— Двадцать — тридцать тысяч. Не больше.
— Да и этого много. Мне нужно будет знать всю схему ваших действий. — Тимощук вскинул руку, как бы предупреждая ответ кандидата в президенты. — Не сейчас. А непосредственно перед акцией.
Козаченко почувствовал лёгкое головокружение. Да что же это такое? С утра было в норме, а тут всё перед глазами плывёт. Стол куда-то в сторону ушёл. Вилка в руке плохо себя ведёт. Слабость. Неужели от коньяка?
— Да, и ещё, Николаевич, — глава СБУ не заметил изменения в поведении гостя. Говорил тихо, глядя в свою тарелку. — если скурвишься, то, прости за вульгарность, размажу тебя, как блин по сковородке. Сам, лично. И по одной простой причине: терять мне больше будет нечего.
* * *
Охранник офиса телекомпании «СТВ» внимательно изучил удостоверение Самойлова, неуверенно потёр переносицу, после чего поднял к уху рацию и с кем-то связался по внутренней связи:
— Тут к Геннадию Сергеевичу пришли. По документам? Московское телевидение. Канал российских новостей «Москва». Пропустить? Проходите. Второй этаж. Комната 217.
Михаила долго упрашивать не пришлось. Он прошёл мимо охраны, поднялся по лестнице на второй этаж, по коридору прошёл мимо двери с надписью «Операторская» и увидел приоткрытую дверь за выше указанным номером.
— Разрешите?
— Милости просим. — Геннадий Молчуненко, ведущий телеканала, к которому и пришёл Самойлов, выбрался из-за рабочего стола, и поздоровался за руку с Михаилом. — Какими судьбами к нам? Постойте, постойте. А ведь мы с вами знакомы. Если не ошибаюсь, Тбилиси, прошлый год, репортаж из парламента?
— Точно. Но вас я не помню.
— И тем не менее… Круто. По-моему, вы были первый, кто подал в эфир материал о грузинских событиях?
— Не знаю. Может быть.
— Скромность украшает человека. Хотя, журналистов это не касается. — Геннадий Сергеевич приветливо хлопнул Самойлова по плечу и указал на стул. — Я не вас имел ввиду. А после куда пропали? Исчезли. И так неожиданно. По крайней мере, я вас на каналах не видел.
— Сначала ушёл в отпуск, потом болел. У нас, сами знаете, свято место пусто не бывает. Так что, пришлось уйти с «первого», теперь работаю на Московское кабельное.
— Скажу вам, не много потеряли. — Молчуненко опустился в соседнее кресло. — После того, как главным у них, на «первом», стал Григорьев, канал пропал.
— Не знаю, пропал, или нет, но передачи у Сергея сильные. Я с ним три года был в связке. Мужик толковый.
— А я что, спорю? Талант. Умеет разговорить собеседника, подать «дезу» так, что даже спецы принимают её за чистую монету. В чём — чём, а в этом ему не откажешь. К сожалению, терпеть не может, когда вокруг него трутся люди, хоть в чём-то схожие с ним. Вот потому, и пропал канал. Ладно, перемывать кости конкурента — самое гадкое в нашем деле. С чем пожаловали?
— За помощью.
— Странно, — Молчуненко потёр переносицу указательным пальцем. — но меня ваши слова не удивили. А можно более конкретно.
— Да хотелось бы поработать с вами в тандеме. — Самойлов чувствовал себя, как говорят в таких случаях, как на минном поле: а вдруг он ошибся с выбором? Тогда вся командировка псу под хвост. — И к тому же, у вас имеются места, куда нам хода нет.
— Например?
— Хотелось бы взять интервью у Козаченко. Или, хотя бы, у кого-нибудь из его окружения. У спикера вашего парламента, Алексеева. Нас, к сожалению, не пускают в святая святых вашей политики.
Молчуненко усмехнулся.
— Я что-то не то сказал? — спросил Самойлов.
— Вы здесь не причём. Идёмте.
Телеведущий вывел Михаила из своего кабинета, спустился вместе с ним на первый этаж, где располагалась монтажная комната.
— Проходите. Лиза, как у нас дела?
Женщина, сделала пометки в блокноте, и только после ответила на вопрос Молчуненко:
— Тебя интересует процесс? Или результат?
— И то, и другое, лапонька!
— Тогда, взгляни: такие кадры подойдут? Как по мне, слишком яркие. Хотя… Что-то в них есть.
— Может быть. — Молчуненко кивнул в сторону Самойлова. — Наш коллега из Москвы. — Геннадий Сергеевич уткнулся в монитор. — Лизка, ты умница. В них такой колорит! Оставляй, и без всяких разговоров. Впрочем, не отвлекайся, после поговорим. — Молчуненко обернулся к Михаилу, — здесь сейчас происходит рождение моего фильма об Украине. «Незалежна Украина».
— Независимая? — тут же перевёл в украинского на русский Михаил.
— Совершенно верно. Делаю его по заказу вашего посольства, для Российской федерации. Должен был закончить к концу лета, но не сложилось. Впрочем, к пятнадцатому числу сдам.
— Замечательно.
— Да не совсем.
Молчуненко взял в руку видеокассету и потряс ею:
— По ходу фильма я должен был взять интервью у тех кандидатов, которые более других, по всем прогнозам, имеют шансы стать президентом. Их двое. С одним пообщаться получилось. Второй, под разными предлогами, встретиться со мной отказался. Догадайтесь кто.
