Когда они подошли к пашням поблизости от школы, уже начало темнеть. Они услышали жалобный печальный крик далеко в стороне.
«Вот и чибисы прилетели», — констатировал Журавль.
Потом он рассказал об одном виде птиц в Латинской Америке, у которых всё ещё оставались когти на крыльях, вроде тех, что имели их пращуры — птерозавры.
В отношениях с советом установился статус-кво.
Прошёл месяц после процедуры у флигеля, но пока никто не наезжал на Пьера или Эрика. Было, правда, несколько облав и личных обысков, не давших результата.
Пытка горячей водой не стала триумфом и для совета. Кто-то даже обмолвился, что директор впервые в истории школы вызвал к себе префекта и отругал его с глазу на глаз. Это был, конечно, только слух, ибо директор и учителя даже виду не подавали, что им известны какие-то подробности казни. Но факт оставался фактом: и Силверхиелм долгое время не предпринимал никаких новых инициатив, и совет поумерил активность, занимаясь лишь отловом курильщиков. Дабы обеспечить себя бесплатными сигаретами (ведь уличенный редко предпочитал сам уничтожить курево вместо передачи его члену совета).
Ястреб, Арне и еще двое из их класса, которые ассистировали при ошпаривании, отнюдь не ходили в героях. Эрик и Пьер отказывались общаться с ними, делали вид, что не слышат, когда те что-то говорят. Почти все остальные следовали их примеру. Событие явно вышло за границы дружеского воспитания и как бы несло на себе печать коллективного позора.
«Это потому, что они боятся. Сами боятся попасть в аналогичную ситуацию», — комментировал Эрик.
По мнению Пьера, причина таилась в нарушении неких неписаных правил игры. Если бы они оставили Эрика на всю ночь, а медсестра не пришла на помощь, Эрик мог бы попросту умереть. И чем бы это закончилось? Вряд ли дело удалось бы замолчать, как это случилось лет десять назад. Тогда некий ученик второго класса реальной школы получил штыком в сердце и лёгкое во время тренировок подразделения самообороны. Парня только отправили в больницу. Однако в Щернсберг он не вернулся, и об этом не проскочило в газетах. Да и разговоров особых не было.
«Ты не можешь сказать, что прошептал Силверхиелму на следующее утро? — спросил как-то Пьер. — Честное слово, не проболтаюсь».
Эрику задавали этот вопрос сотню раз. Даже гимназисты приходили и, похлопывая его по спине и говоря всякие любезности, в конце концов, спрашивали. Вспоминая, что Силверхиелм потом целых полдня выглядел очень странно. Но Эрик всякий раз уходил от ответа.
«Нет, — молвил он и сейчас своему единственному другу. — Я сам себе обещал никому не рассказывать. Почему-то стыдно за эти слова. Ты ведь догадываешься, что на самом деле я угрожал ему по-настоящему. Чем? Да тем, наверное, чего никогда бы не совершил. Но он же не знает точно. Да я и сам охотно забыл бы об этом. Если бы смог».
«Они всё равно больше не осмелятся…»
«Надеюсь. Но тоже не могу знать наверняка».
«Считаешь, всё наконец закончилось?»
«Нет, в это я не верю. Но если в слухах есть доля истины, если директор действительно отругал Силверхиелма, они какое-то время будут вести себя спокойно. Хотя что-то придумают в любом случае. Они такие».
Однако с продолжением произошла заминка, и период статус-кво растянулся вплоть до кануна праздника встречи весны.
Наступил последний день апреля. Эрик и Пьер шли вдвоем через школьный двор, благоухая свежим запахом Вадемекума, уже нейтрализованного еловой хвоей. Вели неторопливый разговор о последних письменных экзаменах.
До вечернего звонка, когда всем реалистам надлежало дислоцироваться по своим комнатам, оставалось ещё четверть часа.
На втором этаже в самом большом школьном здании открылось окно. Это была единственная комната для учеников во всём доме, она располагалась совсем близко к квартире учителя истории, и занимал ее «вицекомендант» Густав Дален.
«Незаконные курильщики! Поднимайтесь для проверки и обыска», — прозвучала команда сверху.
Такой приказ они не имели права проигнорировать и, пожав плечами, вошли внутрь. Они знали, что Мигалка всё равно не найдёт у них ничего вроде табачных крошек и не почувствует запах табака или Вадемекума. Речь шла только о рутинной придирке.
Но Мигалка находился в своей комнате не один. Там сидел также Силверхиелм, раскинувшись в большом кожаном кресле. Мигалка, одетый в некое подобие шёлкового халата с белым платком, повязанным вокруг шеи, выглядел как киногангстер — даже если всерьез подражал Лесли Ховарду, а точнее тому, как выглядела английская знать в его исполнении. Но не это удивляло.
Странным представлялось, что оба — и Мигалка, и Силверхиелм — курили в помещении. За что подлежали исключению из школы даже члены совета.
«Ага», — сказал Силверхиелм. Поднялся и описал несколько кругов вокруг Эрика и Пьера, которые неподвижно стояли посреди комнаты. Он демонстративно затянулся своей сигаркой и без особого успеха попытался выпустить дым к потолку.
«Здесь перед нами незаконные курильщики, которых надо обыскать», — продолжил он.
«Вы ведь сами такие, — сказал Пьер. — Вас могут исключить».
«Конечно. Но где доказательства? — усмехнулся Силверхиелм. — Два заядлых нарушителя из реальной школы обвиняют префекта и вице-префекта? Слово против слова, да? Боюсь, нам придётся судить вас за дерзость и ложный донос».
А потом он снова выпустил струю дыма. Сейчас ему это удалось.
«Раздевайтесь», — скомандовал Густав Дален.
«Пошли», — сказал Эрик и двинулся было к двери. Но Силверхиелм успел опередить и встал на пути.
Ослушаться — нарушить пресловутый параграф тринадцать. Пожалуй, это и лежало в основе всего плана.
«Не старайтесь поймать меня на параграфе, — сказал Эрик. — Это закончится для вас такой трепкой, что родные матери не узнают. Вы серьезно рискуете…»
«Вряд ли, — сказал Густав Дален и молча кивнул на Пьера. — Не сейчас во всяком случае».
Угроза не отличалась кристальной ясностью по своему содержанию. Но пока не следовало давать лишнюю причину для исключения. Эрик и Пьер начали спокойно раздеваться и вскоре остались только в кальсонах.
