Арине. — Старик в собольей шубе не сводил с нее глаз. — Садись.
Щелкнул пальцами — явилась табуреточка. Вдвое ниже, чем его трон.
«Точно бред, — окончательно уверилась девушка. — Эй, сумасшедшая! Просыпайся!»
Изо всех сил ущипнула себя за руку. Больно, будет синяк. А мужчина вместе со своим королевским троном никуда не делся. Улыбнулся снисходительно:
— Я из плоти и крови. Можешь потрогать.
Арина послушно протянула руку. Коснулась сильной, шершавой ладони. Холодная, но твердая, не призрак какой-нибудь. Кто это? Тоже, получается, псих? Из тех, кто себя Наполеонами мнят? Но откуда соболью шубу взял? Из какого Эрмитажа трон? И как не боится костры в саду психиатрической клиники разводить?
Задать вопрос не успела — старик отозвался:
— Мне обязательно нужен лес. И огонь. Такие правила.
— Но кто вы? — наконец осмелилась она.
— Меня зовут Год, — с достоинством представился сумасшедший.
— God? В смысле — Бог? — взглянула недоверчиво.
— Арина, перестань ерничать, — старик ласково улыбнулся. — Я здесь специально, чтобы с тобой поговорить. И у меня не так много времени.
— О чем нам говорить?
— Как о чем? О твоем годе, конечно. Он ведь был замечательным!
— Вы издеваетесь? — возмутилась Арина. — Да я потеряла все, что могла! Я сумасшедшая!
— Брось, — царственно отмахнулся старик. — Ты абсолютно нормальна. Материальные потери — мелочь, испытание. И скулить не надо. Лучше вспомни: что с тобой случилось хорошего.
— Хорошего?! Ничего.
Возможно, не следовало говорить с психом всерьез. Но ничего с собой поделать она не могла. А мужчина приказал:
— Давай вспоминай. Четко, по месяцам. Начинай с января.
— Хорошо, — горько усмехнулась она. — Первого января — у меня умерла мама.
— Точка отсчета, — грустно кивнул он. — Я увидел ее смерть часа за три. Она подняла бокал. Пообещала тебе, что новогоднее желание сбудется. За спиной твоей мамы уже стояли. Знаешь, ее могли бы забрать еще до полуночи. Но черные силы тоже бывают милостивы. Вам позволили дождаться боя курантов. Потом ты заспешила на балкон, покурить. А твоя мама легла для того, чтобы больше никогда не проснуться.
Каждое его слово, словно ледяной каплей, впивалось в мозг. Арину начала бить дрожь. Она наклонилась на своем стульчике, вцепилась в колени старика. Спросила в страхе:
— Откуда вы знаете? Кто вы?
— Я все тебе объясню со временем. Но пока расскажи мне, что было дальше.
— А что дальше? — Она не хотела ни вспоминать, ни говорить, но слова лились сами собой. — Кошмар. Я и представить не могла, до какой степени страшно остаться совсем одной. Мама — она очень здорово видимость создавала, что вокруг меня жизнь, события, все динамично. Ее знакомые, ее идеи, театры, концерты. Весь быт на ней. Магазины, отпуска. А тут я вдруг осознала, что сама — вообще никто. Ничтожество. Ничего не могу и не умею. И тогда я решила — зачем мне вообще жить?
— Я знаю, — кивнул старик. — Большой мост, не знаю, как называется. Ты стоишь. Смотришь вниз. Я понимаю: сейчас прыгнешь. А у меня совсем нет сил — схватить тебя за шкирку и оттащить. Ты помнишь, кто тебе помешал?
— Помню. Ребенок, — поморщилась Арина. — Прицепился как банный лист. Я, мол, заблудился. Боюсь. Хочу к маме. С виду — лет восемь, не больше. Как его могли отпустить одного? Но прыгать на его глазах я не стала.
— На то и был расчет, — хмыкнул дед.
— Вы о чем?
Отмахнулся. Властно велел:
— Продолжай.
