Глава 27

– Марки-и-иза! – сообщил мне Гедеон и завел песню о гризетке и горбуне – совершенно непристойную, но все же не идущую ни в какое сравнение с тем, что было на фотографиях.

На следующее утро за хрустящую стодолларовую банкноту Хадсон уговорил портье из мотеля «Чарльз Уэсли» вернуть мою прокатную машину обратно в контору в Дюранте, чтобы мы могли вместе вернуться домой на его фирменном черном «Форде F-350», последней модели с новейшей системой GPS, подключенной к неведомому количеству спутников над нашими головами.

На другом фото мадемуазель Вера, вся в драгоценностях и мехах, подрумяненная кисточкой фотографа, позировала на сцене. Над ее головой красовалось название знаменитого кабаре «Фоли-Бержер». На большинстве портретов она была полуобнажена и, надо признать, выглядела в таком образе просто великолепно. Королева была ослепительно красива. Среди фотографий попадались газетные статьи, превозносящие певческие таланты так называемой маркизы де ла Винь. Говорили, что ее сценические номера были почти так же знамениты, как и ее любовники. Весь Париж соперничал за ее благосклонность.

Навигатор был собран на заказ, его огромный экран был встроен в приборную панель с таким количеством кнопок и лампочек, что я не могла не задуматься, на что еще способен этот автомобиль. Стрелять лазерами и готовить хот-доги? Хадсон сказал мне, что тонированные окна пуленепробиваемы, а кузов машины обшит изнутри броней. Хадсон заполучил эту модель на время, через месяц ее должны были направить в Афганистан. Как только мы выехали за черту Идабели, я закрыла глаза и устроилась в углу пассажирского сиденья с подушкой, которую нашла под брезентом в кузове рядом со встроенным сейфом для оружия и аптечкой.

Я сидела на сундуке и улыбалась. Голова шла кругом. Значит, мадемуазель Вера была… была… Я не могла подобрать слов. Как назвать такую женщину? Мой разум метался между восхищением и ужасом. Меня воспитывали бабушка и священник, для которых удовольствие было лишь синонимом вины. Главным результатом этого воспитания стало мое ненасытное любопытство.

Но у Хадсона были другие идеи. Например, поговорить.

Прошло уже много времени, пора было возвращаться вниз. Я сложила письма, статьи и фотографии обратно в чемодан. Среди плакатов я не сразу заметила серию рисунков. На них пары любили друг друга во всевозможных позах.

— Ты узнала тех двоих на фото в кабинете шерифа. — Это был не вопрос.

— Не совсем. Джек о них говорил. По крайней мере мне так кажется.

Мне было пятнадцать лет, Лиз, и, возможно, я была наивной, но меня это просто заворожило. Я в подробностях разглядывала каждый рисунок, морща нос, поднимая бровь. Какая гибкость! На одном из них были изображены мужские атрибуты во всем их разнообразии. Агрегаты всех размеров, длинные, короткие, толстенькие, искривленные, сморщенные. Так вот на чем вертится мир?

— Джек.

— Да, Джек. Перед тем как отключиться в моей кухне на полу, он бормотал что-то о хоббите и великане. И о том, что Энтони Марчетти большой лжец. Люди на фото просто подошли под описание.

Хлопнула входная дверь, я вскочила и, сунув Гедеона вместе с его жалким оперением за пазуху, скатилась по лестнице.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулась в дом.

Не успела я заскочить в свою комнату и бросить на стол карандаши с эскизами, как вошла Колетт с улыбкой до ушей. Мои глаза блестели от сделанных открытий, но я поклялась себе, что не произнесу ни слова, даже под пыткой. Буду держать рот на замке.

Я старалась игнорировать его злость.

— Перед домом был припаркован джип. Полный документов. В основном о Марчетти. Но я нашла и свое фото в одной из папок, фото времен соревнований. Джек был слишком пьян, чтобы это объяснить. А ты уехал.

24

— И ты пошла одна.

— Кажется, ты не понимаешь.

Я во всем призналась.

— Судя по твоим словам, я постоянно чего-то не понимаю.

Начиналось все хорошо. Я приняла беззаботный вид, как при поездке в автомобиле. Но тут у меня из-за пазухи раздались крики виконта:

Он сунул шнур айпода в гнездо зарядки, заткнул уши наушниками и сосредоточился на дороге. Я вдруг поняла, что мы не слишком хорошо сработались. Я забилась подальше в угол и снова закрыла глаза.

Почти тут же из глубин моего рюкзака завопил телефон. На четвертом сигнале я его выудила. Скрытый номер.

– Воздуха! Воздуха!

— Алло? — с надеждой спросила я. Я не выключала телефон, потому что не хотела пропустить звонок от Сэди. Хадсон настаивал на выключении, потому что сигнал могут отследить.

Колетт листала журнал, вытянув длинные ноги на моей кровати. Она бросила взгляд на ощипанную птицу и снова погрузилась в чтение. Очевидно, голый зад Гедеона волновал ее не более чем прошлогодний снег.

— Я думала, тебя там урыли! В смысле, убили! — Я крепко прижала телефон к уху, чтобы Хадсон не услышал воплей Чарлы. Волновалась я зря: его айпод был поставлен на такую громкость, что я сама слышала из его наушников Джонни Кэша.

— Нет, — сказала я Чарле. — Не урыли.

– Что мне делать? – обеспокоенно спросила я.

Пока еще нет.

— Это срочно. Срочно. Твой папаша хочет, чтобы ты пришла к нему завтра в часы посещения. Мой адвокат звонил сказать, что анонимный жертвователь хочет отдать на мою защиту десять тысяч баксов, если я соглашусь помочь. А если ты не придешь, у меня будут большие проблемы.

В ответ она пожала плечами и неопределенно махнула рукой. Ее безразличие было так же невыносимо, как вопли попугая. Я начала закипать. Меня вот-вот выгонят из дома, а ей все равно!

Когда это я стала ответственной за судьбу этой писклявой преступницы, которая занесла меня в список быстрого набора номеров?

Я постаралась говорить спокойно.

– Конечно, для тебя это ерунда! – выкрикнула я дрожащим от волнения голосом. – Тебе нечего бояться! Ты тратишь всю свою зарплату на платья, а содержит тебя… проститутка!