«Их снимайте тоже. Вдруг там что-то спрятано», — скомандовал Мигалка.
Они обменялись быстрыми взглядами. Эрик кивнул, а потом стащил с себя и кальсоны.
«Ладно, — сказал Силверхиелм и обошёл вокруг них. — Можете одеваться».
Едва покончили с этой операцией, Мигалка вспомнил, что их фактически забыли обыскать. Заставил раздеваться снова. Они молча подчинились.
Мигалка медленно обошёл вокруг них, поковырял тапком в куче белья. Неожиданно он наклонился и ущипнул Пьера за жировую складку на поясе. Тот застонал от боли, но не произнёс ни слова.
Получалось, что хозяева действительно надеялись спровоцировать драку. Но это выглядело слишком наивно. Друзья держались спокойно, не произнося ни звука. Хотя у Эрика всё кипело внутри.
Тогда Мигалка как бы случайно провёл своей сигаркой совсем близко от соска Пьера. Пьер отшатнулся и сделал полшага назад, но всё ещё молчал.
Мигалка отошёл к пепельнице на мраморном столике и стряхнул серенький столбик со своей сигарки. Потом развернулся к Пьеру, демонстративно выставив раскалённый кончик в каких-нибудь десяти сантиметрах. Силверхиелм ждал у двери.
Тогда Мигалка глубоко затянулся. Потом выдохнул дым в лицо Пьеру и начал придвигать раскалённый кончик всё ближе и ближе к его соску.
«Я полагаю, пришло время загасить», — сказал он.
Эрик зафиксировал взглядом точку под ухом, куда следовало врезать. Другого выхода он не видел.
«Сейчас мы поджарим этого поросёночка», — ухмыльнулся Мигалка и приблизил раскалённый кончик ещё на сантиметр. Пьер по-прежнему молчал, хотя наверняка уже ощутил жар.
«Здесь, — произнес Эрик и ткнул указательным пальцем себя в грудь. — Здесь ты можешь загасить свой окурок, маленькая скотина. Если осмелишься».
Мигалка колебался.
«Можешь! — повторил Эрик. — И тогда мы посмотрим, причинит ли это такую боль, как ты надеешься. Давай-давай! Обещаю, ты можешь сделать это, маленькая скотина. Грязная, маленькая, моргающая скотина! Покажи сейчас, насколько ты труслив. А мы посмотрим…»
Мигалка сделал шаг к Эрику.
«С твоего разрешения и при свидетелях, значит?» — поинтересовался он.
И сейчас, чёрт возьми, Мигалка попался!
Ненависть пульсирующим потоком начала заполнять мозг Эрика, помогая телу защищаться. Кожа окаменела, образуя что-то вроде защитной оболочки. Комната осталась где-то далеко, исчезла из поля зрения. Так что перед ним было только лицо Мигалки. Всё остальное вокруг размылось чёрным пространством. Эрик слышал свой собственный голос как бы со стороны.
«Ты скотина, Мигалка. Жалкий трус. Я не верю, что ты осмелишься. Хотя я не трону тебя потом. Гаси свой вонючий окурок…»
Мигалка моргал. Его рука непрерывно дрожала. Приближаясь, окурок шипел, обжигая редкую растительность на груди Эрика. Он поймал взгляд Мигалки и раздвинул губы в широкой улыбке.
«Ну-у, ты когда-нибудь осмелишься, задница?»
На лбу Мигалки выступил пот. Но сейчас дороги назад не осталось. Чтобы разрушить невидимую струну между ними, требовалось только отступить на шаг. Но он уже не мог его сделать.
Где-то из темноты всплыл поощряющий голос Силверхиелма. С нервическим стоном и с перекошенным от спазма лицом Мигалка все-таки прижал окурок. Пахнуло горелым мясом, но Эрик не почувствовал ничего. Он по-прежнему улыбался. Только шумело и бухало в ушах от подскочившего пульса. Мигалка тихо скулил, поворачивая окурок из стороны в сторону в ране, пока огонёк полностью не погас. Казалось, что вице-комендант вот-вот расплачется.
Картинка расширилась, поле зрения начало расти по кругу от перекошенной физии Мигалки. Комната медленно приобретала свои прежние очертания. Сначала проявился мраморный столик, потом окно с сумерками за ним, потом Силверхиелм, который стоял с широко открытыми глазами рядом с кожаным креслом и судорожно глотал ртом воздух, как рыба на суше.
В комнате стояла мертвая тишина.
Эрик начал одеваться, не сводя взгляда с Мигалки и упорно держа улыбку. Пьер также одевался.
Вице-комендант опустился в кресло, его руки дрожали.
Эрик наклонился и поднял окурок с ковра. Он держал его между большим и указательным пальцами. Сделав два шага в сторону Мигалки, вытянул руку и опустил окурок прямо в пепельницу. Повернулся и пошёл к двери.
На пути вниз по деревянной лестнице, с Пьером за спиной, Эрик вдруг остановился и крепко сжал перила. Боль набежала, впилась в тело, как копьё. Он застонал и на мгновение опустился на колени. Но сразу взял себя в руки и двинулся вниз.
Ранка величиною с кроновую монету была еще грязной от пепла и табака. Эрик прихватил в душ щетку для ногтей, сделал глубокий вдох, закрыл глаза и быстро избавился от пепла, остатков кожи и лимфы. Прилично закровянило. Краснота смешивалась с водой из душа и, кружась в водовороте, исчезала через маленькие отверстия в цинковой пластине на полу.
В несессере Пьера нашлись дезинфицирующий раствор и пластырь. Ночью в ранке бился пульс. Эрик посчитал: тридцать восемь ударов. Состояние полного покоя.
Уже в середине апреля беговые дорожки и маленькое футбольное поле подсохли настолько, что занятия физкультурой перенесли под открытое небо. Неистовые силовые тренировки Эрика осенью и зимой дали свои плоды. Тоссе Берг замерил его результат в беге на 100 метров. Оказалось, что личный рекорд улучшен на две десятые секунды. А ведь Эрик даже не разогрелся как следует перед забегом. Правда, он подрос, что, наверное, тоже сыграло свою роль. Шиповки стали немного тесны.
«Это прекрасно перед матчем против Лундсхова, — сказал Тоссе Берг. — Будь готов бежать заключительный этап в эстафете».