— Пацан врал, что хочет домой. Но привел меня к какому-то шарлатану.
— Да. Лев Людовикович, — усмехнулся Старик.
— Вы его знаете?!
Он снова оставил вопрос без ответа. Задумчиво молвил:
— Шарлатан — он, конечно, шарлатан. Но на тот момент — для тебя оказалось благо. Ты тосковала без мамы. Хотела ее видеть, любой ценой. И тебе дали такую возможность. Ты успокоилась, стала чувствовать себя защищенной. И больше не думала о собственной смерти.
— Знаете, мистер Год, — саркастически произнесла Арина. — У всех когда-то умирают близкие. И все — каким-то образом переживают, выбираются. Если вы такой могущественный и все знаете — нашли бы мне нормального врача, психотерапевта. Друга! Так нет: вы меня в секту отправили. В курсе, что я в итоге квартиры лишилась?
Старик склонил голову:
— Я виноват. Я был мал и глуп.
— Чего?!
— Арина, ты читала в детстве сказку «Двенадцать месяцев»?
— Ага, — ей вдруг стало весело. — Маршак написал.
— Красиво придумано, — улыбнулся старик. — С изюминкой — как у вас на Земле говорят. Но по факту — не совсем верно.
Не хотела спрашивать — опять вырвалось само:
— Почему?
И он с готовностью ответил:
— Потому что не существует никаких прекрасных двенадцати молодцев. Год — он один. И с января по декабрь проживает полноценную — человеческую — жизнь. Год — это я.
— Вы издеваетесь?
Задумчиво взглянул в костер, перевел взгляд на Арину. Сказал — без грамма жалости к себе:
— Сегодня двадцать первое декабря. Мне осталось десять дней. А потом — я умру.
Арина расхохоталась:
— Год. Просто Год. Это круто. Куда там Наполеонам! Кто, говорите, у вас лечащий врач?
Он словно не услышал. Продолжил задумчиво:
— На планете больше семи миллиардов человек. Обычно Год не снисходит до жизни одной песчинки. Но я случайно увидел глаза твоей мамы — тогда, за минуту до боя курантов. Столько мольбы в них было! Столько страха за любимую дочь. Она была уверена: без нее ты на Земле пропадешь. А у меня тоже есть сердце. Плюс я был юн — если не сказать мал. Вот и решил самонадеянно, что смогу тебя оберегать. И взялся тебя опекать. Начиная с пятого января.
Алина вцепилась руками в виски, проговорила жалобно:
— Ну, не может, не может такого быть!
— Твое право — верить или не верить. Но ты ведь не будешь спорить, что этот год сильно отличался от твоих предыдущих тридцати двух?
Властно взглянул на нее. Приказал:
— Давай продолжай вспоминать. Что дальше было. В феврале.
— Ну, я бросила работу. Продолжала ходить в антикризисный центр. Видела маму. Потом дядя Федя меня отправил в дом отдыха.
Старик поморщился:
— Мне нужно только одно. Самое знаковое событие. Чем — или кем — тебе запомнился февраль?
И она догадалась:
— Тот парень? Костик?
Старик улыбнулся:
— Верно. Тот самый юный студент. Кстати, его, как и меня, ты тоже встретила в лесу.
— Но он-то мне что хорошего сделал?! Из-за его эликсиров я вообще чуть не сгинула!
— Дурак, — самокритично склонил голову старик. — Подросток. Тоже по-своему хотел помочь. Вытащить тебя в какую-то новую жизнь. Красивую, яркую. Иную.
— Но это был ад! Я совсем обезумела! Бросилась под машину!
— Зато на пороге ада ты встретила Любовь!
— Любовь? Это вы про кого говорите?!
— А как же прекрасный принц Тимур?
— Он предатель! Негодяй! Полная сволочь! Он просто боялся, что я на него в полицию заявлю! Поэтому и жил со мной!
— Но давал тебе много. Нежность. Страсть. Падения, взлеты. Надежду, отчаяние. Плотское счастье. А что кончилось все быстро — так весна всегда такая. Хмельная и быстротечная. Ты жалеешь, что он был прекрасен, аки античный Бог?