— Этого не будет.

Колетт подняла голову и бросила на меня испепеляющий взгляд.

— Чего? Проблем? Да я дофига уверена, что будут, если ты не появишься.

– Проститутка? – раздельно произнесла она.

— Я не приеду. — Мой тон не давал ей возможности спорить. Мне было плевать, что там собирается говорить Энтони Марчетти, я никогда не поверю ни единому его слову. Я посмотрела на Хадсона. Его голова покачивалась в такт музыке, взгляд был прикован к дороге.

— Я должна тебе передать, что тебе повезло в Чикаго, — пропищала Чарла. — Что в следующий раз может не повезти.

Я покраснела. Заикаясь, начала бормотать извинения. Внезапно мне стало ужасно стыдно.

— Это угроза?

– С каких это пор ты используешь такие слова? – Колетт, подбоченившись, встала передо мной.

— Нет. Это предполагательно факт. — Я ненавидела слово предполагательно, у меня от него зубы сводило. Техасское слово-паразит, которое использовала четверть населения штата. И в словаре его наверняка печатали на пару строк ниже слова отвергательно, придуманного Сарой Пэйлин.[32]

По моей спине пробежала дрожь. Колетт уставилась на меня недобрым взглядом, ее челюсти были плотно сжаты.

— Ты меня слышишь? Он говорит, чтоб я сказала тебе, что они все время за тобой следят, но ты их не видишь. Говорит никому не доверять.

– Мадемуазель Вера не заслужила, чтобы ее называли тем ужасным словом, которое ты только что произнесла, – сказала она ледяным голосом.

— Я это слышала и поняла еще в прошлый раз.

И тогда, со слезами на глазах, я рассказала ей все. Перья, котенок, сундуки. Платья, украшения, фотографии. Агрегаты…

Я не могла не обернуться через плечо в зеркало заднего вида. Летние пожелтевшие травы колыхались по обе стороны черного шоссе, пустого, если не считать ржавого зеленого пикапа, который пытался нас обогнать. Я пожалела, что не за рулем. Ни за что не пропустила бы это старье.

– Агрегаты?

Но пришлось вернуться к Чарле.

Колетт расхохоталась.

— Они тебе угрожают?

Я покраснела. Колетт, снова став серьезной, пристально посмотрела на меня. Видно было, что она колеблется. Достав из кармана сигарету, она зажгла спичку, выпустила длинную струю дыма, после чего сказала:

— Ты меня не слушаешь, что ли? Блин. Охранник, который со мной связался, неплохой. Приносит мне всякое. Ну, коробку шоколадок там, лосьон «Dove», после которого загар смотрится как родной, никто не догадается, что фальшивый. Люди просто говорят, что ты выглядишь здоровой.

– Ты никогда не знала мужчин, не так ли, Палома?

Я устала и попыталась вернуть ее к теме.

Я промолчала. В каком смысле «не знала»? Был Паскуаль – герой моих целомудренных романтических грез. Но правда заключалась в том, что на тот момент я была примерно такой же раскрепощенной, как монахиня во время молитвы. Как ты, наверное, догадываешься, долго такое положение вещей не продлилось.

— Ты знаешь, что, если возьмешь у них деньги, потом от них не отделаешься. Ты никогда не думала, почему Марчетти тебя выбрал? Потому что охрана считает тебя внушаемой. И я наверняка не последнее задание, которое они заставят тебя выполнять.

Колетт лежала на моей кровати, зажав в губах сигарету. Глядя в окно, в этом уединенном доме, скрытом от всего мира среди полей и лесов, в самом сердце Страны Басков, она воскрешала в памяти покинутый ими Париж. Париж роскоши, скандалов, удовольствий и страстей.

— Ууууууугууууу, — легкомысленно протянула она. — Не знаю, что там значит эта внушаемость. Но вот идет охранник. Я не хочу тебя пугать или типа того. Ты мне сейчас как любимая троюродная сестра, и я думаю, что на апелляции ты сможешь дать мне хорошую характеристику. Но я должна передать тебе еще одну вещь.

Я услышала приглушенные голоса, и Чарла снова заговорила в трубку.

25

— Ты сейчас в десяти милях езды от Мелиссы, штат Техас. Скорость примерно сорок пять миль в час. Почему так медленно? — Она мечтательно вздохнула. — Интересно, кто эта Мелисса. Наверное, красотка. Натуральная блондинка. Она должна была быть красоткой, иначе папочка не называл бы в ее честь целый город. Жаль, что мой папаша в честь меня ничего не назвал. Он был сраным брехливым алкоголиком.

Мадемуазель Вере Колетт была обязана всем.

Звук движения, а за ним гудки.

Они познакомились однажды летним вечером в театре. Их представил друг другу некий господин Берган. Старый и уродливый, шестидесяти лет от роду, банкир по профессии, обманщик по призванию.

* * *

— Кто это был? — спросил Хадсон через десять минут после окончания разговора.

– Я отдавала ему свою молодость, а он взамен выводил меня в свет.

Я не знала, с чего начать. Наверное, с правды.

— Чарла Поласки.

Глубокая зелень ее озорных глаз на мгновение затуманилась в дыму сигареты.

— Женщина, которая ждет казни за то, что отстрелила мужу член в душевой средней школы? — Кажется, все мое окружение было ходячей Википедией по криминальной информации.

— Она самая. На данный момент сидит в одной тюрьме с Энтони Марчетти. Ее сделали связисткой. Она звонит мне. Насколько я поняла, Марчетти подкупил охрану, чтобы добраться до нее. — Я помедлила. — В нашей машине маячок. Или же те ребята за нами работают на них, потому что она только что назвала мне наше местонахождение.

– Это он познакомил меня с кабаре. Он знал, что я – поклонница маркизы, слежу в прессе за всеми ее похождениями, могу перечислить имена всех ее любовников, восхищаюсь ее богатством и независимостью. Всем тем, чего у меня не было, Палома! В тот вечер она играла главную роль в мюзик-холле. Я до сих пор вижу ее, усыпанную жемчугом и алмазами, с рубинами на пальцах. На голове – диадема изумительной красоты. В ушах – два крупных бриллианта. Ты бы их видела, Палома! Огромные. Белые. Сверкающие.

— Или они отследили нас по сигналу твоего долбаного телефона, который ты не выключила, хотя я вежливо тебя попросил.

— Тоже возможно.

Передо мной словно наяву предстала мадемуазель Вера в платьях и украшениях, которые я обнаружила на чердаке. Изящная и ядовитая лиана, чувственная, завораживающая.

— Сколько раз она звонила?

— Три за последнюю неделю, не считая тех десяти, когда я не брала трубку. — В моем исполнении звучало вполне логично, что убийца из Техаса и легенда преступного мира Чикаго вдруг дружно сосредоточились на мне как на центральном магните. — Чарла говорит, что Марчетти хочет меня увидеть, завтра, в часы посещений.

Я заметила выражение его лица. И оно покраснело. На пятерку по шкале извержения вулканов.

– Вера была королевой всего Парижа. Ее имя постоянно мелькало на первых полосах газет. Любовница Наполеона III, короля Португалии, русского царя… о ней ходили самые безумные слухи! Когда я впервые увидела ее вживую, меня словно молнией поразило. Как будто я ее всегда знала. Это так странно. В тот день я пообещала себе, что буду одеваться как принцесса – и пусть за все платят мужчины повлиятельней. Не такие, как этот старый сморчок Берган!

— Я пойду, — напряженно ответил он. — Ты нет.

— Мне кажется, ей нужна защита. — Я не стала напоминать Хадсону, что вчера ночью он обещал порвать со мной. — Возможно, ее стоит перевести в другую тюрьму. И еще…

Колетт улыбнулась этому воспоминанию.

— У меня просто нет слов, чтобы объяснить, насколько я на тебя злюсь.

– Я сразу поняла, что Бергану она снится каждый день. По утрам он посылал ей охапки свежих цветов и убил бы отца с матерью за одну только ночь с ней. Но Вера не отдавалась кому попало. И бедный старик подумал, что сможет заставить ее ревновать ко мне! В то время я была никем, просто лореткой. Мы жили вчетвером, спали на одном соломенном матрасе в крошечной комнате, которую даже не на что было отапливать. Мне повезло найти работу у Эмильены, прачки на улице Лепик. А для того чтобы скоротать время и раздобыть немного денег, был старый Берган.

— Она предупредила меня никому не доверять.

— Черт, да для этого и ее не нужно. Ты уже много лет никому вокруг не доверяешь.

В спальне клубился сигаретный дым. Я взглянула на Гедеона, сжавшегося в комочек у меня на руках. Спит.

— Хадсон…

— Просто заткнись и выключи телефон, — сказал он, следя за пикапом, который плелся за нами. — Мне нужно подумать.

Своих родителей Колетт никогда не знала, совсем маленькой ее отдали кормилице, а затем консьержке, искавшей дополнительный заработок. В пятнадцать лет она стала помощницей прачки. Под ее усталыми руками в холодной воде проплывала одежда богачей – белье, платья, корсеты. Так родилась страсть Колетт к нарядам.

* * *

– В тот вечер мне в руки попала рубашка великосветской дамы, сшитая из кружева шантильи. Берган пригласил меня на ужин в «Амбассадор». Там собрался весь цвет Парижа – Парижа кабаре, кокоток и мужчин, которые любили поразвлечься. Мне досталось место рядом с Лорой де Шифревиль. Лора коснулась моей рубашки: «О, шантильи! Шикарная вещица!» Я призналась, что рубашка не моя.

Когда я была маленькой, я представляла, как Бог просовывает палец между облаками и рисует в пыли на земле дороги, проводит линии и петли, круги и зигзаги, чтобы мы могли поехать куда угодно, а потом обязательно вернуться обратно домой.

Чего я не могла представить, так это ужасной гибели Така на одной из этих дорог, в то время, как я спокойно спала на любимых простынях с пони. Такер уехал, а я даже не попрощалась, и маленькая девочка в моей душе до сих пор не простила Бога за то, что не вернул Така домой.

Колетт была озорной, бойкой, веселой. Нетрудно догадаться, какое впечатление произвело ее первое появление в свете.

Я никогда не знала Рокси Мартин при жизни, но после аварии в безлунную ночь в Вайоминге, через двадцать два года после смерти Така, она стала причиной моих панических атак, которые засели где-то глубоко внутри.

Я была всего в сотне ярдов от Рокси, когда ее душа покинула тело на дне обрыва. Я ощутила связь с ней, словно ее душа попыталась меня утешить, прежде чем отлетела. Иногда мне казалось, что она до сих пор посещает меня, прозрачная, как воздушное платье, в котором она была. Такер тоже приходил, но его энергия была густой и мощной, как воздух перед грозой.

– Лора рассмеялась, окунула свои унизанные перстнями пальцы в шампанское и обрызгала мои волосы со словами: «Ты далеко пойдешь! Всех нас оставишь позади, гарантирую! Нарекаю тебя Колетт де Шантильи!»

Через неделю после смерти Рокси я стала тщательно изучать ее жизнь. Я будто во сне дрейфовала по Хэло, хваталась за каждую статью о расследовании и аварии, буквально заучивала некрологи. Она была лучшим связующим игроком школьной волейбольной команды; подрабатывала в «Бургер Кинг»; ее мать, которая воспитывала девочку без отца, была ее лучшей подругой. Обычная и необычная, как большинство из нас.

От гнева, еще несколько минут назад искажавшего лицо Колетт, не осталось и следа. Хорошенькая блондинка парила где-то между этой комнатой и Парижем, освещенная его огнями, его великолепием, его воспоминаниями.

Я пришла на ее похороны, несмотря на то что была ей совершенно чужой, несмотря на страх, который загораживал мне путь, надвигаясь, как страховочный поручень на американских горках.

Я, конечно же, знала, чем зацепила меня Рокси, я знала, что моя краткая одержимость растет из подавленного горя от потери брата, который погиб точно так же — подростком, в свой личный праздник.

Но моя общая фиксация на смерти была намного сложнее и многограннее. Психотерапевт в моей голове говорил: причина в том, что меня оставили одну с закрытым гробом Така. Оставили одну, и я заглянула внутрь.

– У всех у нас были вымышленные имена. Лиана де Пужи, Вальтесс де ла Бинь и, конечно же, Вера. На самом деле она не была маркизой, но это звучало так шикарно! Нельзя же ощипывать гусей и обдирать голубков под одним и тем же именем.

Не знаю, почему я задумалась о смерти посреди техасского Нигде, когда мимо проносились золотые от жаркого солнца поля и рядом ощущалась молчаливая поддержка Хадсона.

Голуби, гуси, кокотки[2] и ласточки. Так много разных птиц, летающих в поисках удовольствий и свободы. В тот день я поняла, что у меня, Колетт, мадемуазель Веры и даже Кармен больше общего, чем можно было себе представить.

Бабушка назвала бы это предчувствием.

Стоило мне положить палец на кнопку выключения телефона, как он завибрировал.

В тишине спальни Колетт вспоминала ранние годы своей жизни в качестве куртизанки. Старый Берган оплачивал ей наряды, украшения и даже небольшую квартирку. Потом на смену ему пришли другие, более богатые, знаменитые и влиятельные. Среди них был композитор, избравший ее своей музой. Благодаря ему Колетт кометой ворвалась в большой свет. Своей красотой она затмила всех остальных.

Скрытый номер. Пожалуйста, только не Чарла.

Одно нажатие кнопки — и мой мир снова вынесло из зоны комфорта.

– Однажды мне предложили выступить в Летнем цирке. Я не умела петь, поэтому мне доверили дрессировать кроликов. Ты бы видела это, Палома! Дюжина маленьких белых тварей, которые должны были прыгать через обруч. На мне было розовое трико, не оставляющее простора для воображения. И каким-то образом – не спрашивай меня как – я заставила их прыгать. На следующий день обо мне писали в светской колонке Gil Blas! А ведь там печатаются все известные поэты и писатели!

Голос Сэди. Всего два слова, которых я ожидала меньше всего.

Колетт одарила меня искренней улыбкой, а затем скорчила одну из своих озорных рожиц, придававших ей невероятный шарм.

— Мама умерла.

– Так все и завертелось, одно за другим, и в итоге мы снова встретились с Верой. Меня взяли в «Фоли-Бержер», где она пела. Все билеты были распроданы на несколько недель вперед. Когда мы пересекались, Вера производила на меня такое впечатление, что я совершенно терялась. А однажды она пришла ко мне в гримерку, и мы разговорились. Вера сказала, что одной красотой на жизнь не заработать. Очень важно поддерживать тело в хорошей форме, Палома, но самое главное – это умение вести беседу.

* * *

Эти слова на мгновенье повисли в воздухе.

Следующий двадцать один час был мешаниной слез, злости, отрицания и утомительной похоронной рутины.

Вдруг в коридоре раздались голоса, хлопнула дверь. Мадемуазели вернулись. Колетт выпрямилась.

Я выяснила, что Хадсон и в самом деле был невероятно хорошим гонщиком. Его команда в Афганистане передвигалась на «контролируемой» скорости сотня миль в час. Каждый день — так они снижали риск попадания в засаду. Включив мигалку и догнав стрелу спидометра до красных девяноста, Хадсон согнал все остальные машины на обочины, как послушный ряд рабочих муравьев. Он остановился только у больницы, где мы с Сэди, опустошенные, выслушали какого-то придурка в костюме, который явно слишком часто говорил подобное, но до сих пор сохранил способность изображать сочувствие. Я почти поверила.

– Через несколько месяцев я переехала к ней, в роскошный особняк неподалеку от парка Монсо. Там Вера и научила меня всему.

Хотим ли мы оставить маму до утра в комфортном больничном морге (перевод: на холодном стальном столе, под простыней) или мы уже выбрали похоронное бюро?

В моей комнате материализовался Париж с его бульварами, огнями, кафе. Фривольный, эпатажный, бурлящий, игривый город. Парой фраз Колетт обрисовала несколько лет своей парижской жизни в качестве скандальной звезды. Все были очарованы дамами полусвета. Малейшие их выходки, поездки, любовные связи – все служило поводом для ярких заголовков, которые приковывали внимание толпы. Между прогулками в Булонском лесу и бессонными ночами Колетт получала уроки правописания, грамматики, истории и этикета. Может, мадемуазель Вера и не была настоящей маркизой, но наставницей она оказалась великолепной.

Он толкнул к нам по столешнице форму разрешения. В подобных случаях больницы могут производить вскрытие, особенно если причина смерти неясна. Не могли бы мы подписать? Больница заплатит, конечно же, но придется подождать примерно месяц, пока не придут результаты. Я попыталась избавиться от навязчивого образа студентов-медиков, которые копаются в нашей маме и отпускают грязные шуточки, чтобы не воспринимать всей жути такого обучения.

— Это не сериал, где все дела расследуют за сорок пять минут, — сказал администратор. Наверное, он произносил эту фразу не реже пяти раз в неделю.

– Мадемуазель Колетт! Мадемуазель Роза! К столу! – Бернадетта позвонила в обеденный колокольчик. Ее крик разбудил Гедеона, который фыркнул, взъерошив при этом те несколько жалких перьев, которые у него еще оставались. Я аж подскочила. Я совсем забыла о нем! Что я скажу? Колетт поправила платье, мазнула губы помадой.

Моя голова пульсировала от боли в такт лампам дневного света. Я присмотрелась к табличке с именем. «Мартин Ван Бурен, старший консультант по вопросам посмертия». Наверняка название этой глупой должности не один день обсуждали и утверждали.

– Я беру это на себя. Ты просто кивай.

Мистер Ван Бурен был явно из тех детишек, которых в младшей школе редко зовут играть, и с тех пор для него мало что изменилось. Его темный костюм висел мешком на тонком скелете без признаков мышечной ткани. Пушистые рыжие волосы клочьями обрамляли плешь. Он носил тонированные очки в проволочной оправе. Обручального кольца не было. Грубый анализ, но мне нужна была мишень для выхода моей злости.

— Как это произошло? — спросила я так резко, что он подпрыгнул. — У кого был доступ в палату? К ее капельнице?

Внизу, вокруг блюда с морепродуктами размером с целый стол, нас ожидали мадемуазели и Люпен. Мадемуазель Вера внимательно осмотрела мое платье и сдержанно кивнула. Вот и на меня пролился свет.

Моя ярость отскочила обратно. Можно было догадаться и не палить по мистеру Ван Бурену, чьи дипломы на стенах свидетельствовали о пятнадцати годах успешного консультирования невменяемых, убитых горем родственников вроде меня.

Он отточенным жестом поправил свой полиэстровый галстук с цветным букетом воздушных шариков.

Затем последовала запутанная история об открытом окне, рассеянном попугае и злобном крестьянине. Окрыленная поездкой на побережье, мадемуазель Вера не стала вникать в детали, а голый зад Гедеона вызвал всеобщее веселье. Вечер прошел под звон бокалов шампанского и джазовые мелодии. Мы с Дон Кихотом были спасены.

— Мадам, об этом вам нужно поговорить с руководством больницы. До сих пор не выявлено вины или небрежности со стороны персонала. Ее врач считает, что причиной смерти стал инсульт вследствие долговременного приема лекарств. Вскрытие — всего лишь стандартная процедура.

Сэди положила руку мне на колено. «Томми… давай на минуточку выйдем в холл».

Несколько часов спустя, лежа в постели с головой, переполненной впечатлениями от рассказов Колетт, я представляла себе мадемуазель Веру на сцене, с бриллиантами на запястьях и соблазнительной улыбкой. Свободную, независимую, решительную. И, судя по роскоши этого дома, наделенную настоящим деловым чутьем.

— Не делай этого, пожалуйста, — взмолилась она, когда мы вышли за дверь. В тридцати футах от нас Хадсон и два его приятеля-охранника стояли, как гладиаторы, полукругом оцепив заплаканную Мэдди. Наша кузина Нанетт час назад привезла ее сюда из Марфы.

Только один вопрос так и остался без ответа: что она тут забыла?

— Мама умерла, Томми. Давай похороним ее мирно. Пусть она уйдет с хорошей кармой.

26

— Хорошей кармой? — Я уставилась на нее, не в силах поверить. — Тут дело не в карме. Тут дело в правде. Убили ее или нет. — Последнюю часть я старалась произносить тихо, но Мэдди уловила тон и уткнулась лицом в грудь своему защитнику. Парню с дурацким именем Бэт, с которым мы познакомились только сегодня.

Близилось Рождество с его гирляндами и украшениями. Колетт попросила Марселя отвезти нас в Молеон. Вот уже несколько дней ее одолевала меланхолия, которую не могли развеять ни веселые вечера мадемуазелей, ни чуткое внимание Люпена. Мы как раз направлялись к единственному в городе магазину одежды, где эта хорошенькая блондинка обычно спускала всю свою зарплату на платья и шляпки, когда зазвонили церковные колокола.

Я не могла остановиться, резкие слова слишком просто слетали с губ.

Свадьба.

— Почему ты принимаешь подобное как судьбу? — А затем, с отвращением, которое удивило меня саму: — Пора бы повзрослеть, Сэди.

Краем глаза я видела, как Хадсон уводит Мэдди и остальных по коридору, подальше от места моего взрыва. Хорошее решение, поскольку Сэди не замедлила выпустить в ответ ядовитые стрелы. Она всегда была умелым стрелком.

Интересно, кто женится? Мы подошли поближе. Шел дождь. На площадке перед входом в церковь топтались несколько человек, среди них – пожилая пара с похоронным видом. Мать, едва сдерживая слезы, комкала в руке мокрый платок.

— Ты что, шутишь? Посмотри на себя, Томми. Ты спасаешь детей. Но и пальцем не шевельнешь, чтобы спасти себя саму. Твоя личная жизнь — океан отрицания. Возможно, пока у тебя еще нет пристрастия к алкоголю, но если ты будешь продолжать вот так, то через десять лет сопьешься. А постоянные отношения? Да и мои, если уж на то пошло!

Она покачала головой и перекрестилась. Когда я увидела новобрачных, по моей спине пробежал холодок.

Я попыталась ответить, но для Сэди это была только разминка.

Кармен.

— Ты действительно только сейчас поняла, что детство у нас было странным? Что мама была в депрессии. Что папа хотел брака получше, чем тот, что вышел. Что мы жили в состоянии паранойи. Сколько ты можешь назвать бабушек, которые запирают внучек в багажник машины, а затем учат выбивать задние фары и, лежа в темноте, высовывать руки в дыру и махать, как белым флагом? Вспомни, как папа учил нас садиться в машину со стороны пассажира, если рядом с водительской дверью парковался чужой фургон? Меры предосторожности, чтобы плохие парни нас не похитили.

Ее голос начал дрожать.

Санчо впился своими губами в ее губы, ухватив при этом за плечо своей толстой рукой. На мостовую упало несколько рисовых зернышек, и процессия тронулась. Ласточки несли на головах несколько вышитых простыней, покрывало с кистями, полдюжины рубашек с именами жениха и невесты. Они приложили все свои силы, чтобы невеста пришла в дом свекрови не с пустыми руками. При виде этого жалкого, не до конца собранного приданого у меня на глаза навернулись слезы. Эти сокровища выглядели ничтожными в сравнении с принесенной жертвой.

— Я сама учу этому Мэдди, но он-то говорил нам, что это игра. Игра!

Тонкий белый крест у нее на лбу, обычно невидимый, налился красным. Предупредительный знак для всех, кто хорошо знал мою сестру. Шрам остался с тех пор, как Сэди отказалась пристегиваться в машине, возвращаясь с урока танцев. Как только мама нажала на газ, перед нами выехала другая машина, и Сэди ударилась о приборную доску.

Колокола Сент-Обена все еще звонили – мрачная мелодия, такая же серая, как та декабрьская суббота. У меня перехватило горло от злости при виде разворачивающейся драмы. Пусть Кармен выгнала меня из дома испанок, но она не заслуживала выйти замуж за тирана, будучи беременной от другого. Судьба указала пальцем на нее. А могла бы выбрать любую из нас. Марию. Фелипу. Альму. Или меня.

Когда Сэди вернулась домой с розовым шариком и аккуратным крестиком швов на лбу, бабушка сказала, что это знак, которым Бог собственноручно отметил Сэди, увидев в ней дар. Мама тогда не показывалась весь остаток вечера.

Мистер Ван Бурен высунул голову в коридор.

В памяти всплыли радостные песни ласточек в то утро, когда мы покидали Фаго. Их смех, надежды. Они хотели выйти замуж, заработать себе на приданое, попытаться найти свое счастье. Смерть Альмы, ночь со спицами, брак Кармен были слишком высокой ценой за это.

— Леди? Мы закрываемся в пять. Пора принимать решение.

В тот день я пообещала себе, что никогда не выйду замуж.

Я тяжело сглотнула. Злилась я не на него, а совершенно на другого человека. Та, с кем я больше всего на свете хотела поговорить, та, кто мог пролить свет на темные островки моей жизни, ушла навсегда. Я больше не могу жить с надеждой, что появится новое лекарство, и мечтать о том, как мама вдруг резко придет в себя.

27

Музыки больше не будет.

Я еле дождалась, когда останусь одна.

— Мы готовы, — сказала я Ван Бурену.

В мерцающем пламени масляной лампы я внимательно рассмотрела конверт, который Жанетта сунула мне в карман утром возле церкви. Письмо пришло на прошлой неделе в дом испанок. Девочка сохранила его. Взамен она взяла с меня обещание рассказать ей все.

Сэди удивленно приподняла брови. Лицо у нее было бледным, с алыми пятнами.

Конверт был помят, на нем стоял странный штамп. Почерк тоже был незнаком. Может быть, это он? Я наслаждалась моментом. Тот краткий миг, когда конверты, как и коробки с подарками, еще полны обещаний.

— Ты права, — тихо сказала я, сжимая ее руку. — Ты совершенно права. Нам нужно попрощаться с мамой. Я брошу это дело. Передам его полиции.

Я вспоминала его искреннюю улыбку, ясные глаза, широкие плечи, смуглую шею. Какая она, Аргентина? Каждый день я видела повозки с молодыми людьми, направляющиеся к побережью. Говорили, что пастбища там огромные, а басков так много, что здешние девушки опасаются однажды остаться без женихов. Мои мысли терялись где-то за окном. Сиреневое небо предвещало ночь. В саду Бернадетта закрывала ставни. Марсель, сидящий в кресле-качалке с сигаретой в зубах, молча наблюдал за ней.

Я даже не знала, лгу я ей или нет.

А вдруг Паскуаль нашел себе невесту на другом конце света? Что бы он подумал, если бы увидел меня здесь? На мгновение у меня перед глазами промелькнула галерея мужских агрегатов.

Мы с Сэди переживали и худшие ссоры, но в детстве, когда кипели подростковые гормоны, все, сказанное в запале, забывалось уже к утру. Однако я не могла рассчитывать на это теперь. Я ни в чем не была уверена, кроме того, что не могу потерять сейчас еще и Сэди.

– Что это?

Глава 28

Я вздрогнула, мои щеки алели. Колетт. Величественная и благоухающая. В последнее время она частенько присоединялась ко мне по вечерам. Мы болтали о том о сем, пока я не засыпала. Ночью она ускользала, оставив на подушке следы своей пудры и несколько ароматных нот белого мускуса. Я не успела спрятать конверт под одеялом – она выхватила его у меня из рук.

Я сидела в одиночестве на качелях, устроенных на веранде ранчо, и пыталась успокоиться, слушая мягкий звон тарелок, которые мыли вручную. Три моих школьных подруги по волейбольной команде, которых я почти не видела за последние десять лет, поддерживали легкий разговор о своих детях — слова вылетали из кухонного окна, кружились над выгоревшим газоном и терялись в ярком летнем закате.

– Отдай! – закричала я.

Они приходили каждое утро, все три прошедших дня, и каждый раз не с пустыми руками. Одна из них даже заплатила могильщику — завезла деньги, которые я ей дала, в старый деревянный дом за дорогой, где Рональд «Джиппи» Джиллеспи жил со своей матерью с тех пор, как бросил обучение в высшей школе Пондера. Мать Джиппи, женщина с лошадиным лицом и страстью к цветастым платьям, завела сына в полный финансовый тупик. Она никогда не прекращала играть в онлайн-покер, а стучать в ее дверь нужно было не меньше пяти минут, только потом она решала открыть. Глупейшая система, но в Пондере она работала.

Колетт подняла руку вверх.

Ингрид МакКлауд была известна и в маленьких городках вокруг Пондера, так что гостей у нас все прибывало. Она давала уроки игры на пианино. Она одалживала деньги тем, кто оказался в сложном положении. Они с папой владели огромным куском земли.

– А я-то думала, ты примерная девочка! – хихикнула она.

Лайл впервые на моей памяти надел рубашку с воротничком.

Я с криком бросилась на нее, сбив с ног. Когда я с бешено бьющимся сердцем дотянулась наконец до конверта, она расхохоталась. Простая черно-белая открытка. На лицевой стороне – овца, горы, небо. На обороте пара строк, написанных неровным почерком.

Пять слов.

Вэйд мелькал повсюду, в сапогах и древнем пиджаке с ковбойскими лацканами, занимался тысячей разных дел, например, организовывал тех, кто должен был нести гроб. Милые старые леди гладили нас по рукам и говорили, что похороны прошли «довольно мило. Лонни Харбин сотворил чудо с маминой прической, а ведь у нее и так были красивые волосы».

Пять теплых, ободряющих, прекрасных слов.

Сплетничали, конечно, но старательно прятались при этом по углам. Как им было не сплетничать? К тому моменту все в городе уже слышали жуткие сказки о последних днях мамы, а Первая баптистская церковь Пондера буквально постелила красную дорожку для зевак, надеясь набрать себе новую паству.

Пять слов, как невидимая нить, протянутая через океан.

В.А. Мастерс, мамин советник на протяжении тридцати лет, устроил себе отгул и произнес над гробом прощальную речь в церкви, забитой народом до самых стропил. Такое количество людей я видела здесь только на Рождество, когда выключали свет и у каждого в руках мерцала одинокая свеча.

Держись. Я обязательно вернусь.

Надгробная речь В.А. заставила меня плакать и смеяться, но позже я не могла вспомнить ни единого ее слова. Он закончил цитатой из поэмы Эмили Дикинсон, которую мама любила, и только его мягкий протяжный говор помог мне смириться с болью этих стихов.

Паскуаль.

Прошлой ночью Хадсон пришел проститься, одевшись в чудесный черный костюм. Современный рыцарь. Он сказал мне, что санитарки клянутся Богом, что, кроме медицинского персонала, к маме никто не входил.

Мое сердце забилось. Значит, он не забыл меня! Мне хотелось кричать, танцевать, целовать Колетт в губы. Моя комната наполнилась цветами, с небес спускались ангелочки с лирами, радуга освещала мою постель. Меня охватила любовная лихорадка.

— Мои ребята работают над делом, — сказал он мне, понизив голос. — Связались с источниками в ФБР. Ищут Смита. Пытаются разобраться… закончится ли все это… после смерти твоей мамы.

Лежа на моей кровати, Колетт насмешливо смотрела на меня.

Я только кивнула и продолжила пожимать чужие руки, выполняя обязанности хозяйки как можно дальше от гроба. Чтобы не видеть маминого лица, похожего на белую маску. Я пыталась подчинить электрическое напряжение от присутствия Хадсона горю, отупению и исполнению долга.

– Так ты расскажешь все сама или нужно умолять тебя?

А теперь я смотрела со своего насеста на оранжевый горизонт, заливавший чудными красками наши земли. И слушала, как на кухне одна из подруг делится рецептом картофельной запеканки.

Колетт стала моей верной наперсницей. Своим умением радоваться жизни она напоминала мне Альму, но у Колетт оно дополнялось причудливой, романтической ноткой, которая меня восхищала. Колетт любила приключения, риск, страсть. Она мирилась с тем, что жизнь обходится с ней сурово, если это позволяло ей переживать новые сильные чувства. Колетт была влюблена в саму любовь – но не в своих любовников.

Солнце скользнуло прочь, заканчивая этот отвратительный день.

Так что я не удивилась, когда после прочтения открытки и моего рассказа о Паскуале она подняла бровь и разочарованно покачала головой.

А моя память вернулась в прошлое. К другому сияющему гробу.

* * *

Я пожала плечами. Один взгляд на открытку – он написал мне! – и снова заиграли ангелочки, засияла радуга, запели цветы. Мне не было дела до сомнений Колетт. Я уже собиралась выставить ее, желая остаться наедине со своим сладким, розовым счастьем, когда она заявила:

Когда я вернулась в дом, в нем оставались лишь немногие опоздавшие, в основном незнакомые друг с другом, бродившие по гостиной на той грани сумерек, когда еще никому не пришло в голову включить свет.

– Поверь мне, Палома, любовь и обещания плохо уживаются.

Несмотря на невротичного отца, кузен Бобби вырос достойным, трудолюбивым и ответственным водителем грузовика. У него было двое детей и милая жена, которая привезла горшочек с цыпленком и вермишелью, удерживая его на коленях все полтора часа пути по неровной грунтовке.

28

— Бобби, милый, нам скоро нужно домой, детей пора укладывать спать, — сказала она, собирая грязные одноразовые тарелки и стаканчики, разбросанные по комнате.

Последующие дни стали одним долгим непрерывным разговором. С утра до вечера и с вечера до утра, за завтраком, в мастерской, в сумраке нашей комнаты и во время прогулок по лесу мы с Колетт говорили о любви. О ее обещаниях и опасностях. О ее разрушительных последствиях.

Когда Бобби Вайт только появился на горизонте во главе своего маленького парада, мне понадобилось несколько секунд, чтобы его узнать. Мы давно не поддерживали связи — с тех пор как он переехал в городок на девяносто миль восточнее.

— Твоя мама всегда хорошо ко мне относилась, — сказал он, комкая ковбойскую шляпу, после того как поклонился гробу. — Первые несколько месяцев она писала мне каждый месяц, как по часам, и присылала по десять долларов. Я собирал их на перчатку, которой пользовался потом годами, и даже выиграл с ней национальный чемпионат. Она всегда приносила мне удачу. Она была единственной, кто меня постоянно хвалил.

Однажды Колетт влюбилась. Безумно. Опасно.

Он улыбнулся.

Месяцы, проведенные под началом мадемуазель Веры, между уроками дикции и хороших манер, прогулками по Булонскому лесу и примеркой платьев сделали из нее куртизанку высокого полета. Она вошла в закрытый, порицаемый, но в то же время притягательный круг «великих дам полусвета».

— Я знаю, что был противным…

Колетт была самой молодой из них, самой красивой и самой опасной. Она завлекала мужчин и проглатывала их состояния, как яйцо. Мадемуазель Вера передавала ей свое искусство с терпением и строгостью. Прилежная, изобретательная проказница Колетт шла по стопам маркизы. Некоторые даже ожидали, что она превзойдет ее.

Он переступил с ноги на ногу, явно собираясь с силами, чтобы продолжить. Его физическая неуклюжесть в тот момент вернула мои мысли к самому впечатляющему спортивному стилю, который я когда-либо видела — когда Бобби бежал по полям. Бабушка сказала нам с Сэди, что он старается обогнать своих демонов.

– Ты можешь быть рабыней своих страстей, но никогда – рабыней мужчины, – внушала Вера. – Наша свобода слишком хрупка. Сердце не должно вмешиваться.

— Она была лучше всех, кого я знаю, — продолжал он, так же неуклюже хлопая меня по плечу. — Когда-то она даже прочитала мне лекцию по поводу папы и его поведения. Сказала, что я могу или позволить ему сломать меня, или стать сильнее. Сказала, что папа гордится мной больше всех на свете, просто не может позволить себе это показать.

Но, как ты догадываешься, Лиз, сердце все-таки вмешалось.

Я внезапно вспомнила испуганного и униженного мальчика на бейсбольном поле, на которого орал человек, больше всех обязанный его поддержать. Я подавила эмоции, так как была не готова к тому, что Бобби Вайт пробьет сегодня мою броню и доберется до сердца, когда все остальные не смогли.

Его звали Эдуард. Забавный. Чуткий. Внимательный. Чертовски обаятельный. Герцог.

— А твой сын занимается спортом? — спросила я, вытирая глаза. — Я бы хотела как-нибудь прийти на его игру.

– Герцог! – воскликнула я. – И сколько ему было лет?

— Не-а, — он покачал головой. — Я его не заставляю. Ему нравится рисовать. И у него здорово получается.

– На двадцать лет старше меня. Но все равно очень красивый, уверяю тебя.

Я вспомнила эти слова, когда увидела Бобби, заснувшего на нашей старой кушетке, и его младшего сына Нэйта, задремавшего у папы на животе с раскинутыми руками и приоткрытым ртом, словно на земле не существовало более безопасного места.

Я вспомнила, как Колетт улыбнулась хозяину в тот день на фабрике. «У любви нет возраста, а у счастья нет морщин!» – шутила она. Ей явно нравились зрелые мужчины.

Сам Бобби вздрагивал всякий раз, когда его отец входил в комнату.

Эти двое познакомились на званом ужине. К тому времени она уже стала знаменитостью. Ночь с ней была недоступна простым смертным. Поэтому герцог, как и многие другие, стал посылать ей цветы. Стихи. Рисунки. Пианино. И как-то раз даже певца из оперетты! Колетт это забавляло.

— Вот. — Сэди вернула меня к реальности. — Выпей. — Она прикоснулась к моей голой руке запотевшим стаканом с холодной колой. — Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.

Сэди указала рукой куда-то мне за спину, на дверь.

Терпеливый, заботливый, внимательный, он понимал ее лучше, чем кто-либо. Рядом с ним она чувствовала, как у нее вырастают крылья. Он обожал ее. Открыл ее для нее самой. Она встретила свою половинку, свою родственную душу. Через несколько недель она уже не могла обходиться без него.

Любовь с первого взгляда оказалась взаимной. Через месяц герцог сделал ей предложение. Согласится ли Колетт стать герцогиней де Монтегю? Представь себе, Лиз, какой эффект этот титул произвел на юную Колетт! Ту, которая выросла в коморке консьержки. Которая двумя годами ранее носила краденые платья, которой едва хватало на еду. Которую наконец кто-то полюбил такой, какая она есть.

— Там какой-то человек хочет тебя увидеть. Говорит, что работал у нас на ранчо с папой и мамой. Я его не помню. — Она помахала рукой и улыбнулась группе, которая топала к выходу, а затем снова обернулась ко мне. — После того как все разойдутся, В.А. хочет отдать нам что-то по маминому завещанию. Говорит, что это сюрприз. Словно нам мало других сюрпризов.

Колетт была на седьмом небе от счастья.

Она закатила глаза и глотнула вина из пластикового стаканчика. Вино она наливала из волшебного источника — ящика «Каберне» на кухонной стойке, кем-то анонимно оставленного вчера на крыльце рядом с тремя блоками «Будвайзера». Обычное для Пондера выражение симпатии.

Мадемуазель Вера, напротив, не выглядела довольной и явно переживала из-за расставания со своей молоденькой протеже. Но Колетт была полностью покорена. С неожиданной легкостью она вживалась в новую роль счастливой невесты. Она бросила всех своих клиентов, богатых любовников, которым завидовал весь Париж. Герцог занимал все ее мысли. Их свадьба будет яркой, романтичной, незабываемой. Ее разум стал театром их страсти. Страсти пылкой, сверкающей, безрассудной.

— Где Мэдди? — спросила я.

Однако через несколько недель она получила письмо. Короткое, мрачное, без всяких недомолвок. О герцогине больше не было и речи. Как и о браке. Он встретил другую. Лучше оставить все как есть.

— Вернулась к нам, пытается победить Бэта в шахматы. — Бэт, друг Хадсона, который был в больнице. Человек с пистолетом.

Сердце Колетт было разбито вдребезги. Ее жизнь рухнула. Надежда на то, что ее наконец-то будут уважать, исчезла. Такие девушки, как она, никогда не становятся герцогинями. Настоящими герцогинями. За то, что отдаешься всем и каждому, приходится платить. Конец пламенным письмам, букетам, поездкам на край света. Тема закрыта.

— Как думаешь, после смерти мамы вся эта дрянь прекратится? — спросила у меня Сэди.

Колетт бросилась к дому своего герцога, она кричала, плакала, угрожала. Дверь не открылась. И тогда она погрузилась во тьму. Никаких нарядов, никакого общества, никакой любви. Молодая женщина была опустошена. Светский Париж дивился ее отсутствию. Ходили слухи, сплетни, строились самые ужасные предположения. Для соперниц падение Колетт стало праздником.

— Возможно. — Я уставилась на человека, который уверенно зашагал к нам. Темный костюм. Официальный.

Мадемуазель Вера была встревожена. Не только из-за исчезнувших любовников. Не из-за того, что пропал источник дохода. Ее беспокоило состояние Колетт.

— Это он. Тот, кто сказал, что работал на папу. Сложно представить, как он мог пачкать тут руки. Приятного разговора. — Сэди нырнула обратно в толпу.

Пришел доктор. Больную пытались лечить травами, пиявками и даже гипнозом. Ничего не помогало. Колетт умирала от любви. Взявший реванш Париж оставался в руках мужчин, традиций, людей хорошего происхождения. Однажды утром мадемуазель Вера обнаружила ее лежащей в ванне без чувств.

Я не сразу его узнала. Он стал старше, отяжелел, рельефные мускулы скрылись под слоем жира за годы сидячей работы.

Тогда маркиза приняла единственно возможное решение. Спасти Колетт. Покинуть город. Бежать от его огней, сплетен, светских хроник. Но где укрыться? У королевы были деньги, она подумала о Стране Басков. Почему именно о ней? Потому что это было далеко от всего. В первую очередь от Парижа. Она знала там кое-кого. Она найдет дом. Найдет, чем заняться. Поставит Колетт на ноги. А там видно будет.

Федеральный маршал Энджел Мартинез, бывший агент программы по защите свидетелей.

– Мадемуазель Вера просто взяла и все бросила? – воскликнула я.

«Мигрант-работник», который защищал маму в то далекое лето. Который довольно откровенно флиртовал со мной, когда папы не было рядом. Моя давняя любовь.

Мы были в мастерской, и я, должно быть, крикнула слишком громко, потому что вмешался Санчо.