Дело в том, что между сельскими школами-интернатами проходил спортивный турнир, который начинался в конце каждого весеннего семестра и заканчивался осенью. По очереди школы выезжали на автобусах друг к другу. И как раз на днях команда из Лундсхова ожидалась с визитом.
Турнир считался очень престижным. Ибо прослеживалась прямая связь с местной идеей фикс: Щернсберг всегда сильнее, быстрее и лучше других. Когда он выигрывал, тезис подтверждался. Для проигрыша всегда находилась какая-то особенная причина. Если бы кто-то не потянул мышцу на втором этапе в эстафете, если бы А не заступил в третьей попытке в прыжках в длину, если бы Б случайно не порвал брюки в своей третьей попытке на высоте 1,78, если бы не то и если бы не другое, победа обязательно пришла бы. Однако, несмотря на то, что Щернсберг без сомнения обладал наилучшими возможностями для тренировок среди частных школ, матчи между интернатами получались на удивление равными. И поскольку очки считали таким же образом, как в международных соревнованиях по лёгкой атлетике, то есть эстафета оценивалась в двойном размере, то зачастую заключительное состязание 4x100 метров решало победу.
Этот матч не стал исключением. Ближе к вечеру, когда все виды, кроме эстафеты, остались позади, Щернсберг выигрывал у Лундсхова только три очка. Эстафете предстояло расставить точки над I. И Эрику назначили последний, решающий этап.
На зрительских трибунах не осталось свободных мест, ещё когда участники эстафеты разминались. Не составляло труда просчитать, что борьба получится равная. В беге на 100 метров до обеда Эрик выиграл достаточно легко, но за представителями Лундсхова остались второе, третье и шестое места. А в эстафете на старт выходили по четыре лучших спринтера из каждой школы, так что всё могло закончиться как угодно.
Эрик приготовился очень тщательно. Он надел новые красные шиповки из кожи кенгуру марки Пума несусветной цены (адвокат Экенгрен, вероятно, упал в обморок, получив счёт из школьного магазина). Он хорошо разогрелся, обратив внимание на каждую мелочь.
Подготовка к старту подходила к концу, и конкурирующие группы поддержки выкрикивали свои речёвки с большой зрительской трибуны у последнего прямого отрезка дистанции. Именно того, который предстояло бежать Эрику. И вот тут-то, перед забегом, он услышал, как болельщики Щернсберга выкрикивают его имя:
ЭРИК! ЭРИК! МЫ С ТОБОЙ!
Вот чёрт! Он должен был победить. Должен.
Прозвучал выстрел стартового пистолета. Первый этап соперники завершили, что называется, голова в голову. На втором представитель Лундсхова отстал на несколько метров. Третий от Щернсберга бежал лично Силверхиелм. И проиграл, несмотря на фору. Похоже, гости уверились в победе. Последний этап доверен был сопернику, занявшему в индивидуальном забеге на стометровку второе место после Эрика.
Через несколько секунд ему предстояло получить эстафетную палочку. Он подумал еще: стоит ли стараться ради победы этой дьявольской школы? Где никто никогда (кроме Пьера, разумеется) не приходил к нему на помощь. Да и поражение легко списывалось на его личного врага. И все же, все же, все же…
Когда он получил эстафетную палочку (передача у обеих команд прошла нормально), разрыв составлял два метра. Немало! Но он знал, что может выиграть, и вновь решил для себя: должен!
После половины дистанции метр ему удалось наверстать. Еще некоторое время, которое тянулось фантастически медленно, он держался за спиной лидера, слыша его дыхание. И все наращивал и наращивал темп. Кажется, даже что-то кричал. Или выл. Но все-таки поравнялся на последних бесконечных десяти метрах, отмеченных белыми полосами на красной дорожке.
Потом у него на груди висела хлопчатобумажная лента, развеваясь на ветру. А когда затормозил, оказался в объятиях Тоссе Берга.
«Чёрт, парень! Ты сделал это, ты победил!»
Всё ещё с эстафетной палочкой в руке он побежал назад к зрительской трибуне. Там размахивали школьным флагом с Орионом и выкрикивали его имя. Он потряс палочкой над головой, сжал левую руку в кулак, поднял её вверх и вдруг обнаружил, что плачет.
Он забросил эстафетную палочку высоко на трибуну. И по-прежнему бегом ринулся на ближнюю лужайку. Отвернувшись, незаметно отер глаза тыльными сторонами ладоней.
Tocce Берг догнал его. Обняв за плечи, потащил назад, в сторону зрительской трибуны.
«Это просто с ума сойти. Я засёк твой этап. Знаешь, какой результат?»
«Нет, но, думаю, приличный».
«Ровно одиннадцать! Конечно, ты стартовал не с нуля. Все-таки эстафета… Но в любом случае это рекорд».
«Да, ничего себе. Но я такого никогда не повторю».
«Повторишь обязательно. Если захочешь. Например, осенью. На чемпионате Швеции среди школьников. Ты сделаешь всех в своей возрастной группе».
Тоссе Берг всё ещё держал его за плечи, размахивал рукой, указуя на щернсбергскую публику, которая продолжала непрерывно скандировать имя победителя.
«Вот тебе позитивная сила спорта, — сказал Тоссе. — Что по сравнению с этим придирки совета?»
На ужин все спортсмены явились облаченными в школьные пиджаки. Рядом в своих униформах сидели гости. Ни одного горчичника…
Перед десертом директор школы звякнул ложкой о стакан. Когда после суетливых шушуканий членов совета установилась тишина, он произнёс короткую речь: естественные слова о честной борьбе и хороших традициях, о прекрасных результатах команды гостей.
Сердце рвалось из груди у Эрика, он с нетерпением ждал, когда директор закончит своё выступление, и тогда маленькому кубку, который вручают победителю в индивидуальном зачёте, предстоит обрести своего нового владельца. Один парень из команды Лундсхова выиграл и диск, и ядро, но Эрик имел три победы, если считать эстафету. Тирады директора становились всё длиннее и длиннее. Но потом он все-таки поднял маленький серебряный кубок с гравировкой имен всех его предыдущих обладателей…
«…и жюри, состоявшее из меня самого и старших преподавателей физкультуры наших школ, пришло к полностью единодушному решению (искусственная пауза). После прекрасного результата и на 100, и на 200 метров… (здесь восторг публики прервал директора, и сидящие рядом с Эриком начали хлопать его по спине)… Эрик Понти закончил сегодняшний день невероятно красивым заключительным этапом в эстафете. Эрик подойди, пожалуйста, и прими этот приз, который ты по-настоящему заслужил!»