— Нет, но…
— Прости, Арина, но ты девушка обычная. А мужчины — у вас на Земле — только на красивую картинку идут. Где мне было отыскать для тебя принца? Совершенного во всех отношениях? Какого ты себе в мечтах представляла? Пришлось пойти на хитрость. Принудить Тимура к любви.
У Арины голова окончательно пошла кругом. Взглянула беспомощно, пробормотала:
— Хорошо. Допустим. Вы — Год, Бог, волшебник. И это вы их всех присылали мне. Сначала мелкого пацана на мосту. Потом, в феврале — Костю. В марте — Тимура. Так, что ли?
— Не совсем, — тонко улыбнулся Год. — Повторяю: за двенадцать месяцев я проживаю целую жизнь. Новогодняя ночь — рождение. Следующий бой курантов — смерть. Пока на Земле январь — я дитенок. В феврале становлюсь подросток. Неопытен и незрел. С управлением погодой справляюсь, а влиять на людей пока не могу. Догадалась?
— Нет.
— Глупышка. Это ведь я сам к тебе приходил. В разных своих воплощениях. Неужели не видишь во мне мальчика с моста? Или Костика?
Она внимательно всмотрелась в испещренное морщинами лицо. Честно произнесла:
— Ничего похожего.
— Тем не менее. Это был я, и…
— Неувязка, — перебила она. — Третьим был Тимур. А он — теперь мертв.
Старик хитро улыбнулся:
— А кто сказал, что я был Тимуром? К марту мне исполнилось двадцать пять, и я уже кое-чему научился. Да и некогда было, признаться, — любовь крутить. Даже с такой милой девушкой, как ты. Поэтому пришлось отправлять к тебе настоящего человека.
— Не могли поприличнее найти, — иронически попеняла Арина.
— А ты зря видишь только плохое, — попенял старик. — Тимур — не совершенство, спорить не буду. Но ведь это он тебя привел в новую среду. Познакомил с интересными людьми. Дал возможность в другую страну поехать. Где интереснее — сидеть в оркестровой яме или в Америке, теннисной академией управлять?
— Ничем я не управляла. «Шестеркой» была, обычным администратором, — буркнула Арина. — Да и выгнали меня оттуда.
— Доченька моя, — дед моляще сложил руки в меховых перчатках, — но не мог ведь я все триста шестьдесят пять дней с тобой одной цацкаться?! Я тебе дал старт. Согласись, не всем так везет. Без опыта, без образования, без языка иностранного — за границу на работу поехать. Начальник над тобой тоже оказался хороший, я убедился. Ну, и занялся другими делами. А ты себе что возомнила?
— А я решила: Людоед… ну, вроде влюбился в меня, поэтому и помогает…
Старик хмыкнул:
— Ох. Жизнь прожил — а женщин так и не понял.
— Вы ведь сами сказали, — Арина посмотрела жалобно, — что у меня внешность никакая. Вот я и думала, что Людоед мне под стать. Он ведь тоже некрасивый.
— Наивное создание. Даже я — далекий от ваших людских страстей! — знаю, что миллионер — в отличие от бедного тренера — может выбирать любую. Хоть принцессу, хоть королеву.
— А мне и в голову прийти не могло, что эта мерзкая Каролина — его женщина! Что он для нее целую академию построил. Она хамила мне — я ей ответила!
— Ты еще легко отделалась, — хмыкнул Год. — Да и повезло тебе, что я как раз Атлантический океан облетал. Увидел: на пляже знакомое создание слезы льет. Ну, и опять пришлось тебя за уши тащить. Нашел этих двух чудиков, Кузю с Геной. Потом Марусю с ее гостиничкой.
Она взглянула просветленно:
— Да. Отель в Питере — это было самое лучшее.
— А дядя Федя? — старик смотрел проницательно.
Арина поникла:
— Не знаю.
— Ты не любишь его?