— Козаченко.
— Ответ правильный.
— Причина? — поинтересовался Самойлов.
— Если бы я знал. Думаю, он сейчас просто дистанцируется от Востока, чтобы Западные спонсоры не лишили его команды кормушки.
— Так открыто об этом говорите…
Молчуненко пожал плечами:
— Я же не на телеэкране. Впрочем, о продажности наших кандидатов у нас говорят все.
— Слухи — одно, а информация с экрана совсем другое.
— Я тоже так думал. Да недавно столкнулся совсем с другой реальностью. Журналисты вовсю пользуются интернет сайтами, вместо того, чтобы лично побывать на месте событий. Одну и ту же информацию на разных каналах освещают по-своему. Чаще всего выдают кастрированную версию событий. А чтобы найти истину, простому, но наблюдательному обывателю следует просмотреть, как минимум, пять телекомпаний, и прочитать десять различных печатных изданий. И то, будьте уверенны, вас обманули процентов на пятьдесят.
— У нас в России то же самое.
— Совок. — вынес вердикт Молчуненко.
— А при чём здесь «Совок»? — возмутился Самойлов. — Свобода слова, как и словоблудие всегда шли рука об руку. Что в царские времена. Что в партийные. Как и сто, и пятьдесят, и двадцать лет назад никто не собирается нести никакой ответственности за слово, высказанное, либо печатное. А ведь сменилось не одно поколение. Представьте, последнее поколение, выросшее на демократической лжи? А чем демократическая ложь хуже коммунистической правды? Коммунизм был диктатурой. Но своеобразной. Диктатурой чиновников, а не военных. Самое интересное, что и ваши, и наши чинуши, крестясь по церквям, стремятся править по прежнему: приказами и подобострастием. При этом, ни за что не отвечая. Как у вас относятся к критике?
Молчуненко расхохотался.
— Да никак. Киев критику отторгает, причём полностью. И самое любопытное: в этом солидарны и власть, и оппозиция. А в таких условиях работа журналиста просто невыносима.
— Вот потому я к вам и обратился. Забыл сказать. Мой шеф платит за вашу помощь. Так что на пиво и сосиску в тесте на Хрещатике хватит.
— Перепечку!
— Точно, — тряхнул головой Самойлов, — Перепечку! Вот ведь, запамятовал…
Молчуненко рассмеялся.
— Главное, помнить вкус продукта.
Приятная физия, — подумал Михаил.
— Ладно, — Геннадий Сергеевич хлопнул Самойлова по плечу, — Что вас интересует в первую очередь? Но, в приделах разумного.
— Ближайшие заседания Верховной Рады.
Мочуненко присвистнул:
— Ни фига себе, разумное.
* * *
Андрею Николаевичу ничего не снилось. Совсем ничего. Потому что он не спал. Всю ночь Козаченко ворочался в постели, комкая простынь, вытирая влажной рукой пот со лба, и той же рукой пытаясь отогнать видения, нахлынувшие на него. Катя, жена, сидела на корточках перед кроватью, и не знала, что в таких случаях следует предпринимать. Она, естественно, думала о скорой помощи, о спец поликлинике, но к кому можно конкретно обратиться не имела никакого понятия. К тому же, Андрей категорично не мог терпеть в своём доме врачей. Только личного детского терапевта.
К четырём часам утра женщина поняла, что если и дальше ничего не предпримет, то может потерять мужа. Андрей Николаевич потерялся в глубоком обмороке. В уголках рта запеклась белая пена. Он метался по мокрой от пота простыни, выкрикивал имена незнакомых ей людей. Левую сторону лица мужа исказила маска боли, оставив печать омертвления. Пальцы на левой руке неестественно сжались, захватив край одеяла. Правая рука постоянно судорожно била по простыне, в надежде найти покой. Наконец, голова мужа сделала слабую попытку приподняться, и обессилено упала на подушку. Рука замерла.
Женщина тихонько, по-бабьи, всхлипнула и кинулась к телефону. Первый из абонентов, чей номер пришёл ей на память, и который услышал о случившемся стал Степан Григорьевич Тарасюк.
Услышав в трубке плач, он нервно перекрестился, и проговорил:
— Катя, не волнуйся. Всё в порядке. Я сейчас приеду. Прямо сейчас. И никому не звони. Особенно в «скорую помощь». Ты же знаешь, как они к нам относятся. Они сделают всё для того, чтобы ему стало хуже. Лучше я позабочусь о том, чтобы приехал кто-то из наших. Всё, жди. И никому не звони. Ты поняла меня? Ни в коем случае не звони. Я вызову наших врачей. Главное, чтобы он их дождался. Сиди рядом с ним, и никому не звони. Ни в коем случае. Я еду к вам.
Как только Катерина Козаченко положила трубку, Степан Григорьевич опустился на колени и завыл, вытирая рукавом халата сопли и слёзы: подставили, суки. На голом месте подставили!
* * *
— Разрешите войти? — Медведев плотно прикрыл за собой дверь и подошёл к столу Щетинина, — Вызывали, Вилен Иванович?
— Садись. — хозяин кабинета с трудом поднялся и, заложив руки за спину, по привычке принялся мерить паркетный пол шаркающими шагами. — Информацию в Киев передал?