Когда Эрик вышел вперёд и, поклонившись, принял кубок, в глазах его снова заблестели слёзы. Второй раз за один день. А ведь он до этого ни разу не плакал в Щернсберге. Зал взорвался аплодисментами. Звучали и школьные речёвки. Эрик поднял кубок над головой и поискал глазами Силверхиелма. Он находился в конце стола второклассников. Почти рядом. Но смотрел в сторону.
Вечером после отбоя в их комнате всё ещё было светло, хотя отход ко сну задержали на целый час. Эрик лежал с руками за головой и смотрел в потолок. Стоило ему чуточку скосить глаза, и он мог видеть кубок, стоящий на книжной полке. Последний рубец на груди чесался, но сама рана от окурка Мигалки почти зажила.
«Ты ведь понимаешь, что это означает?» — сказал Пьер.
«Не знаю, что ты имеешь в виду. Но, мне кажется, я почти счастлив сейчас. Хотя понимаю: глупо радоваться из-за какого-то бега с палочкой в руке».
«И вовсе не глупо. Ты ведь понимаешь, что они не могут тронуть тебя сейчас? Ты бы видел, что происходило на зрительской трибуне! Теперь они могут напрочь забыть о своих ошпариваниях».
«Об этом я даже не подумал».
«А на следующей неделе четвёртый класс гимназии сдаёт выпускные экзамены. Значит, мы избавимся от них».
«Тогда третий класс станет четвёртым, и всё начнётся сначала».
«Не раньше следующего семестра. А сейчас у нас прекрасная весна. Слышишь птиц вдалеке? Это ведь перевозчики?»
«Да, я думаю, это перевозчики».
«Что ты будешь делать летом?»
«Работать в порту в Стокгольме, наверное. Я знаю одного парня, который рассказывал, что летом можно получать тысячу крон в неделю. Надо только, чтобы тебе исполнилось полных шестнадцать, но мне ведь почти столько и есть».
«А я поеду в Швейцарию и навещу отца. Потом в летнюю школу в Англию».
«Тебе, наверное, не нужно учить английский. У тебя же „А“».
«Отец считает, что язык надо совершенствовать непрестанно. Это в августе. За две недели до возвращения сюда».
«Ты знаешь, сколько это стоит?»
«Понятия не имею. Думаю, тысяча-другая».
«Я приеду, если это будет в августе. Поучимся вместе. Деньги заработаю в порту. И еще смогу заплатить тебе за помощь по математике. Экенгрен, ты знаешь, согласился бы оплачивать частные уроки только профессионалу».
«Ах, это не играет никакой роли, мы ведь друзья».
«Именно потому и хочу рассчитаться с тобой. Я не раз думал об этом».
«Деньги не играют никакой роли».
«Не играют, если человек богат, как ты. Но я не так богат».
«У нас прекрасная весна в любом случае. Слышишь, это снова перевозчики».
Солнце жарко пекло в порту Стокгольма.
Чтобы погрузить мешок с кофе на поддон, его брали двумя способами. Либо прямо за углы, либо с предварительным запуском четырех пальцев, так что получался аналог маленькой ручки. Рабочие перчатки не помогали, в них как следует не ухватишь. И если ты не привык к такой работе и у тебя тонкая кожа школьника, то на прямом захвате мгновенно зарабатываются мозоли, а трюки с пальцами вызывают онемение ладони и порчу ногтей.
Ящики с апельсинами или яблоками обнимали, прежде чем положить их на поддон. Руки Эрика оказались для этого коротковаты, так что один угол врезался в предплечье, а другой в запястье.
Но со временем мышцы становились крепче. Рабочие относились к нему дружественно, видя его старательность, нежелание отлынивать от тяжких нагрузок. Немного подшучивали над его манерой произносить звук «и», но частенько хлопали по спине с одобрением.
По пятницам перед конторой выстраивалась очередь. Каждому вручали заклеенный коричневый конверт с купюрами. Стоя среди докеров, Эрик либо держал сигарету по-взрослому, между большим и указательным пальцами, либо она дымилась у него в уголке рта. Он стоял, слегка сутулясь, и чувствовал себя Марлоном Брандо из фильма «В порту».
Начинали в половине седьмого утра. Он ехал, насвистывая, на велосипеде через пустынный в это время суток Вазастан до Оденгатан и далее по Валхаллавеген. За всё время он только несколько раз попал под дождь.
Папаша находился в отъезде — замещал директора ресторана где-то в курортной местности. И забрал с собой младшего брата. Его отсутствие стало счастливым подарком судьбы, Эрик и надеяться на такое не мог.
Вечерами он ходил в кино или просто сидел и слушал мамину музыку. Она по-прежнему, главным образом, играла Шопена.
Иногда он посещал бассейн и встречался с Лоппаном. Лоппан довольно резко высмеял все технические извращения, которые Эрик приобрёл, тренируясь в коротком бассейне. Но ошибки не составляло труда постепенно исправить: ведь силы и выносливости все-таки прибавилось. Значит, он не то чтобы стоял на месте. Кое-кто из его старых товарищей по тренировкам обошёл его, но отрыв оказался незначительным.
«Да, о Риме больше и речи нет, — сказал Лоппан. — Но это не играет большой роли. В следующем году на Олимпиаде ты всё равно принимал бы участие без надежды на успех: спринтер в 16 лет далёк от своего максимума. Но потом, Эрик, ты должен поддать жару. Чтобы это проявилось в Токио».
В Токио… То есть в 1964 году. Тогда ему будет двадцать лет. Если всё сложится нормально, он уже закончит гимназию, станет учиться в университете. Пять лет сегодня представлялись вечностью.
«Ты не мог бы иногда наведываться? Для корректировки техники? — поинтересовался Лоппан. — Жаль, так и год потеряем. Придётся много навёрстывать».
«Нет, — сказал Эрик. — У меня штрафные работы или арест каждую субботу и воскресенье».
Лоппан уставился на него и покачал головой:
«Похоже, там нормальный сумасшедший дом».
Лето получилось совершенно идеальное.
Два первых месяца, изо дня в день похожие на будни Марлона Брандо, остались позади. Он уехал в Англию за день до возвращения папаши из Роннебюбруна. Казалось, высшие силы помогали ему.
В Англии народ пил чай с молоком и светло-коричневое пиво, не столь насыщенное угольной кислотой, как шведское.
Осенний семестр начался с двух спортивных триумфов.
В День Школы на соревнованиях по лёгкой атлетике Эрик сначала прыгал в длину. Высокая скорость при разбеге обеспечила ему шесть метров, и этого хватило для победы. Потом бежал 400 метров. Силовая тренировка в течение предыдущего года и, наверное, физическая работа в порту, поспособствовавшая поднакачать мускулатуру, позволили удержать высокий темп на всей дистанции. И тоже первое место!
А когда школьная команда сыграла против Сигтуны, он забил два гола. Первый и последний в матче, который Щернсберг выиграл со счётом 3:2. В результате восторг трибун — своего рода сильная вакцина против нападок совета.
По крайней мере так это выглядело сначала. Все изменилось в октябре, когда его вызвали на заседание профсоюза.
Ястреб, возглавивший эту организацию, стучал карандашом по парте, точно как председатель совета перед новым делом.
«Ага, — сказал Ястреб, — мы собираемся обсудить с тобой серьёзный вопрос, который касается дерзкого поведения».
Эрик объяснил, что в таком случае интересы профсоюза должен представлять кто-то другой, нежели Ястреб, с которым он не разговаривает. Ибо как можно относиться к человеку, который со словами «Извини, старина!» выливает кипяток на привязанного к штырям одноклассника.
Профсоюз решил поручить рассмотрение данного пункта повестки дня другому, временному председателю. Дескать, в принципе они считают неправильным уступать давлению, но хотят продемонстрировать свою добрую волю. Важно, чтобы разговор состоялся.
Боже праведный, они начали разговаривать как совет.
Ну?
Да, дело касалось, значит, дерзкого поведения Эрика. Весь предыдущий учебный год прошёл под знаком конфликта в школе, возникшего из-за того, что Эрик последовательно саботировал основополагающие принципы Щернсберга. А именно дружеское воспитание. Но сейчас он стал на год старше (и, по меньшей мере, на пять килограммов тяжелее по мышечной массе, подумал Эрик). Так что, наверное, стоит решить проблему мирным путём. Ибо ситуация ухудшилась. Да, вклад Эрика в репутацию школы имел позитивное значение для спорта. Но это привело к определённому негативу. Дело в том, что более молодые и, пожалуй, менее зрелые, и менее здравомыслящие товарищи из младших классов, и не только они (приходится признать) неправильно понимают положение Эрика в школе. Его авторитет в спорте — это одно, соблюдение же принятого здесь стиля, вообще приличий — иное. И это стало серьёзной проблемой, которую следует решать каким-то образом. У профсоюза состоялись неформальные переговоры с представителями совета, и в результате дискуссии обе стороны пришли к одним и тем же выводам.
Ну?
От Эрика требуется просто-напросто прекратить своё дерзкое поведение. Либо совет возьмётся за дело со всей строгостью, либо Эрик уступит и начнёт выполнять приказы, как все другие. Почему, кстати, он позволял себе не делать этого? Здесь всё касается одинаково всех. Выходит, за исключением Эрика, который полностью поставил себя над законом. Разве демократично, чтобы кто-то, только из-за своего превосходства над другими в силе, создавал себе особые привилегии? Профсоюз обязан бороться с подобным положением всеми средствами. Что же касается горчичников, они, наверное, являются сущей безделицей для Эрика, который даже не поморщился от горящей сигарки… Да, это дело прошлое. Пожалуй, не стоило его касаться, но ведь все знают ту историю. Надо ли спорить из-за жалкого горчичника? А если всё упирается в Силверхиелма, в то, что именно он командовал за столом (словно у Эрика возникали особые трудности с горчичниками как раз от Силверхиелма, и это после всего, что случилось), профсоюз, конечно, готов позаботиться, чтобы Эрика пересадили за другой стол. На новом месте, кстати, ему будет обеспечена более достойная позиция. А не в самом конце, где обычно приходится передавать пустые тарелки официанткам. И вообще, кто сказал, что Эрик будет получать много горчичников? Почему для этого должны найтись какие-то причины? И что касается отдельных поручений — только иногда, в кои-то веки… Здесь уж, наверное, вообще не из-за чего ломать копья. Новых четырёхклассников, кстати, беспокоит возможность неповиновения со стороны Эрика. Это также выглядит недемократично. Ведь, если задуматься, они сами провели (многие из них) не один год в Щернсберге и получали горчичники, и выполняли поручения, и застилали кровати, как все другие. И сейчас, когда они стали четырёхклассниками, вдруг возникают совершенно ненужные проблемы. Разве это справедливо?
Ну?
Нет. Этот пункт закрыт. Хотите ещё что-нибудь сказать?
Да. В таком случае остается единственный выход. Если Эрик не хочет пойти навстречу, профсоюз будет вынужден принять определённые меры. Которые в некотором смысле принесут ущерб всей школе. Но из двух зол всегда выбирают наименьшее.
Ну?
Да, к сожалению. Предлагается, чтобы Эрика исключили, пока временно, из школьной футбольной команды. А также из команд по лёгкой атлетике и плаванию.
Стало быть, черт возьми, такая смешная маленькая организация, пять школяров-реалистов, которых все знают как мальчиков на побегушках при совете, может устроить ему отлучение от спорта? Неужели вы способны?
А почему нет? Профсоюз представляет реальную школу. Можно договориться в совете. И в демократическом порядке принять определённые решения. Конечно, отлучает не совет и не профсоюз. Они только вносят совместное предложение. А решают сами спортивные коллективы. Но ведь большинство в футбольной команде — четырёхклассники, к тому же в неё входят три члена совета. Аналогичная ситуация в сборной по лёгкой атлетике. И там будет проявлено должное понимание, не так ли? Может, Эрик все-таки подумает и пересмотрит?
Нет.
В таком случае профсоюз, к большому сожалению, считает необходимым осуществить названные меры. Потом, пожалуй, через полсеместра, он мог бы вернуться к этому вопросу.
Нет.
Здесь обсуждение закончилось. Временный председатель постучал карандашом по парте. Ястреб сел на его место и тоже постучал карандашом, знаменуя переход к следующему пункту повестки дня.
Выходит, Эрик пробежал свою последнюю стометровку и забил свой последний гол в футбольной команде?
«Это у них не пройдет, — сказал Пьер. — Во-первых, Тоссе Берг просто взбесится, когда узнает об этом идиотском решении. А во-вторых, представь реакцию болельщиков. Да за тебя не меньше половины всех реалистов. Они же освищут и решения, и решателей…»
«Не думаю, — вздохнул Эрик. — Что может сделать учитель вроде Тоссе Берга, когда и совет, и профсоюз, и другие в футбольной команде скажут, что, к сожалению, всё решено в демократическом порядке. И это — дружеское воспитание, которое не имеет никакого отношения к учителям».
«Они сами себя высекут. Подумай, насколько популярным ты стал после эстафеты против Лундсхова в прошлом семестре».
«Да, но как раз здесь и камень преткновения. Всё повернут против меня. Понимаешь ведь?»
«Нет, как так?»
«Ну это же естественно. Получается, что из-за своего высокомерия, нежелания подобно всем другим получать удары по башке и застилать постель Сильверхиелму, я подставляю школьную команду. Предпочел, мол, личные интересы общественным».
«Вот это логика! В самом извращённом виде».
«Скажут, что я создал для себя недемократические привилегии. Отказываюсь бегать 100 метров, а это, по меньшей мере, двадцать важных очков для Щернсберга в матчах между школами. Чистое предательство!»
«Ожидаемо, да? Им хочется низвергнуть тебя с пьедестала спортивного героя. Достаточно ловко. Да это же в чистом виде порождение самого зла».
«Зло не отличается глупостью, Пьер. Разве ты ещё не понял?»
Запрет на спорт действовал.
Красные шиповки Эрика фирмы Пума валялись без дела в дальнем углу платяного шкафа. Но он плавал утром перед завтраком и вечером после ужина. Не в удовольствие (улучшение результатов вообще шло всё медленнее), а с каким-то тупым неистовством. Увеличил вес штанги до 50 килограммов. Восемь раз, лёжа на скамейке, тянул по дуге назад через туловище и вниз к животу. Потом обратно.
Восемь раз за голову и вверх на прямые руки. Восемь раз обратным хватом от бёдер и вверх к груди. Восемь глубоких приседаний со штангой на плечах. Восемь раз прямым хватом от бёдер и вверх к груди, так что всё плыло перед глазами снова, и снова, и снова. С ненавистью и картинками папаши или Силверхиелма, или судилища, устраиваемого советом, или Мигалки за закрытыми веками, как только мышцам требовалось дополнительное горючее на седьмом или восьмом повторе. Снова и снова. Молча. С полной концентрацией. Не обменялся и словом с гимназистами, которые находились поблизости во время вечерней тренировки, наблюдали за ним тайком, полагая, что он не видит их взглядов. При малейшем отвлечении он начинал думать, что близится час, когда стальные клинья вновь будут вбиты в землю той же кувалдой, и ему тем или иным способом вклеют параграф тринадцать.
А потом первый километр воды. Сперва в расслабленном темпе, с музыкой где-то внутри в журчании и бульканье водяного потока. Ему вспоминались самые трудные пьесы в исполнении мамы. Только профессионалу, например, доступна Фантазия-экспромт до-диез минор.
Но все это время члены совета не отдавали ему приказов и не обращались к нему. Они даже не удосуживались будить его, когда он спал первые часы под арестом по субботам.
Однако же, как он и предвидел, совет и профсоюз не упускали возможности подчеркнуть при каждом удобном случае его наплевательское отношение к школьным спортивным командам. Футболисты, правда, повторили успех уже без него. Но легкоатлеты впервые за последние семь лет проиграли слабой команде Сингтуна. Разрыв составил одиннадцать очков. И не составляло труда прикинуть, во что обошлось его отсутствие на двух спринтерских дистанциях и в эстафете 4х100 метров. Сатанинская логика работала замечательно: Эрик подвёл школу, ему наплевать на дух товарищества.
Приблизилась выборная кампания. У Пьера возникла надежда, что некие загадочные силы, в том числе и директор, решили на этот раз сменить Силверхиелма. Но вот на доске объявлений перед столовой появился список кандидатов. И возглавлял его не кто иной, как действующий префект. В качестве его соперника был выдвинут бестолковый, похожий на педика типчик из третьего гимназического класса. Тот, конечно, имел высокие школьные отметки, но в роли первого лица выглядел бы посмешищем. То есть администрация явно хотела оставить Силверхиелма. Но почему? Это оставалось тайной за семью печатями.
Исход был ясен заранее. Представление кандидатов не собрало и половины актового зала. Как и большинство реалистов, Эрик и Пьер нашли себе другое занятие на тот вечер.
Они стоят на своем, Пьер. Любой нормальный человек понимает, как это глупо со стороны совета и профсоюза — не допускать меня к соревнованиям. Скажу тебе откровенно: единственный мой счастливый момент в Щернсберге — это финиш эстафеты 4х100. Показалось даже: вот-вот все изменится. Потом я утешал себя, думая, что они элементарно глупы. А сейчас понимаю: у них своя идеология. Ты говоришь, что интеллект всегда должен побеждать жестокость. Но ведь сами эти понятия можно толковать по-разному. Возьмём пример с комендантом. Когда он ерзал во мне сигаркой, я же ничего не чувствовал. Потому что ненависть действовала как обезболивающее средство. Я знал, что он сломается, если я все это время просто буду смотреть ему в глаза. Так и вышло, но при чем тут интеллект? Твои и мои нервные окончания одинаково чувствительны. С биологической точки зрения мы идентичны как две зебры одного возраста. Если бы ты ненавидел Мигалку так же сильно, ты смог бы выдержать то же самое.
Но задумайся, Эрик. Какая разница между тобой и мной, если мы забудем о мускулах? Ты откуда-то знаешь, каким образом парень вроде Мигалки теряет свою прыть. Откуда? Скорее всего, научился от своего папаши, когда он бил тебя. Набрав опыта, ты сам бил других. И вот интересно. Здесь, в Щернсберге, ты дрался только один раз, в известном квадрате. И более не поднимал руку ни на одного человека. И всё равно добился, что тебя не трогают. Значит, ты победил глупость и насилие, потому что использовал свой интеллект. Ты создал для них ситуацию интеллектуальной угрозы. И пусть Мигалка, в свою очередь, угрожает тебе. Но между вами огромная разница. Ты убежден в своей правоте, а он — сомневается. Скажу больше: он уверен внутренне, что прав в этом заочном споре именно ты.
Твои утверждения, Пьер, все-таки сомнительны. Разве Мигалка не может верить так же сильно в свою правоту, как и я? Разве те же нацисты только притворялись, что исповедуют учение своего фюрера? Думаю, многие из них, если не большинство, твердо верили в свою историческую миссию. Нет, не перебивай, у меня остался самый трудный вопрос. Почему люди вроде Силверхиелма и Мигалки именно таковы? Почему они убеждены в своем праве ошпарить ученика реальной школы, отлучить меня от спорта, пробивать кожу на головах мальцов пробкой от графинчика? И почему, кстати, они называют нас социал-демократами? Мы ведь не ближе к социдеям, чем они. Ах, это не имеет отношения к делу. Но почему?
Ответа не существовало. Даже Пьер замолчал. Позже они покопались в учебниках истории, ища какую-то аналогию. Нацисты существовали всегда. Интеллигентные, хорошо образованные, культурные нацисты.
И как побеждали подобное зло? Что смог бы Ганди поделать против Гитлера, если бы не Красная армия и генерал Паттон?
Советтем временем гнул свою линию. Силверхиелм и Мигалка, похоже, намеревались удержать власть вплоть до своих выпускных экзаменов. А это требовало неустанного подтверждения авторитета. Например, в виде новой победоносной атаки. Эрик прикинул, что, помимо всего прочего, это означает для него пару новых искусственных зубов еще до окончания весеннего семестра.
Но дальнейшие события приобрели новый, неожиданный оборот.
Во время следующей Монашеской ночи совет железной рукой «навел порядок» среди новичков реальной школы. Репрессии обрушились буквально на всех и каждого. Независимо от лояльности и прочих деталей индивидуального поведения. Потом говорили: «Ночь длинных ножей». Это по образу и подобию известного погрома 1934 года, когда Гитлер устранил штурмовиков Рема, а заодно уйму своих личных оппонентов.
Члены совета били реалистов, разукрашивали свинцовым суриком, поднимали на флагшток, кого-то связывали и мочились на него сверху.
Устрашение состоялось.
Эрик и Пьер провели всю ночь за своей баррикадой из комода, но к ним даже не постучались.
Однако примерно через неделю совет вспомнил и о них. Пьера пересадили за стол Мигалки, и тот ежедневно за ужином назначал ему собственноручный горчичник. Когда Пьер проходил через школьный двор, один или с Эриком, его неизменно останавливали члены совета, якобы для контроля по никотину. Конечно, ничего не обнаруживали, но всегда пользовались случаем, чтобы ущипнуть за жировые складки, задвинуть две-три оплеухи. Эрика при этом как бы не замечали.
В ноябре Пьер зашил три удара-на-один-шов. Тогда он снова стал отказываться от горчичников. Но передышки ему не дали. Последовало приглашение в квадрат, и дальше все повторилось, разве что в иных вариациях.
Его подлавливали в школьном дворе, стаскивали брюки, срывали кальсоны, потом принимались перекидывать одёжки друг другу, издеваясь над видом нагого тела. Насобачились пинать по заднице, стаскивать очки, запуская их в полет через школьный двор. Кулаками били по голове, локтями по почкам, коленями метили в промежность. Обязательно щипали за нос. Устраивая облавы в комнате три-четыре ночи подряд, переворачивали вверх дном кровать, выдавливали зубную пасту на постель. И старательно избегали притрагиваться к вещам Эрика.
В конце того же злосчастного ноября через некоего активиста Эрик получил весточку от профсоюза. Там, дескать, обсудили с представителями совета возможность прекращения издевательств над Пьером. Все это, конечно, антр ну,
[2] любая ссылка натолкнется на отрицание данного факта. Но, так или иначе, урегулирование ситуации вполне реально. Требуется лишь ответный шаг со стороны Эрика. Наверное, он представляет себе, о чем именно идет речь?
Представляет. И все же: «Нет».
Неужели ему наплевать на своего товарища?
Ни в коем случае. Но ответ: «Нет».
Однако Эрик потерял прежнюю уверенность.
Что означало бы, позволь он Силверхиелму тот же горчичник в каком-то отдельном случае? Осенний семестр заканчивался, первый снег ожидался со дня на день. Потом рождественские каникулы, и потом еще пять месяцев, последний семестр. Временная капитуляция на пять месяцев? Но где гарантии, что они со своей стороны не нарушат тайный договор? Стоило дать слабину, мучения Пьера возобновятся немедля. Они ведь просто мечтают, чтобы Эрик нарушил параграф тринадцать. Это видно невооруженным глазом. И если он капитулирует, совет лишь уверится в правильности сделанного шага. Они продолжат прессинг, а он непременно сорвется, врежет кому-нибудь из членов совета. Тут и наступит долгожданный финал. Хотя вовсе не обязательно, что они именно так рассуждали. Пожалуй, их удовлетворило бы простое склонение головы под горчичник. Все увидят, что ими восстановлены закон и порядок.
«Я с ума сойду от этого, Пьер. Когда они вышли ко мне с таким предложением, я сделал вид, что и говорить не о чем. Как будто здесь не стоит даже раздумывать. Но это же не так. Как мы поступим?»
«Я, собственно, думаю точно так же. Если ты сдашься, они примутся за меня с еще большей яростью. Чтобы заставить тебя переступить границу. И тогда — исключение».
«Да, но в таком случае… Нет, нельзя ведь знать наверняка».
«Нет, естественно, нет».
«Тогда мы должны попытаться пойти навстречу».
«Нет, взамен мы попытаемся выиграть время. Через две недели или чуть раньше я поеду в Швейцарию. Вряд ли мне, как лучшему в классе, что-то грозит в случае опоздания. Проведу у отца Рождество, задержусь до начала весеннего семестра. Мы будем не в Женеве, где работает отец, а в Зермате. Там катаются на лыжах».
«Тогда я тоже приеду в Зермат. У меня осталось ещё почти шесть тысяч на книжке в сберегательном банке, и есть паспорт. Хотя я подожду, пока семестр закончится».
«Я не знаю, сможешь ли ты жить у нас. Надо сразу же написать отцу».
«Неважно. У меня ведь есть деньги, буду жить в отеле. А ты по приезде забронируешь номер».
«Да, мы выиграем время таким образом. И я надеюсь еще, что они просто устанут. Посчитают, например, что ты вообще никогда не попадешься. Как бы они ни старались».
«Ты продержишься ещё десять дней?»
«Если рисовать крестик на стене каждый вечер, то сразу видишь приближение к цели».
«Мм. Но потом, весной?»
«Тогда и увидим».
Когда Пьер отъезжал на станцию, стену над его кроватью украшало десять маленьких крестиков, нарисованных острым карандашом.
Зермат находился у подножия внушающей ужас горы Маттерхорн. Во время рождественских каникул они забрались по заснеженной тропинке немного выше последней станции канатной дороги. Вокруг в солнечных лучах сверкали белые вершины. Пьер показал. Дальше всех Вайсхорн, там же Брайхорн и Лискам. Совсем рядом Кастор и Поллукс. По другую сторону Монте-Розы лежала Италия. Но все они смотрелись лилипутами по сравнению с Маттерхорном.
Эрик и Пьер долго стояли молча.
«Когда-нибудь я заберусь туда», — сказал Эрик.
«Ты разобьёшься насмерть при первой попытке».
«Может, да, а может, и нет. Но когда я доберусь до верха, то встану и крикну членам совета: „Арестуйте-ка меня, если сумеете!“»
Эхо скатывалось по белому склону. Далеко внизу раскинулся Зермат, как рождественский стол в приличной стокгольмской кондитерской.
«Я, собственно, хотел бы стать писателем, — сказал Пьер. — Но, вероятно, стану кем-то, кто имеет дело с цифрами и бизнесом. А ты?»
«Я стану адвокатом», — ответил Эрик.
Первую неделю после каникул члены совета позволили Пьеру пожить спокойно. Но потом все началось заново. Каждый вечер ему назначали горчичник. Каждый день били по несколько раз. И еще регулярные облавы. Правда, не вторгаясь во владения Эрика. Как-то в субботу, вернувшись из-под ареста, он обнаружил Пьера с подбитым глазом. На его подушке выделялись красные пятна.
«Ничего опасного, — сказал Пьер. — Немного крови из носа».
«Так не годится больше. Это невыносимо».
«И что? Сдаваться таким свиньям?»
«Их слишком много. Поэтому они иногда побеждают. Римляне победили Спартака».
«Но ведь мы можем как-то продолжить борьбу. Что-то придумаем…»
«Осталось два выхода. Либо сдаёмся, либо разбиваем их в пух и прах, и нас исключают…»
«Тогда ты никогда не станешь адвокатом…»
«Грош цена адвокату, который не умеет защитить лучшего друга».
«Но мы подумаем об этом ещё немного?»
«Совсем немного».
Эрик размышлял все арестное воскресенье. До летних каникул осталось пять месяцев. Это Пьеру предстояли еще годы гимназии. А Эрику — только эти месяцы и сразу отъезд. Так, может, проще перетерпеть? Он прошел через побои папаши. А тут всего-навсего горчичники, унизительные поручения вроде чистки обуви, застилания постелей или беготни за куревом.
И, конечно, сознание победы этих свиней.
Хуже всего, естественно, проиграть свиньям.
Существовало ли какое-нибудь контроружие? Поскольку после весеннего семестра он покидал Щернсберг навсегда, параграф тринадцать мог быть нарушен, по крайней мере, в последнюю неделю или в последние дни. Можно, значит, уже сейчас объявить Силверхиелму, да и Мигалке, что эти деньки станут худшими во всей их жизни.
Нет, чёрт, это не годилось. Дальний анонс вызвал бы у них осторожность и стремление пораньше разделаться с экзаменами, пока он еще не завершил обучение. А потом ищи ветра в поле.
А если проникнуть в комнату Силверхиелма ночью. И… в темноте, как в тот раз, повторить трюк с пластмассовым ведром?
Пьеру пришлось бы дорого заплатить за это уже на следующее утро.
А если повторить?
Тогда они продолжили бы мучить Пьера. Их ведь только в совете была дюжина. А еще всегда готовые помочь коллеги — четырёхклассники. Раз-другой, возможно, удастся залезть в их комнаты, но потом подкараулят — и конец операции. Проще дать сдачи средь белого дня.
Так-так. А если пойти сейчас в профсоюз и заявить: «Сдаюсь». И пусть передадут совету, что Эрик станет выполнять все его приказы, как только охота на Пьера прекратится. А прекратится ли? Наверное. Ведь иначе им пришлось бы забыть о победе. То есть договорённость будет действовать.
Что ж, он попытается заключить мир. Пусть такою ценой. Но все прочее выглядело ещё аморальнее.
Это был его самый продолжительный воскресный арест. И весь целиком посвящен одной мысли. Капитуляция виделась единственным выходом. Да, соображал он, порой возникают ситуации, когда самое верное — признать поражение.
Он почувствовал даже какое-то облегчение, когда дежурный член совета загремел ключами и открыл дверь. Он поспешил к себе, чтобы поскорее поделиться с Пьером своим окончательным и бесповоротным решением.
«Пьер, — воскликнул он на пороге. — Я только что решил…»
И остановился как вкопанный.
Комната выглядела покинутой. Книжная полка Пьера зияла пустотой, его вещи у письменного стола отсутствовали.
Эрик торопливо открыл дверь платяного шкафа. Одежда Пьера исчезла. Из всех его вещей осталась лишь клюшка для хоккея с мячом.
На столе обнаружился маленький белый конверт, надписанный: «Эрику».
Он пробежал текст, сидя на своей кровати и все еще не веря.
Дорогой Эрик,
когда ты прочитаешь это письмо, я, вероятно, буду находиться где-то над Германией. Я не выдержал. Я начну учёбу в женевском заведении, которое называется Коммерческий колледж. Так что будущее мое, как и ожидалось, цифры и бизнес.
Ты не должен думать, что я трус. Я старался так долго, как смог.
Я хотел бы сказать гораздо больше, но не успеваю, потому что скоро придёт такси. И еще хочу, чтобы ты знал: ты самый лучший друг, какой был когда-либо в моей жизни. Можешь писать мне на адрес отца в Женеве. Кстати, как думаешь: получит ли Алжир свободу?
Твой преданный друг Пьер