Взглянула жалобно:
— Я всегда его любила. Лет с шестнадцати. Но мама убедила: дядя Федя — не для меня. Слишком взрослый и слишком красивый. А потом, когда она умерла, — его рядом не оказалось. Появился — у меня уже другая жизнь. Медитации, эликсиры. Тимур. А когда в июле снова встретились и Федя мне в любви объяснился — я просто испугалась.
— Чего? — усмехнулся старик.
— Не знаю. По-моему, после Тимура, после Людоеда я считала, что не заслуживаю нормальной любви. Но я все равно потом поняла, что не могу без Феди. Примчалась сама в Москву. И увидела, что он с другой. И тут все один к одному как пошло. Квартиру отняли. В отеле пожар. Вот мозг и взорвался.
Слезы текли по лицу, превращались в льдинки. Она стряхивала их с губ, придвигалась ближе к костру, но холод все равно сковывал, давил. А от старика, что сидел рядом, и вовсе веяло могильной изморозью.
— Прости, — тихо произнес Год. — Я уже старый. Тепла не осталось. Согреть не могу.
— Да плевать мне на вас! — не выдержала Арина. — Старый — не старый! Что вы вообще несете: прекрасный год, замечательные двенадцать месяцев! Да все стало гораздо, в миллион раз хуже — с тех пор как вы в мою жизнь встряли!
Старик не обиделся:
— Ох, люди. Никак не поймете вы, что все, везде и всегда — взаимосвязано. Один месяц следует за другим. Без марта нет апреля. Без унылого ноября не наступит Новый год. Так и в вашей жизни: без падений нет взлетов. Без испытаний — не набрать силу. Без разочарований — не научиться любить.
— Так что я получила-то в итоге?! — вскричала Арина. — Мамы нет. Я бездомная. Любимый бросил. Бизнес погубила. Новый год буду встречать в психушке!
— Внученька ты моя, — мягко улыбнулся он. — Пусть так. Но ты забыла главное. Прошлый Новый год встречала совсем другая Арина. Нелюдимая. Неумеха. Девушка, которая никогда и ни к чему не стремилась. Но теперь ты совсем иная! Ты умеешь бороться. Спорить. Общаться с людьми. Улаживать конфликты. Управлять бизнесом. Ты можешь любить, ты познала страдания. Ты живешь!
— Нет! — отрубила она. — Я хочу, чтобы все вернулось, как было. Чтобы опять в оркестр. И снова жить с мамой. Вместе встречать Новый год…
— Тайком курить на балконе и загадывать желания, которые никогда не сбудутся. Эх, Арина, Арина. Ты меня разочаровала, — нахмурился старик.
Махнул рукой — и мгновенно погас костер.
Снег усилился, раскаленные поленья злобно зашипели. Вихрь снежинок взметнулся прямо перед ее лицом, залепил глаза. На короткий миг слепота — а когда смахнула мокро-снежную муть, никакого трона и старика на нем больше не было. Снег рядом с нею оказался не тронут, свеж. Искорки на дровах стремительно меркли. Холод уже не просто бил до костей — неумолимо превращал тело в мрамор.
И дикая усталость навалилась.
Арина вдруг поняла: вот сейчас она действительно может со всем покончить. Немедленно. И греха самоубийства не будет. И прыгать никуда не надо, не надо бояться удара, колких объятий воды. Достаточно сейчас лечь в снег — и все. Конец убогой, бессмысленной жизни.
Она опустилась на колени. Странно. Когда стоишь — пробирает до костей. А так совсем не холодно. Легла на бок, подтянула колени к груди. Сейчас ее заметет ледяным покрывалом — и наконец все. Навсегда. Будет только мама и старый дом отдыха на морском берегу, куда они вместе ездили каждое лето.
Она вспоминала их уютную квартиру. Тикают кухонные ходики. Мама печет печенье «из мясорубки», тихонечко напевает. Телевизор бормочет каналом «Культура». Мятный чай, книга на коленях. Скорее, скорее вернуться в любимый, выстроенный годами мир!