— Так точно.
— И что? «Казачок» в курсе?
— Никак нет.
— А вот это уже интересно. Кто и на каком этапе притормозил?
— Информация, скорее всего, ушла к Луговому вчера, днём.
— Что значит: скорее всего?
— Имеются некоторые сомнения.
— А вот с этого места детально. — генерал, присел на стул, принялся доставать из кармана таблетки: в последнее время сердце у Вилена Ивановича стало серьёзно пошаливать.
— Наш политолог встречался с тремя людьми. — приступил к докладу Медведев. — Двумя коллегами из Киева. Но они в расчёт не идут. Ни один, ни второй не связаны с Козаченко. Судя по всему, профессиональные встречи. Третья состоялась с неким Богданом Васильевичем Петренко, в неформальной обстановке, в отличии от первых двух.
— Это какой Петренко? — Щетинин налил в стакан минеральной воды. — Комсомолец, что ли?
— Так точно. — Герман Иванович разложил на столе фотографии с места событий, сделанные сотрудником службы внешней разведки.
— Почему Луговой выбрал Петренко? Судя по тому, как «комсомолец» ведёт себя в окружении «Казачка», особо тот ему не доверяет. — произнёс Щетинин. — О чём они говорили?
— Не известно. Только оба вели себя довольно нервно.
— Петренко посещал Германию в интересующие нас дни?
— Нет. — Герман Иванович отрицательно покачал головой. — Он вообще не выезжал из Украины в последние четыре месяца. Так что, человеком Шлоссера никак быть не может.
— И больше ни с кем Луговой не контактировал?
— Ни с кем. Большую часть времени находился в своём номере. Никому не звонил. Спал. Работал над статьёй в журнал «Время». Мы проверили.
— Значит, политолог передал информацию «комсомольцу». - задумчиво проговорил генерал.
— Не факт. Могла быть простая встреча старых знакомых — в лагере «Казачка» активности не наблюдается. Полная тишина.
— Что ж получается, — Щетинин поставил пустой стакан на стол. — Луговой не исполнил распоряжения президента? Либо выполнил, но тот, с кем он вступал в контакт, то есть, Петренко, дальше его не передал. Неужели, «комсомолец» в игре? Но как?
— А если Луговой и не собирался никому передавать информацию?
— В таком случае, политолог имеет прямое отношение к отравлению «Казачка». Мотивация?
— Не знаю. — развёл руками Медведев. — Хорошо. А если, предположить, что информация была передана Петренко, но тот не успел о ней сообщить «Казачку»? Времени то оставалось всего ничего.
— А мобильная связь на что? Нет, Герман, одного из них, если не обоих сразу, что-то остановило. Знать бы вот только что? Кстати, почему Луговой решил встретиться именно с Петренко? Они что, хорошо знакомы?
Генерал обернулся к подчинённому. Тот раскрыл блокнот:
— В некоторой степени. Если позволите, начну издалека. Пути Петренко и Лугового впервые пересеклись в восемьдесят восьмом. Луговой работал в идеологическом отделе ЦК ВЛКСМ, точнее, негласно курировал его от ЦК КПСС. После Лев Николаевич перешёл в журнал «Огонёк». Думаю, с целью «сливать» информацию о том, что происходит в издательстве. В начале девяностых пути Петренко и Лугового пересеклись вторично. По непроверенным данным, оба занимались одним бизнесом.
— Каким?
— Уточняем.
— Продолжай.
— В девяносто втором Петренко убыл в Украину. Период его адаптации пропускаю. Далее. В девяносто седьмом у Лугового состоялись тесные, открытые контакты со вторым человеком Козаченко. С Литовченко.
— И что? Это имеет отношение к Петренко?
— Самое непосредственное. На самом деле, Лев Николаевич, скрыто, поддерживал отношения с Литовченко не с девяносто седьмого, как это проявилось в СМИ, а на год раньше, когда тот проводил схемы с газом в обход украинского правительства. А вот свёл их вместе, никто иной, как Богдан Васильевич Петренко. Правда, «комсомолец» тут же ушёл в тень, потому его роль и не высветилась в своё время. Хотя, кое что известно… Отношения между компаньонами испортились спустя два года. Когда в их дела вмешались люди Кучерука. Луговой моментально отошёл в сторону. Литовченко чуть не попал под статью. Богдан Васильевич на тот момент занимал роль посредственного политика средней руки в партии социалистов. И вот тут начинается самое интересное. Петренко опосредованно вмешивается в дело Литовченко, когда на того прокуратура начала «шить статью». Возможности у Петренко к тому времени появились: он занял должность первого зама спикера парламента. При его «содействии» расследование буксирует. Но никто тому не придаёт особого внимания. Потому, как Петренко в тот момент «проталкивал» в Верховной Раде предложения президента. А связываться с человеком «папы», ясное дело, никто не хотел. Хотя, Кучерук, как известно, всегда находился в оппозиции к Литовченко.
— Боялся, что может открыться его роль. — высказался генерал.
— Не факт, но скорее всего. Торможение дела Литовченко продолжается до выхода на сцену Козаченко. Убедительная победа оппозиции на парламентских выборах заставила власть прекратить расследование. «Комсомолец», неожиданно для Кучерука, меняет ориентацию. Причины понятны. Хотя того веса, на который рассчитывал в оппозиции, он так и не получил. Комсомольцам, пусть даже и бывшим, первые помощники Козаченко, Цибуля и его люди не очень то доверяют.
— А их отношения с Луговым?
— Более не встречались. По крайней мере, таковых данных у нас нет.
— Непонятно. — Щетинин провёл рукой по волнистым седым волосам на голове. — По идее, Луговому было бы проще встретиться со своим старым товарищем по газовому консорциуму, господином Литовченко, вторым человеком в оппозиции, правой рукой «Козачка», чем с человеком, к которому нет полного доверия в партии. Вопрос. Что скажешь, Герман?
Полковник произнёс, словно бросился в ледяную воду:
— На вопрос, почему политолог не встретился с Литовченко я себе ответил так: они тогда, в девяносто девятом, не просто разошлись, а конкретно разбили горшки. — Медведев спрятал фото. — Я познакомился с материалами по делу консорциума. Луговой, здесь, в Москве, выступил свидетелем на следствии. Хотя, должен был сесть на нары вместе с Литовченко. Что, собственно, последнего и взбесило. С тех пор они не контактировали. Личная вражда. А вот почему «тёзка» выбрал именно Петренко, непонятно.
— Итак, у нас два неизвестных. Первое: так передал Луговой информацию Петренко или нет? И второе: если передал, то почему «комсомолец» протянул время, и позволил отравлению состояться? — генерал вынул из кармана носовой платок, вытер лоб.. — Снова возвращаемся к вопросу по фамилии Петренко. Была ли какая-то своя, личная цель у этого сукиного сына, чтобы промолчать? И ответим так: скорее всего, была. А потому, Герман. — Щетинин принял решение. — делаем следующее. «Михайлову» временно прекратить работу с контактёром. Если Петренко — человек Шлоссера, а мы не смогли этого понять, то первый удар придётся по Мюнхену. Пока не проясним ситуацию, со Шлоссером никаких активных действий. Ну, а если Петренко играет свою, собственную игру, то у нас появляется шанс повлиять на «Казачка» и его окружение изнутри. А это то, на что мы даже и не рассчитывали. — Щетинин тяжело опустил своё тело в кресло. — Вот что, переключись полностью на Украину. Знаю, — отмахнулся генерал. — Молдова и Белоруссия подождут. И ещё. Проверь, с кем встречался политолог перед отъездом на Украину здесь, в столице. Проследи все его контакты. Только поторопись. Чувствую, начинается весёлое время.
* * *
— Камеру установил? — Михаил прикинул расстояние до президиума и трибуны. Нормально.
— Будь спок. — отрывисто отозвался Володя. — Запишу в лучшем виде. Слушай, а чего ты Молчуненко свой репортаж отдаёшь? Давай я сработаю и на тебя, и на него.
— Лучше сработай так, чтобы всё до мельчайших деталей было записано. И аппаратуру в нужный момент не заело.
— Обижаешь, начальник. — Володя ещё раз всё проверил и показал пальцами «о-кей».
Молчуненко, не вслушиваясь их разговора, склонился вниз, с балкона прессы, и внимательно всматривался в метущихся между рядами кресел депутатов.
Зал народных избранников напоминал муравейник, потревоженный чьей-то невидимой злой волей. Бесцветные фигуры безликих народных трибунов суетливо сновали вдоль мягких кресел, по ковровым покрытиям проходов, от президиума к лидерам и обратно. На серых лицах вырисовывалась озабоченность теми глобальными процессами, которые они сами создавали, и сами с великими трудами преодолевали.
— Что вас так заинтересовало? — Михаил тоже взглянул вниз, но ничего примечательного для себя, не обнаружил.
— Что-то произошло.
Самойлов присмотрелся более внимательно.
— Ничего особенного не наблюдаю.
— От того, что вы в первый раз на подобных мероприятиях.
— А что вы увидели?
— Обычно нардепы перед началом заседаний спокойны, уравновешенны. Шутят, обсуждают промеж собой всякую всячину. Читают прессу. В основном, «жёлтую». Пока объективы телекамер на них не наведены. Это после, в свете театральных рамп, они себя подогревают. А так — ни дать, ни взять, светский клуб, со своими правилами, и законами. А сейчас смотрите какое движение. Как в муравейнике. Такое случается крайне редко.
Однако, Самойлов нацелил свой взгляд не вниз, а на коллег, украинских телевизионщиков. Те торопливо монтировали аппаратуру, проверяли, как она закреплена, в спешке вставляли кассеты с плёнкой и, при этом, о чём-то негромко перешёптывались. Да, кажется прав Молчуненко. Что-то произошло.
Заседание началось во время. На повестке дня стояли вопросы, связанные с аграрным сектором. Партия аграриев, естественно, являлась основным докладчиком. Спикер парламента Алексеев Юрий Валентинович, объявил о начале работы, и хотел, было, предоставить слово основному докладчику, но, неожиданно передумал. Внимательно посмотрел на монитор, вмонтированный в стол, напротив него, бросил взгляд на депутатский, оппозиционный, корпус, сидящий по правую руку от места спикера, пожал плечами и сказал в микрофон:
— Уважаемые депутаты! В распорядок рабочего дня Верховной Рады вносятся небольшие изменения. Только что поступила просьба дать слово для выступления Козаченко Андрею Николаевичу, народному депутату, фракция «Незалежна Україна», 115 территориальный округ. А после заслушать представителя от аграрной партии. Нет возражений? — в зале установилась напряжённая тишина. — Прошу вас, Андрей Николаевич. Время для выступления пять минут.
Козаченко покинул своё кресло и направился к трибуне.
Володя впился в глазок, развернул камеру и направил её на идущего депутата.
Михаил присвистнул.
Андрей Николаевич шёл, медленно передвигая ноги, точнее шла у него правая нога, а левая практически не двигалась, приволакивалась. Правой рукой депутат иногда опирался о спинки кресел, в то время, как левая, словно перешибленная твёрдым предметом, свисала плетью вдоль тела. Когда Козаченко поднялся на трибуну, Володя не удержался и сделал жест рукой, подзывая Михаила..
— Что такое? — спросил Самойлов.
— Сам взгляни.
Журналист прильнул к оптической трубке, силой линз приблизившей кандидата в президенты до самых крупных размеров. Всегда волевое, симпатичное лицо кандидата в президенты теперь стало почти неузнаваемым. Веко левого глаза слегка повело, от чего казалось, будто Козаченко постоянно нервно подмигивает. Самойлов всмотрелся более внимательно. И тут же отметил: у Козаченко повело всю левую сторону лица. Полностью. Таким Самойлов видел выражение лица у своего отца, когда у того случился инсульт. Складывалось ощущение, будто уголок рта кандидата привязали невидимой нитью к уху, что не давало губам нормально двигаться.
Козаченко начал говорить. В зале наступила тишина. Все видели, с каким трудом даётся Андрею Николаевичу каждая фраза, каждое слово.
— Меня отравили. — начал Козаченко без о всяких вступлений и предисловий. — Посмотрите на меня. Посмотрите на моё лицо. Вслушайтесь в мою дикцию. Перед вами сотая доля того, что я пережил за последние сутки. То, что произошло — не случайно. А преднамеренно. Меня отравили перед выборами. Отравили в надежде, что кандидат от оппозиции оставит предвыборную борьбу. Но они просчитались! Я — жив! И требую расследования! Открытого, прямого и беспощадного! Потому, что меня отравила власть! — указательный палец Козаченко устремился в сторону пропрезидентского депутатского корпуса. — Та самая коррумпированная власть, которая доживает свой последний срок. Которая почувствовала силу во мне и моём движении. Которая не даёт нам возможность открыто выступать перед народом. И вот теперь, когда эта преступная власть поняла, что её дни сочтены, решила свести со мной счёты. Но они просчитались! Я выжил! Я мы продолжим борьбу! Знайте: мы не сдадимся! Вам — Козаченко всем телом повернулся в сторону кресел депутатов, лоббирующих президента. — не хватит яда! Вам не хватит «Камазов». Вам не хватит пуль, чтобы остановить нас. Сегодня вы хотели убить меня, но у вас ничего не вышло! Как не получится у вас и с другими. — голова оппозиционера повернулась в сторону спикера. — Я требую немедленно созвать парламентскую комиссию по расследованию преступления, совершённого против народного депутата. Я подал заявление в Генеральную прокуратуру, по факту покушения на мою жизнь. И я знаю, сейчас в этом зале сидят те, кто подмешал яд в мой стакан. А потому, хочу им сказать: никакая депутатская неприкосновенность их не спасёт от наказания за совершённое преступление. Бандиты должны сидеть в тюрьмах! И они будут в них сидеть! Нас не победить!
По залу прошёл ропот, переходящий в непонятный гул. Оппозиция повыскакивала с мест и блокировала подступы к трибуне, на которой стоял Козаченко. На выкрики из зала, что бывший премьер клевещет на власть, оппозиция отвечала свистом и выкриками о преступности действующего режима. Алексеев сделал попытку успокоить зал, но это ни к чему не привело. Повестка дня оказалась сорванной.
Зал взорвался многоголосьем. С одних рядов неслись выкрики о преступной власти. С центральных кресел кто-то пытался перекричать оппонентов своими аргументами в пользу президента. Алексеев попытался, было, навести в зале порядок, но видя, как обстановка накаляется с каждой минутой, передумал дальше вести заседание Верховной Рады и объявил о вынужденном перерыве.
Козаченко, с трудом стоявшего на ногах, вывели под руки из зала заседаний, в котором обстановка, к данной минуте, накалилась до предела.
— Как тебе происшедшее? — спросил Самойлова Геннадий Сергеевич Молчуненко, когда они через полчаса покинули здание Верховной Рады.
— Круто. У вас всегда так?
— Как?
— Непредсказуемо и со спецэффектами? — Самойлов притормозил и быстро повернулся в сторону оператора. — Подождите. Володя, камеру. Быстро!
Михаил выхватил микрофон из рук Дмитриева. Навстречу им двигался один из помощников Козаченко, Богдан Петренко. Самойлов с Володей перегородили путь вице-спикеру:
— Разрешите несколько вопросов.
Депутат вскинул глаза и удивлённо посмотрел на Самойлова:
— Ты?
— Насколько тяжело болен Андрей Николаевич? — спросил Самойлов, не отвечая на поставленный вопрос.
— Я не уполномочен отвечать. — Петренко сделал шаг в сторону, но оператор перегородил ему дорогу.
— А чем его отравили?
— Выключите камеру. Я говорить не буду. — депутат бросил взгляд по сторонам, явно кого-то выискивая. Кажется, сейчас будут бить, и, вполне возможно, ногами. — неожиданно Дмитриеву вспомнилась фраза из романа Ильфа и Петрова.
И действительно, через несколько секунд телевизионную группу окружили незнакомые молодцы, в офисном обмундировании, с короткими причёсками, добрыми лицами, и благими намерениями.
— Володя, выключай. — Самойлов усмехнулся, и спрятал микрофон.
Петренко сделал отмашку охране, окинул долгим взглядом журналиста:
— А мне сказали, будто тебя попёрли с телевидения.
— Наша земля всегда была щедра на слухи. К примеру, о тебе до сих пор в Москве болтают.
— Кто? — Петренко сделал удивлённое выражение на лице.
— Многие. Всё-таки в ленинском комсомоле Богдан Петренко был не последней фигурой.
— Дела давно минувших дней.
— Но приведшие тебя в депутатское кресло. По старой памяти.
Петренко прищурился:
— На что намекаешь?
— Какой тут намёк? Прямой текст. Володя, пошли. — Самойлов перекинул сумку через плечо, и помахал депутату, — Привет Пупко.
— Кто это? — спросил оператор, когда они отошли на приличное расстояние.
— Козёл. — Самойлов сплюнул под ноги, — Бывший второй секретарь ЦК ВЛКСМ. У нас с ним в девяностом конфликт вышел.
— Когда ты в «Позиции» начинал работать?
— Тогда. — Самойлов снова сплюнул сквозь зубы. — Как начал, так, благодаря ему, и кончил. Одно радует: после нашей передачи у этого урода контракт сорвался. — Самойлов рассмеялся. — А деньги там были приличные. Представляю, как ему по голове компаньоны настучали. После развала Союза ничего о нём не слышал. А вот видишь, где пригрелся.
— Наш шеф свой стартовый капитал тоже начинал не бабушкиного наследства. — заметил Володя.
Михаил осмотрелся по сторонам:
— Все они одним миром мазаны. Может, пойдём по сто грамм на душу населения примем? Что-то настроение совсем пропало.
— Так я за рулём.
— Значит, возьмём домой бутылку. Или две.
* * *
«Один из представителей окружения Андрея Николаевича Козаченко, фамилию просил не называть, признался, что отравление кандидата в президенты от оппозиции могло произойти на даче руководителя СБУ О. А. Тимощука, где А. Н Козаченко впервые почувствовал недомогание. Именно там, попробовав крабов, креветки и другие рыбные продукты, Андрей Николаевич ощутил недомогание. Так, как до приезда на дачу Тимощука лидер оппозиции нигде пищу не принимал, то вопрос об ответственности руководителя СБУ напрашивается сам собой.
Телеканал «Свобода», 13 сентября, 200…»
* * *
«Решением, принятым Верховной Радой Украины, создана парламентская, следственная комиссия по факту отравления кандидата в президенты Украины, депутата Верховной Рады Козаченко Андрея Николаевича. Председателем комиссии назначен….
Газета «Интересы Украины», 15 сентября, 200…»
* * *
Лосев придвинул стул к ногам Синчука, заставив того присесть, в результате чего, на всеобщее обозрение, проявился круглый живот Станислава Григорьевича, на котором полы пиджака едва сходились, да и то только в том случае, когда хозяин костюма стоял.
— Рассказывай. — Тимощук взял со стола зажигалку в форме бронзовой статуэтки, изображавшую фигуру рыцаря средних веков.
— О чём рассказывать? — подполковник с недоумением смотрел на руководство. Лосев присел на соседний стул, с левой стороны от допрашиваемого. Так, чтобы свет от окна падал в лицо допрашиваемого.
— Ты из себя тут дурочку не строй! — Тимощук едва себя сдерживал. — Кто отвечал за безопасность на моей даче?
— Я. - подтвердил Синчук.
— И где она, твоя безопасность? — Олег Анатольевич кивнул в сторону телевизора, по которому, в записи, шло выступление Козаченко с трибуны парламента. — Где, я тебя спрашиваю?
Станислав Григорьевич сплёл пальцы рук. Всё-таки сидеть перед начальством, да к тому же отчитываться не самое приятное занятие.
— Его могли отравить и до приезда к вам.
— Ты меня за кого, за идиота считаешь? — Тимощук вскочил с места, — Да мне плевать, где и кто отравил Козаченко. Меня интересует, откуда журналисты пронюхали, что он был у меня? Синчук, тебе что было доверено?
— Проследить, чтобы по внешнему периметру от вашей дачи была установлена охрана, и не находилось ни одной машины, которая бы вызвала подозрение.
— И? — глава СБУ склонился над подчинённым.
— Мы всё выполнили в соответствии с инструкцией.
— Да плевать я хотел на твою инструкцию! — с губ Головы СБУ слетела слюна на костюм подчинённого. — Ты должен был проследить, чтобы ни одной машины, ни одного подозрительного лица не было возле моей дачи на расстоянии в пятьсот метров! Ты это выполнил?
— Так точно.
— Тогда откуда в газетах появилось сообщение о том, что Козаченко был у меня, и, как говорят эти писаки, вполне возможно, получил ядовитую дозу в моём доме? Кто мог им сообщить о встрече?
Синчук промолчал, хотя на языке ответ вертелся. И звучал он так: да хрен его знает! Вон, может Лосев им подсказал. Или Петренко, тот тоже в тот вечер крутился на даче. Или кто из охраны. Или повара. Конюх. Тренер, который летом жил на даче генерала. Да мало ли кто? В наше время продать информацию — святое дело. Главное, сделать это подороже. А орать все умеют. На то он и генерал, чтобы кричать на подчинённого. Пусть выговорится. Не в первый раз. А начнёт оскорблять, так можно и рапорт на стол положить. По собственному. И пошло всё оно…
Тимощук, засунув руки в карманы цивильных брюк, мысленно выматерился: не сдержался, таки. А ведь думал. В том, что Синчук не виноват, Олег Анатольевич и не сомневался. Подполковник действительно всё выполнил в соответствии с инструкцией. Даже больше. Как позже проверил Тимощук, все машины проверялись по всему периметру от дачи на расстоянии почти в два километра. А потому, ни одна зараза не могла проникнуть на его дачу. Ответ был один: продали. Но кто? Первое подозрение, после выступления Козаченко, пало на Петренко. Но тот приехал, когда уже всё, практически, было оговорено. Да и к тому же, депутат напился до поросячьего визга, и всё пытался прыгнуть в бассейн в одежде и туфлях. Слава Богу, охрана сдержала, а то пришлось бы воду менять, удовольствие не из самых дешёвых. Сам Козаченко проговориться тоже не мог. Не в его выгоде «светить» встречу. Только что всё обсудили и об о всём договорились. Лосев? Свой человек. Вместе начинали, вместе продолжаем.
— В общем так, полковник. — Тимощук присел на край стола, напротив подчинённого. — Твоя задача выяснить, кто пронюхал про нашу встречу. Ты меня понял? Иначе, пеняй на себя.
Станислав Григорьевич поднялся и оправил полы пиджака:
— Насколько я понял, пан генерал, вас интересует запись вашего разговора с кандидатом от оппозиции, если таковая имеется?
Тимощук на время потерял дар речи. В голове моментально пролетел анализ того, что могло бы с ним произойти, если действительно кто-то делал запись его разговора с Козаченко. Достаточно положить плёнку на стол премьера, и его, Тимощука, песенка в миг будет спета. А этот толстый полковник не дурак — в момент просчитал его.
— Нет. Меня только интересует, кто бы мог видеть… — Тимощук замолчал. Кто мог видеть и сообщить? Да человек двадцать. И на кой чёрт он пригласил Козаченко именно к себе на дачу! Неужели нельзя было его принять где-то в других условиях? И этого подполковника напрасно вызвал на ковёр. Эмоции, всё эмоции.
— Я понял задачу. — Синчук несколько успокоился. До выборов Тимощук будет молчать. А там глядишь, и ситуация сама собой поменяется. — Постараюсь выполнить.
— Постарайся, подполковник. — Тимощук отвернулся к окну. Всё. Попался. Теперь обратной дороги нет. — И прошу прощения за несдержанность. Сами должны понять, не каждый день тебя обвиняют в преступлении.
— Я понимаю. — Синчук попытался застегнуть пуговицу, но так и ушёл, открыв на всеобщее обозрение свой круглый, обтянутый светлой рубашкой, живот.
* * *
— Степан Григорьевич?
Тарасюк, прикрыв трубку мобильного телефона рукой, едва не скулил:
— Вы что наделали? Вы видели, что с ним происходит?
— Видел. Не дёргайтесь: на вас люди оглядываются. И не нужно так смотреть по сторонам. Я недалеко от вас. Спокойно идите дальше, и внимательно слушайте. Отвечайте медленно. Не психуя. Копию какой медицинской карты вы передали нашим друзьям?
— Как какой? Той, что в нашей поликлинике.
— Какой поликлиники?
— Естественно, Верховной Рады.
— Она полная?
— В смысле?
— Карту продублировали, начиная со дня рождения «Апостола»?
— Нет. Точно не помню. Кажется, по-моему, с девяносто пятого года.
— Кажется… По-моему… Да не вертите вы головой! Выясните, чем «Апостол» болел в детстве, юности, в армии и немедленно сообщите мне. Следующее: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы врачи из министерства здравоохранения получили его анализы.
— Но ему каждый день становится всё хуже и хуже. Доктор настаивает…
— Понимаю, — перебил Тарасюка невидимый собеседник. — но, сами знаете, что произойдёт, если…
— Знаю. — с трудом выдохнул Степан Григорьевич.
— Найдите причину отказа. Аргументируйте недоверием нашей медицине. Или что-то в подобном роде. Мы сейчас готовим клинику в Австрии. К приезду больного западные врачи должны знать всю информацию о клиенте. Со дня его рождения! Как только её соберёте, немедленно звоните по номеру, который высветился на вашем телефоне.
Тарасюк молчал. Долго молчал.
— Мне страшно.
— Всё будет «о\'кей». И помните, что вам сказали на той встрече: коней, во время забега, не меняют.
* * *
«Х — 23.
Амбулаторная карта клиента не имела достаточной информации. В детстве пациент перенёс «болезнь Боткина» в тяжёлой форме, последствия заболевания отразились на его печени. Однако, в связи с тем, что он не обращался к врачам с жалобами на боли, в медицинской карте подобная запись не зафиксирована. Имеется также и другая, непроверенная, информация: «Апостол» не воспринимает действия некоторых медицинских (химических) препаратов (аллергия). Информация уточняется.
Шон».
* * *
«Грач для Алисы.
Болезнь «Казачка» имеет симптомы стремительного развития. Сам больной, после выступления в парламенте, постоянно пребывает дома. В больницу ложиться отказывается. Получить информацию от близких родственников возможности не имеется. В штабе кандидата наблюдается спокойствие. Со стороны штабистов активизировалась работа с «часовщиками». Все средства массовой информации работают теперь только в режиме «два кандидата».
Грач»
* * *
«….также в своём интервью, депутат Бундестага Гюнтер Шлоссер высказал мнение о последних событиях в Украине. «Я не верю в то, что кандидата в президенты от оппозиции отравили. — отметил депутат. — Но даже, если подобное и имело место, то ныне действующая власть к данному факту не имеет никакого отношения. Смерть господина Козаченко выгодна только двум сторонам: его противникам, и его сторонникам. Ну, а кто виновен, если он, конечно, есть, должен решить Закон».
Журнал «Shtern», N 9, 200… год»
* * *
Президент Украины Даниил Леонидович Кучерук встретил Виталия Сергеевича Онопенко в своём кабинете:
— Поговорим откровенно? — глава государства указал на глубокие кресла, стоящие вкруг хрупкого, антикварного столика, на котором разместились бутылочка французского «Наполеона», фрукты и конфеты.
Виталий Сергеевич усмехнулся:
— А подслушивающего устройства, случайно, не имеется?
— Не городи ерунду. — Даниилу Леонидовичу не нравилось, когда ему напоминали о событиях двухлетней давности. В те дни один из его охранников записал часть разговоров президента, и передал их Западным спецслужбам. Судя по всему, запись велась также при посредничестве тех самых спецслужб, хотя они от этого всеми способами открещивались, утверждая, что запись велась только по личной инициативе военного. Скандал вышел приличный, и довольно неприятный для Кучерука. — Что с Козаченко?
— Как что? Отравили. — Онопенко сел в кресло и поправил галстук на животе.
— Отравили или отравился? — уточнил президент.
— Как он сам утверждает…
— Я в курсе, того, что он утверждает. — Даниил Леонидович раздражённо хлопнул ладонью по столику. — Мне нужен фактаж. Точный. Чёткий. И конкретный. А предположения оставим историкам. Им чем-то кормиться тоже нужно.
Виталий Сергеевич поднял бутылку, сорвал винт, и разлил коньяк по бокалам. Сначала хозяину дома. После себе.
— Итак. — Кучерук вложил свой бокал в руку и принялся греть напиток. — Что известно?
— Полным объёмом фактов, пока, не располагаем. — начал Онопенко, — Но лично я склоняюсь к мысли, об отравлении. Единственно не понятно: зачем? Ответим на данный вопрос, узнаем, кто из нас решился на столь рискованный шаг. К тому же, есть идея связаться с клиникой, в которую отвезли Козаченко. Прозондировать, так сказать, почву.
Президент сделал маленький глоток.
— Ты уверен, что отравил кто-то из наших?
Виталий Сергеевич утвердительно кивнул головой, а потом уточнил:
— Точнее, из окружения Козаченко.
Президент поморщился, посмотрел на напиток через стекло бокала, и снова вернулся к бывшему соратнику по коммунистической партии.
— Обоснуй.
Старожил Верховной Рады потянулся, было, за сигаретами, но, вовремя вспомнив, что глава державы не переносит табачного дыма, задержал движение:
— Во первых, я полностью разделяю мнение немцев.
— Имеешь в виду публикацию в «Штерне»? — на всякий случай спросил Даниил Леонидович.
— Совершенно верно. Своих сразу отбрасываю в сторону: без нашего ведома, самостоятельно, никто бы действовать не рискнул. Хотя, не исключаю и такую версию. Как говорится, и на старуху бывает проруха. А вот вариант отравления сторонниками вполне приемлем. Сейчас рейтинг Козаченко «скачет», нет стабильности. Точнее, на данный момент лидирует наш кандидат. А потому, любое ЧП — идеальный вариант для штаба оппозиции. Устранение лидера повлечёт за собой волнения в массах. Особенно в центральном и западном районах страны. Рейтинг оппозиции поднимется до такого уровня, о котором они и не мечтали. К тому же, восток в такой ситуации будет морально уничтожен. Общественное мнение пошатнётся в сторону команды Козаченко, с ним, или без него. Козаченко либерал. Слишком мягок для проведения тех целей, которые наметило его окружение. Смерть — самое идеальное решение проблем для Литовченко. Как престолонаследника.
— Но он конкретно обвинил меня. — вспыхнул президент.
— Не тебя, а власть.
— Это одно и тоже.
— Не совсем, Даниил Леонидович. — как более мягче постарался высказаться Виталий Сергеевич. — Нет, никто не оспаривает твоё руководящее начало. Однако, власть — это не только ты, но и премьер. Министры. СБУ. Прокуратура. МВД. И так далее. А в данном случае, обвинение пало на СБУ.
— Нашли дурачков. — президент пригубил из своего бокала и зажевал ломтиком лимона.