Но нирваны не наступало. В мозг кололо больным:
«Я умру — а моя квартира достанется сектантам. И Маруся будет проклинать, что я ее отель угробила и потом ничем не помогла. И дядя Федя расстроится…»
Снег уже покрыл ее на сантиметр, ноги онемели, не двигались.
— Черт бы вас всех подрал! — онемевшими губами выговорила Арина. — Я хочу умереть!
Вьюга взвыла, хихикнула.
Арина же собрала последние силы — и встала на четвереньки. Земля не хотела отпускать, тянула к себе. Метель помогала — придавливала сверху. Ветер бил в глаза. Холод делал тело деревянным. Но она все равно поднялась. Два шага с огромным трудом. Потом веселее. Дальше еще быстрей. И наконец побежала. Темно, страшно, пусто. Но где-то неподалеку — она знала — жилье. И плевать, что это психушка. Главное, там тепло. Там жизнь.
Служебный вход так и оставался не заперт. Ворвалась — тапки оледенели, ватник, волосы заметены снегом. Но охранник — будто по заказу — продолжает дремать. И сестра на посту даже не шевельнулась.
Арина прокралась в палату. Сбросила на пол промокшую одежду, свернулась комочком под одеялом. Мысли путались. Год, снег, парк. Дядя Федя. Костер. Пожар. Она очень быстро согрелась, глаза стали закрываться. Повернулась на бок, чтобы устроиться поудобнее, и почувствовала: что-то мешает.
Неохотно привстала — и еле удержалась, чтобы не завопить. В свете палатного ночника отлично видно: на краешке ее постели поместился совсем крошечный мальчик. Арина в изумлении шарахнулась. Откуда он взялся?! В детях она не понимала, но этому явно и месяца нет. Глаза бессмысленные, ни единого зуба, зато крошечная ручонка уверенно тянется к ней.
Скинуть его на пол? Позвать на помощь?
Арина, веди себя как нормальный человек.
Девушка осторожно вложила в ладошку ребенка свой палец. Младенчески морщинистое лицо немедленно скривилось в гримаске-улыбке. А в ушах зазвучал голос недавнего знакомого из зимнего парка:
— С новым годом, Арина!
И она вдруг поняла: младенец — точная копия старика. Тот же овал лица, те же морщины.
— Я умираю, Арина, мне осталось всего несколько дней, — спокойно продолжал стариковский голос. — Но ты не волнуйся. На Земле будет мой сын. И теперь он станет заботиться о тебе.
Хлопнула форточка, в палате повеяло ледяным ветром. Ночник мигнул и погас. Навалилась кромешная тьма. На своей койке заворочалась соседка. Арина боялась шевельнуться, чтобы не потревожить малыша. По коридору зашаркали шаги. В палату заглянула дежурная сестра. В руках фонарик. Луч заплясал по проходу между кроватями. Потом задержался на каждой из пациенток. Арина попыталась прикрыть маленького одеялом, но сразу поняла: ее койка пуста. Старый год вместе со своим сыном ушли. А точнее, конечно, их просто никогда не было.
* * *
Арина проснулась поздно. Жалюзи открыты, палата залита солнцем. Соседняя койка пуста. На тумбочке завтрак. Гренки, ветчина, сыр, мандаринка, кофе. Поднос накрыт прозрачной пластиковой крышкой.
Прежде ей было абсолютно все равно, что ее окружает. Сейчас будто впервые увидела. И сразу озадачилась: это вообще традиционно для психбольниц? Подавать в постель еду — вполне себе ресторанного качества?
Туман, что окутывал ее последние дни, стремительно рассеивался. Безразличие сменялось любопытством. Арина встала. Прошлась по палате, посмотрела туда, сюда. Полы-то в больничке паркетные. Матрас на кровати итальянский. На соседкином стуле небрежно брошен свитерок от «Армани».
И никаких ужасов вроде смирительных рубашек или ремней. Даже на уколах не настаивают. Только сейчас вспомнила, что девушка в белом халате ее всегда спрашивала: