«Подождём и посмотрим, это единственное, что мы можем сделать», — сказал Эрик и снова открыл седьмой том «Тысячи и одной ночи».
Спустя немного он спросил Пьера, почему Синдбад-Мореход пережил почти такие же приключения, как и Одиссей. Кто, собственно, у кого списал?
Пьер придерживался мнения, что версия «Тысяча и одной ночи», скорей всего, появилась позднее, чем оригинал Гомера. Он привёл кое-какие доказательства в пользу своей теории.
Забавно, кстати: рассказ о Полифеме выглядел почти одинаково.
За ужином всё прошло как обычно. Поэтому Эрика застали врасплох на выходе из столовой. Компания членов совета ждала снаружи. Ага, подумал Эрик, рано или поздно это должно было случиться. Сейчас его ждет, видимо, пара новых золотых зубов, но разве это означает ИХ победу…
На него набросились сразу со всех сторон, обхватили и, что-то торжествующе вопя, поволокли в направлении флигеля. Затем прижали к земле, полностью лишив возможности сопротивляться. И наконец, руки и ноги плотно прикрутили веревками к этим клиньям, натянув так, что он в конце концов оказался как бы распятым на горизонтальном кресте. Публика толпилась вокруг, переполненная ожиданием. Время от времени на Эрика сыпались ругательства.
Уже опустились сумерки. У горизонта за большим школьным зданием протянулась широкая красная полоса. Небо приобрело тёмно-синий цвет, кое-где вспыхнули далекие звёзды. Эрик пересчитывал их в составе Млечного Пути и думал, что примерно такие чувства испытывают те, кому предстоит умереть. Если бы вспомнилась какая-нибудь песня, он бы запел. Его мучители хотели, чтобы он сам вбил клинья, к которым будет привязан. Поэтому ему и дали свободу после окончания работы (естественно, чтобы он не отказался). Силверхиелм стоял где-то за головой Эрика и от души смеялся.
«Ну, мой маленький дерзила! Ты ведь надежно вбил штыри! Так что вряд ли сможешь отвязаться!»
Ну да, это был голос Силверхиелма. Пока лучше всего молчать, думал Эрик. По крайней мере, пока не выяснится, что они задумали. Неужели они действительно хотят реализовать идею со щипцами для орехов? Но тогда им, наверное, следовало, прежде чем распнуть, стащить с него брюки…
В конце концов, Силверхиелм шагнул вперёд. Так чтобы Эрик мог видеть его. И очень медленно, демонстративно медленно вытащил нож. Теперь он держал его прямо перед глазами Эрика.
«Сейчас ты весь напуган, маленький кусок дерьма», — произнес Силверхиелм.
Для Эрика выбор отсутствовал. Он прекрасно понимал, что они выполнят всё задуманное, скажет он что-то или нет.
«Такого убожества, как ты, никто никогда не боится, — прохрипел Эрик. — Кстати, от тебя воняет дерьмом, Шлем из Дерьма, Шлем из Дерьма».
Вероятно, именно так и следовало ответить. Таким, как Силверхиелм, нельзя уступать, никогда и ни при каких условиях. Эрик остался последним в Щернсберге, кто не сдался. И наверняка, по крайней мере, кто-то, один или несколько, там, в темноте, ещё надеялись, что он не сдастся и не попросит о пощаде.
«Возьми назад свои слова», — сказал Силверхиелм и опустил нож, так что его лезвие оказалось у крыльев носа Эрика.
Ответом было молчание.
«Возьми назад свои слова, я сказал», — повторил Силверхиелм и сильнее прижал лезвие. Эрик ощутил, как из ноздри побежала кровь.
«Ну-у? Послушаем, что ты скажешь, прежде чем я отрежу твой еврейский нос», — проклокотал Силверхиелм.
«Ты — скотина, и от тебя будет вонять до конца твоей жизни», — из последних сил выкрикнул Эрик и почувствовал, что нож соприкоснулся с носовым хрящом. Неожиданно Силверхиелм убрал орудие пытки и поднялся торопливо, даже не довершив надрез.
«Сейчас свинью ошпарят!» — объявил он во весь голос. И даже как-то торжественно.
Публика явно оживилась, когда члены совета принесли ведра с водой, над которыми поднимался пар. И вновь свист и улюлюканье. Подняв голову, Эрик увидел мельком, как четыре члена совета ведут четверых его одноклассников. По человечку на каждого. Известным приемом: обхватив за шею и заломав руку за спину.
«Давайте, ошпарьте свинью!» — приказал Силверхиелм.
Первым по порядку стоял Ястреб. Ему вручили ведро, над которым поднимался пар. Он резко утвердил его на земле, рядом с головой Эрика. Часть даже выплеснулась через край.
«Ты, наверное, сошёл с ума, если подчиняешься этим нацистам», — сказал Эрик и поднял голову. Хотелось поймать взгляд Ястреба где-то там, наверху, в направлении вечернего неба.
«Извини, старина, но приказ есть приказ», — ответил Ястреб. Он издал легкий стон от напряжения, поднимая ведро над головой Эрика.
А потом опрокинул. Эрик видел всё словно в замедленной съёмке (по крайней мере, так всё это осталось в его памяти). Вода с облачком пара, выплеснулась ему на лицо и грудь.
Секундой позже он взвыл от боли. И задёргался неистово в путах, намертво соединивших его с клиньями.
В мозгу помутнело, как будто молния ударила в его вычислительный центр. Потом неожиданно наступил покой. Он моргал среди пара и как в тумане увидел следующего палача с ведром. Это был Арне — шутник. Хороший приятель. Но сейчас пришла его очередь. Плачет? Факт: у него действительно лились слёзы. Но тем не менее…
Эрик взвыл снова, когда набежала следующая волна боли.
А потом кто-то (он уже не различал исполнителей) обрушил на него поток холодной воды. Первое ощущение было: опять кипяток. Длилось оно — покамест давший сбой мозг не вошёл в нормальный режим. Последнее ведро было ледяным уже с самого начала. Так, по крайней мере, ему позднее вспоминалось. Млечный Путь медленно вращался по своему кругу в тумане. Еще несколько долгих мгновений он слышал только звук своего собственного прерывистого дыхания.
Силверхиелм стоял у него за головой и произнес слова, которые Эрик не понял, а потом несколько человек (он их не видел) яростно плевали на него. Так это звучало, ведь глаза были закрыты. Потом наступила тишина.
Все ушли. Тело дрожало. Но вместе с холодом, проникающим под одежду, начало проясняться сознание. Он увидел звёзды там наверху, на самом верху, и когда подвигал головой, слегка задребезжал лёд, образовавшийся в волосах. Одежда начала затвердевать на морозе. Он снова закрыл глаза.
Дрожь в теле удерживала его в сознании.
Он потерял счёт времени. Возможно, он лежал так час, возможно, минуло только пять минут, когда он услышал шаги.
Это пришла медсестра. Когда она опустилась на колени, он увидел блеск её очков. Она держала в руке что-то похожее на скальпель. Молча положила другую руку ему на грудь, ею же нащупала пульс на шее. Потом в движение пришла рука со скальпелем.
Несколькими быстрыми движениями она перерезала верёвки. Эрик сразу, отчасти даже неосознанно, принялся растирать онемевшие кисти. Потом ощутил освобожденные щиколотки.
«Вот так, попытайся подняться», — сказала она, беря его ладони в свои.
Затрещал лёд, успевший приковать его одежду к земле. Пошатываясь, он встал на ноги.
«Пошли», — сказала она и, подняв одну его тяжёлую, очень тяжёлую руку на свои слабые плечи, заставила сделать первые неровные шаги в сторону Кассиопеи. Он не увидел поблизости ни одного человека.
Когда они миновали половину пути, он со стоном сообщил, что может двигаться сам, и чуть ли не силой освободился от её поддержки. Уже в коридоре (всё его тело тряслось, так что было трудно говорить) спросил, следует ли немедля принять горячий душ и лечь.
Она, вероятно, ответила «да» и, скорей всего, оставила его одного. Потому что после этого он, покачиваясь, пошёл к своей комнате. Он встретил двух одноклассников, которые замерли при его появлении, но ничего не сказали.
В комнате не горел свет, и он несколько секунд шарил по стене рукой, прежде чем нащупал выключатель. Пьер лежал на своей кровати под одеялом, натянутым до подбородка. Судя по воспаленному взгляду, он даже не думал вздремнуть.
«Меня связали, — сказал Пьер. — Чтобы не смог прийти и освободить тебя».
Эрик, спотыкаясь, добрался до кровати Пьера. Негнущимися руками стащил одеяло. Пьер лежал, спеленованный как младенец.
Но руки Эрика слишком затекли, чтобы развязать узлы, и он плохо видел. Туман по-прежнему застилал глаза.
«Тебе придётся ещё немного потерпеть», — пробормотал он и отправился в душевую. Не снимая одежды, включил воду.
От тёплой воды всё тело заныло. Он долго стоял под струей, наклонившись к покрытой кафелем стене, массировал запястья. Потом сделал воду горячее и постепенно освободился от одежды. Наконец, покинув душевую, вернулся к Пьеру, надел халат и перерезал верёвки.
Местами тело горело, но в голове установилась ясность.
«Они приказали, чтобы никто не вздумал освобождать не только тебя, но и меня, — объяснил Пьер. — Под угрозой лишения пяти парных выходных».
«Аты ведь хотел мне помочь?»
«Да, естественно».
«Они с ума сошли. Неужели это оценили так строго?»
«Да, сперва они отогнали всех. А потом пришли сюда».
«И сколько же, они думали, я должен там оставаться? Они хоть понимали, что делают?»
На это было нелегко ответить. Эрик натянул на себя две пижамы, залез под одеяло. Вскоре от разливающегося тепла свирепо заныли щиколотки, запястья, ребра…
Неужели они действительно не осознавали? Неужели так верили в свою безнаказанность, когда привязывали, поливали водой? И неужели все до единого так и не решились ему помочь?
«Я думал, что умру, — пробормотал Эрик. — Говорят, что человек в такие мгновения видит всю свою жизнь как в кино. Но это неправда. Я видел только звёзды».
Он задремал. Вновь явилась медсестра: проснись-ка, дружок. Заставила принять несколько белых таблеток и стакан воды. Велела спать.
Он шёл, как парил в невесомости, на склад отряда самообороны. Когда поднял кувалду над замком, она показалась лёгкой как пёрышко. Огромный висячий замок развалился, будто сделанный из гнилого дерева. Карабины стояли в ряд и переливались жёлтым и зелёным, и воробей, рвущийся на свободу, в отчаянии бился то в одно, то в другое оконное стекло. Затворы автоматов покрывала жёлто-коричневая оружейная смазка, но он легко вытер ее своей мокрой одеждой. В складе было тепло как летним днём. Хотя за окном, которое атаковал воробей, вроде уже наступил вечер. Куда-то летели бекасы, издавая хвостами звук, похожий на блеяние барашка. Снаряжённые магазины автоматов имели приличный вес, и он держал их как фрукты на ладони. Со школьной крыши он стрелял вниз по членам совета, пока они все не свалились как подкошенные, и, когда совет потом собрался для того, чтобы осудить его согласно параграфу тринадцать, он стрелял в них снова, и пули пробивали их тела и впивались в стены классной комнаты, так что в месте их попадания появлялось облачко пыли, и всё громче звучала музыка Шопена.
Он плыл в море, вода была теплой, как в ванне. Вода била ему в лицо между вдохами, а он плыл, всё быстрее и быстрее работая руками, но оставался на месте. Его тянула назад резиновая верёвка. Назад, назад…
Он проснулся от жажды. Во рту пересохло. Пьер отсутствовал, в комнате горел свет. Дотянувшись до будильника, он обнаружил, что через восемь минут двери столовой закроются для желающих позавтракать. Он всё ещё дрожал от холода, когда сполоснул физиономию и выпил воды прямо из-под крана. Простыня скрутилась. Левая половина лица горела огнём.
Он быстро оделся и поспешил через школьный двор в направлении столовой. Холодный воздух пощипывал, пульс стремительно барабанил.
Войдя в столовую, он быстро подошёл со спины к Силверхиелму, так чтобы тот не успел заметить, как сидящие напротив него неожиданно смолкли. Эрик резко ухватил префекта за вихор, наклонился и прошептал несколько слов. Рывком отпустив, прошёл к своему месту, сел, потянулся за термосом с какао. Сотрапезники затаились как мыши.
«Доброе утро», — молвил он сквозь зубы.
Никто не ответил. Все смотрели в свои чашки, мешали какао или намазывали бутерброды, не поднимая глаз.
Он потянулся вперёд и вправо, чтобы достать масло и скоситься самую малость на Силверхиелма. Да, его слова подействовали. Префект будто окаменел.
До самого конца завтрака никто по соседству с Эриком не издал ни звука. Он еще подождал, покуда Силверхиелм не покинул столовую. Потом двинулся прямой дорогой назад в свою комнату, перестелил постель и залез под одеяло, чтобы сном выгнать температуру.
Он проснулся от того, что медсестра протирала ему влажной тряпкой лицо. Потом так же молча вставила ему в задницу термометр. И занялась узлом седых волос у себя на затылке.
«Спасибо, что отвязали меня», — пробормотал он, изымая градусник. Часы показывали одиннадцать. Утро еще длилось.
Она посмотрела на шкалу:
«38,5, могло быть и хуже. Ты кашлял ночью?»
«Вроде бы нет. Да и сегодня тоже нет. И огромное спасибо, сестра, за освобождение».
«Я все-таки сестра МИЛОСЕРДИЯ. Слава богу, здоровье у тебя как у жеребца. Но вчера, пролежи там ещё какие-то минуты, схватил бы воспаление лёгких. И… (она колебалась) осложнения. Я загляну ближе к вечеру, но, похоже, всё обойдётся. Если останешься в кровати до завтра».
Она собрала волосы в узел и смотрела на Эрика долго и задумчиво. Потом поднялась.
«Ты должен подчиняться им в будущем», — обронила она, переступая порог.
И закрыла за собой дверь, не дожидаясь ответа.
Он заснул почти сразу же и спал без снов до вечера.
«Там!» — крикнул Журавль и с триумфом показал на первого бекаса, который под свист крыльев нырнул вниз в направлении луга.
Луга лежали залитые водой, и щуки спешили к поверхности, чтобы порезвиться. Накануне они видели большого кроншнепа. А сейчас вечернее солнце обжигало своими лучами, и от пашен вокруг Щернсберга пахло навозной жижей.
Весна пришла рано. Они наблюдали первых жаворонков уже неделю назад. Ещё немного, и появятся хищные птицы. Сразу, как вскроется лёд, можно было ждать скоп.
Сапоги хлюпали по грязи. Перед возвращением в школу пришлось одолеть много километров. Наверняка опаздывали на ужин, но это не играло роли. Ведь они бродили с Журавлем. Который имел право давать особое разрешение ученикам с отметкой «А» выходить на природу. Причем в те места и в то время, когда это требовалось для наблюдений.
Когда они подошли к пашням поблизости от школы, уже начало темнеть. Они услышали жалобный печальный крик далеко в стороне.
«Вот и чибисы прилетели», — констатировал Журавль.
Потом он рассказал об одном виде птиц в Латинской Америке, у которых всё ещё оставались когти на крыльях, вроде тех, что имели их пращуры — птерозавры.
В отношениях с советом установился статус-кво.
Прошёл месяц после процедуры у флигеля, но пока никто не наезжал на Пьера или Эрика. Было, правда, несколько облав и личных обысков, не давших результата.
Пытка горячей водой не стала триумфом и для совета. Кто-то даже обмолвился, что директор впервые в истории школы вызвал к себе префекта и отругал его с глазу на глаз. Это был, конечно, только слух, ибо директор и учителя даже виду не подавали, что им известны какие-то подробности казни. Но факт оставался фактом: и Силверхиелм долгое время не предпринимал никаких новых инициатив, и совет поумерил активность, занимаясь лишь отловом курильщиков. Дабы обеспечить себя бесплатными сигаретами (ведь уличенный редко предпочитал сам уничтожить курево вместо передачи его члену совета).
Ястреб, Арне и еще двое из их класса, которые ассистировали при ошпаривании, отнюдь не ходили в героях. Эрик и Пьер отказывались общаться с ними, делали вид, что не слышат, когда те что-то говорят. Почти все остальные следовали их примеру. Событие явно вышло за границы дружеского воспитания и как бы несло на себе печать коллективного позора.
«Это потому, что они боятся. Сами боятся попасть в аналогичную ситуацию», — комментировал Эрик.
По мнению Пьера, причина таилась в нарушении неких неписаных правил игры. Если бы они оставили Эрика на всю ночь, а медсестра не пришла на помощь, Эрик мог бы попросту умереть. И чем бы это закончилось? Вряд ли дело удалось бы замолчать, как это случилось лет десять назад. Тогда некий ученик второго класса реальной школы получил штыком в сердце и лёгкое во время тренировок подразделения самообороны. Парня только отправили в больницу. Однако в Щернсберг он не вернулся, и об этом не проскочило в газетах. Да и разговоров особых не было.
«Ты не можешь сказать, что прошептал Силверхиелму на следующее утро? — спросил как-то Пьер. — Честное слово, не проболтаюсь».
Эрику задавали этот вопрос сотню раз. Даже гимназисты приходили и, похлопывая его по спине и говоря всякие любезности, в конце концов, спрашивали. Вспоминая, что Силверхиелм потом целых полдня выглядел очень странно. Но Эрик всякий раз уходил от ответа.
«Нет, — молвил он и сейчас своему единственному другу. — Я сам себе обещал никому не рассказывать. Почему-то стыдно за эти слова. Ты ведь догадываешься, что на самом деле я угрожал ему по-настоящему. Чем? Да тем, наверное, чего никогда бы не совершил. Но он же не знает точно. Да я и сам охотно забыл бы об этом. Если бы смог».
«Они всё равно больше не осмелятся…»
«Надеюсь. Но тоже не могу знать наверняка».
«Считаешь, всё наконец закончилось?»
«Нет, в это я не верю. Но если в слухах есть доля истины, если директор действительно отругал Силверхиелма, они какое-то время будут вести себя спокойно. Хотя что-то придумают в любом случае. Они такие».
Однако с продолжением произошла заминка, и период статус-кво растянулся вплоть до кануна праздника встречи весны.
Наступил последний день апреля. Эрик и Пьер шли вдвоем через школьный двор, благоухая свежим запахом Вадемекума, уже нейтрализованного еловой хвоей. Вели неторопливый разговор о последних письменных экзаменах.
До вечернего звонка, когда всем реалистам надлежало дислоцироваться по своим комнатам, оставалось ещё четверть часа.
На втором этаже в самом большом школьном здании открылось окно. Это была единственная комната для учеников во всём доме, она располагалась совсем близко к квартире учителя истории, и занимал ее «вицекомендант» Густав Дален.
«Незаконные курильщики! Поднимайтесь для проверки и обыска», — прозвучала команда сверху.
Такой приказ они не имели права проигнорировать и, пожав плечами, вошли внутрь. Они знали, что Мигалка всё равно не найдёт у них ничего вроде табачных крошек и не почувствует запах табака или Вадемекума. Речь шла только о рутинной придирке.
Но Мигалка находился в своей комнате не один. Там сидел также Силверхиелм, раскинувшись в большом кожаном кресле. Мигалка, одетый в некое подобие шёлкового халата с белым платком, повязанным вокруг шеи, выглядел как киногангстер — даже если всерьез подражал Лесли Ховарду, а точнее тому, как выглядела английская знать в его исполнении. Но не это удивляло.
Странным представлялось, что оба — и Мигалка, и Силверхиелм — курили в помещении. За что подлежали исключению из школы даже члены совета.
«Ага», — сказал Силверхиелм. Поднялся и описал несколько кругов вокруг Эрика и Пьера, которые неподвижно стояли посреди комнаты. Он демонстративно затянулся своей сигаркой и без особого успеха попытался выпустить дым к потолку.
«Здесь перед нами незаконные курильщики, которых надо обыскать», — продолжил он.
«Вы ведь сами такие, — сказал Пьер. — Вас могут исключить».
«Конечно. Но где доказательства? — усмехнулся Силверхиелм. — Два заядлых нарушителя из реальной школы обвиняют префекта и вице-префекта? Слово против слова, да? Боюсь, нам придётся судить вас за дерзость и ложный донос».
А потом он снова выпустил струю дыма. Сейчас ему это удалось.
«Раздевайтесь», — скомандовал Густав Дален.
«Пошли», — сказал Эрик и двинулся было к двери. Но Силверхиелм успел опередить и встал на пути.
Ослушаться — нарушить пресловутый параграф тринадцать. Пожалуй, это и лежало в основе всего плана.
«Не старайтесь поймать меня на параграфе, — сказал Эрик. — Это закончится для вас такой трепкой, что родные матери не узнают. Вы серьезно рискуете…»
«Вряд ли, — сказал Густав Дален и молча кивнул на Пьера. — Не сейчас во всяком случае».
Угроза не отличалась кристальной ясностью по своему содержанию. Но пока не следовало давать лишнюю причину для исключения. Эрик и Пьер начали спокойно раздеваться и вскоре остались только в кальсонах.
«Их снимайте тоже. Вдруг там что-то спрятано», — скомандовал Мигалка.
Они обменялись быстрыми взглядами. Эрик кивнул, а потом стащил с себя и кальсоны.
«Ладно, — сказал Силверхиелм и обошёл вокруг них. — Можете одеваться».
Едва покончили с этой операцией, Мигалка вспомнил, что их фактически забыли обыскать. Заставил раздеваться снова. Они молча подчинились.
Мигалка медленно обошёл вокруг них, поковырял тапком в куче белья. Неожиданно он наклонился и ущипнул Пьера за жировую складку на поясе. Тот застонал от боли, но не произнёс ни слова.
Получалось, что хозяева действительно надеялись спровоцировать драку. Но это выглядело слишком наивно. Друзья держались спокойно, не произнося ни звука. Хотя у Эрика всё кипело внутри.
Тогда Мигалка как бы случайно провёл своей сигаркой совсем близко от соска Пьера. Пьер отшатнулся и сделал полшага назад, но всё ещё молчал.
Мигалка отошёл к пепельнице на мраморном столике и стряхнул серенький столбик со своей сигарки. Потом развернулся к Пьеру, демонстративно выставив раскалённый кончик в каких-нибудь десяти сантиметрах. Силверхиелм ждал у двери.
Тогда Мигалка глубоко затянулся. Потом выдохнул дым в лицо Пьеру и начал придвигать раскалённый кончик всё ближе и ближе к его соску.
«Я полагаю, пришло время загасить», — сказал он.
Эрик зафиксировал взглядом точку под ухом, куда следовало врезать. Другого выхода он не видел.
«Сейчас мы поджарим этого поросёночка», — ухмыльнулся Мигалка и приблизил раскалённый кончик ещё на сантиметр. Пьер по-прежнему молчал, хотя наверняка уже ощутил жар.
«Здесь, — произнес Эрик и ткнул указательным пальцем себя в грудь. — Здесь ты можешь загасить свой окурок, маленькая скотина. Если осмелишься».
Мигалка колебался.
«Можешь! — повторил Эрик. — И тогда мы посмотрим, причинит ли это такую боль, как ты надеешься. Давай-давай! Обещаю, ты можешь сделать это, маленькая скотина. Грязная, маленькая, моргающая скотина! Покажи сейчас, насколько ты труслив. А мы посмотрим…»
Мигалка сделал шаг к Эрику.
«С твоего разрешения и при свидетелях, значит?» — поинтересовался он.
И сейчас, чёрт возьми, Мигалка попался!
Ненависть пульсирующим потоком начала заполнять мозг Эрика, помогая телу защищаться. Кожа окаменела, образуя что-то вроде защитной оболочки. Комната осталась где-то далеко, исчезла из поля зрения. Так что перед ним было только лицо Мигалки. Всё остальное вокруг размылось чёрным пространством. Эрик слышал свой собственный голос как бы со стороны.
«Ты скотина, Мигалка. Жалкий трус. Я не верю, что ты осмелишься. Хотя я не трону тебя потом. Гаси свой вонючий окурок…»
Мигалка моргал. Его рука непрерывно дрожала. Приближаясь, окурок шипел, обжигая редкую растительность на груди Эрика. Он поймал взгляд Мигалки и раздвинул губы в широкой улыбке.
«Ну-у, ты когда-нибудь осмелишься, задница?»
На лбу Мигалки выступил пот. Но сейчас дороги назад не осталось. Чтобы разрушить невидимую струну между ними, требовалось только отступить на шаг. Но он уже не мог его сделать.
Где-то из темноты всплыл поощряющий голос Силверхиелма. С нервическим стоном и с перекошенным от спазма лицом Мигалка все-таки прижал окурок. Пахнуло горелым мясом, но Эрик не почувствовал ничего. Он по-прежнему улыбался. Только шумело и бухало в ушах от подскочившего пульса. Мигалка тихо скулил, поворачивая окурок из стороны в сторону в ране, пока огонёк полностью не погас. Казалось, что вице-комендант вот-вот расплачется.
Картинка расширилась, поле зрения начало расти по кругу от перекошенной физии Мигалки. Комната медленно приобретала свои прежние очертания. Сначала проявился мраморный столик, потом окно с сумерками за ним, потом Силверхиелм, который стоял с широко открытыми глазами рядом с кожаным креслом и судорожно глотал ртом воздух, как рыба на суше.
В комнате стояла мертвая тишина.
Эрик начал одеваться, не сводя взгляда с Мигалки и упорно держа улыбку. Пьер также одевался.
Вице-комендант опустился в кресло, его руки дрожали.
Эрик наклонился и поднял окурок с ковра. Он держал его между большим и указательным пальцами. Сделав два шага в сторону Мигалки, вытянул руку и опустил окурок прямо в пепельницу. Повернулся и пошёл к двери.
На пути вниз по деревянной лестнице, с Пьером за спиной, Эрик вдруг остановился и крепко сжал перила. Боль набежала, впилась в тело, как копьё. Он застонал и на мгновение опустился на колени. Но сразу взял себя в руки и двинулся вниз.
Ранка величиною с кроновую монету была еще грязной от пепла и табака. Эрик прихватил в душ щетку для ногтей, сделал глубокий вдох, закрыл глаза и быстро избавился от пепла, остатков кожи и лимфы. Прилично закровянило. Краснота смешивалась с водой из душа и, кружась в водовороте, исчезала через маленькие отверстия в цинковой пластине на полу.
В несессере Пьера нашлись дезинфицирующий раствор и пластырь. Ночью в ранке бился пульс. Эрик посчитал: тридцать восемь ударов. Состояние полного покоя.
Уже в середине апреля беговые дорожки и маленькое футбольное поле подсохли настолько, что занятия физкультурой перенесли под открытое небо. Неистовые силовые тренировки Эрика осенью и зимой дали свои плоды. Тоссе Берг замерил его результат в беге на 100 метров. Оказалось, что личный рекорд улучшен на две десятые секунды. А ведь Эрик даже не разогрелся как следует перед забегом. Правда, он подрос, что, наверное, тоже сыграло свою роль. Шиповки стали немного тесны.
«Это прекрасно перед матчем против Лундсхова, — сказал Тоссе Берг. — Будь готов бежать заключительный этап в эстафете».
Гордон Диксон
Дело в том, что между сельскими школами-интернатами проходил спортивный турнир, который начинался в конце каждого весеннего семестра и заканчивался осенью. По очереди школы выезжали на автобусах друг к другу. И как раз на днях команда из Лундсхова ожидалась с визитом.
Прирожденный полководец
Турнир считался очень престижным. Ибо прослеживалась прямая связь с местной идеей фикс: Щернсберг всегда сильнее, быстрее и лучше других. Когда он выигрывал, тезис подтверждался. Для проигрыша всегда находилась какая-то особенная причина. Если бы кто-то не потянул мышцу на втором этапе в эстафете, если бы А не заступил в третьей попытке в прыжках в длину, если бы Б случайно не порвал брюки в своей третьей попытке на высоте 1,78, если бы не то и если бы не другое, победа обязательно пришла бы. Однако, несмотря на то, что Щернсберг без сомнения обладал наилучшими возможностями для тренировок среди частных школ, матчи между интернатами получались на удивление равными. И поскольку очки считали таким же образом, как в международных соревнованиях по лёгкой атлетике, то есть эстафета оценивалась в двойном размере, то зачастую заключительное состязание 4x100 метров решало победу.
ПЕРЕЧЕНЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ
Этот матч не стал исключением. Ближе к вечеру, когда все виды, кроме эстафеты, остались позади, Щернсберг выигрывал у Лундсхова только три очка. Эстафете предстояло расставить точки над I. И Эрику назначили последний, решающий этап.
ДОНАЛ ГРИМ с Дорсая. Его удивительная судьба заключалась в том, чтобы оказаться лицом к лицу с самим собой.
На зрительских трибунах не осталось свободных мест, ещё когда участники эстафеты разминались. Не составляло труда просчитать, что борьба получится равная. В беге на 100 метров до обеда Эрик выиграл достаточно легко, но за представителями Лундсхова остались второе, третье и шестое места. А в эстафете на старт выходили по четыре лучших спринтера из каждой школы, так что всё могло закончиться как угодно.
УИЛЬЯМ с Сеты. То, что составляло его величие, одновременно сделало его угрозой всему живущему.
Эрик приготовился очень тщательно. Он надел новые красные шиповки из кожи кенгуру марки Пума несусветной цены (адвокат Экенгрен, вероятно, упал в обморок, получив счёт из школьного магазина). Он хорошо разогрелся, обратив внимание на каждую мелочь.
АНЕА МАРЛЕВАНА, избранная из Культиса. Ей суждено было стать тигрицей для целей человеколюбия.
Подготовка к старту подходила к концу, и конкурирующие группы поддержки выкрикивали свои речёвки с большой зрительской трибуны у последнего прямого отрезка дистанции. Именно того, который предстояло бежать Эрику. И вот тут-то, перед забегом, он услышал, как болельщики Щернсберга выкрикивают его имя:
ХЕНДРИК ГАЛТ, маршал Фриленда. Известный во всей Галактике, он явился к юному выскочке за советом.
ЭРИК! ЭРИК! МЫ С ТОБОЙ!
АР-ДЕЛЛ МОНТОР с Нептуна. Заключив договор с дьяволом, он увидел спасительный пункт договора в бутылке.
Вот чёрт! Он должен был победить. Должен.
ЛИ. Он сделал себя верным последователем истинного лидера.
Прозвучал выстрел стартового пистолета. Первый этап соперники завершили, что называется, голова в голову. На втором представитель Лундсхова отстал на несколько метров. Третий от Щернсберга бежал лично Силверхиелм. И проиграл, несмотря на фору. Похоже, гости уверились в победе. Последний этап доверен был сопернику, занявшему в индивидуальном забеге на стометровку второе место после Эрика.
МОМЕНТЫ ИСТИНЫ ПОКРОВИТЕЛЯ ГАЛАКТИКИ
Донал Грим родился на Дорсае, маленькой планете, главным предметом экспорта которой были хорошо обученные и бесстрашные солдаты-наемники. Ко дню совершеннолетия он был готов пуститься в путь к иным мирам и там создать себе имя. Но он задержался на мгновение, раздумывая над необычной, почти сверхъестественной силой, которая вела его к неизвестной судьбе.
Через несколько секунд ему предстояло получить эстафетную палочку. Он подумал еще: стоит ли стараться ради победы этой дьявольской школы? Где никто никогда (кроме Пьера, разумеется) не приходил к нему на помощь. Да и поражение легко списывалось на его личного врага. И все же, все же, все же…
Через шесть лет отчаянных подвигов Донал вновь ощутил эту неподдающуюся объяснению силу.
Когда он получил эстафетную палочку (передача у обеих команд прошла нормально), разрыв составлял два метра. Немало! Но он знал, что может выиграть, и вновь решил для себя: должен!
Но его время прошло. Великие миры обширной Галактики вели свою планетарную политику и теперь лагеря для военных были на краю фантастической и окончательной расплаты. И внезапно Донал узнал свою судьбу. Ибо он был среди звезд единственным человеком, который мог остановить механизм самоубийственной судьбы. Но чтобы сделать это, он должен был преодолеть невероятное и победить непобедимое.
После половины дистанции метр ему удалось наверстать. Еще некоторое время, которое тянулось фантастически медленно, он держался за спиной лидера, слыша его дыхание. И все наращивал и наращивал темп. Кажется, даже что-то кричал. Или выл. Но все-таки поравнялся на последних бесконечных десяти метрах, отмеченных белыми полосами на красной дорожке.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Потом у него на груди висела хлопчатобумажная лента, развеваясь на ветру. А когда затормозил, оказался в объятиях Тоссе Берга.
КАДЕТ
«Чёрт, парень! Ты сделал это, ты победил!»
Всё ещё с эстафетной палочкой в руке он побежал назад к зрительской трибуне. Там размахивали школьным флагом с Орионом и выкрикивали его имя. Он потряс палочкой над головой, сжал левую руку в кулак, поднял её вверх и вдруг обнаружил, что плачет.
Юноша был странным. Он хорошо знал это. Много раз слышал он, как старшие — мать, отец, дядя, офицеры в Академии — говорили это друг другу, многозначительно покачивая головами. Он привык к этому за короткие восемнадцать лет своей жизни. Теперь, уединившись и миновав пустые взлетные поля в долгих желтоватых сумерках, перед ожидавшим его торжеством по случаю окончания Академии, перед возвращением домой, он вынужден был признать собственную странность — и не только в глазах других, но и в собственном мнении.
Он забросил эстафетную палочку высоко на трибуну. И по-прежнему бегом ринулся на ближнюю лужайку. Отвернувшись, незаметно отер глаза тыльными сторонами ладоней.
«Странный парень, — услышал он однажды, как начальник Академии говорил преподавателю математики, — никогда не знаешь, чего от него ждать».
Tocce Берг догнал его. Обняв за плечи, потащил назад, в сторону зрительской трибуны.
Возвращаясь домой, где его ждала семья, он по-прежнему не знал пути, который выберет. Они, наверное, наполовину убеждены в том, что он выберет отказ от Ухода. Почему? Он никогда не давал им повода для сомнений. Он был дорсайцем с планеты Дорсай, его мать была из семьи Кенвик, а отец — Грим.
«Это просто с ума сойти. Я засёк твой этап. Знаешь, какой результат?»
«Нет, но, думаю, приличный».
Обе эти фамилии так стары, что их происхождение терялось в предыстории материнской планеты. Храбрость его была несомненной, слово верным. Он лучше всех занимался в своем классе. Каждая капля его крови, каждая кость были наследием долгой линии профессиональных военных. Ни разу пятно бесчестия не касалось их семьи и ни один член ее не совершал поступка, из-за которого пришлось бы стыдиться. И тем не менее они очень сомневались.
«Ровно одиннадцать! Конечно, ты стартовал не с нуля. Все-таки эстафета… Но в любом случае это рекорд».
Он подошел к ограде, окружавшей спортивную площадку с прыжковыми ямами и облокотился на нее: плащ кадета старшего курса свисал с его плеч.
«Да, ничего себе. Но я такого никогда не повторю».
В чем же проявляется эта странность — вот над чем размышлял он в ярком свете садящегося солнца. В чем его отличие от других?
«Повторишь обязательно. Если захочешь. Например, осенью. На чемпионате Швеции среди школьников. Ты сделаешь всех в своей возрастной группе».
Он попытался посмотреть на себя со стороны. Стройный юноша восемнадцати лет, высокий, но совсем не гигант по дорсайским стандартам, сильный, но средней силы по дорсайским стандартам. Его лицо было лицом его отца, резким и костлявым, с прямым носом, но без отцовской массивности в костях. Цвет его кожи был смуглым, как и у всех дорсайцев, волосы прямые и черные. Только глаза неопределенного цвета, оттенки которого менялись от серого к зеленому, от зеленого к голубому, отличали его от других членов семьи. Но разве цвет глаз сам по себе может создать репутацию странности?
Тоссе Берг всё ещё держал его за плечи, размахивал рукой, указуя на щернсбергскую публику, которая продолжала непрерывно скандировать имя победителя.
Оставался характер. Он в полной мере унаследовал склонность к приступам холодной убийственной ярости, характерным для всех дорсайцев, приступам, из-за которых ни один здравомыслящий человек не стал бы задевать дорсайца без достаточно уважительной причины. Но это было общей особенностью дорсайцев, а если и сами дорсайцы считали Донала Грима странным, значит, была у него какая-то индивидуальная особенность.
«Вот тебе позитивная сила спорта, — сказал Тоссе. — Что по сравнению с этим придирки совета?»
Возможно, рассуждал он в косых лучах опускающегося солнца, это было то, что он даже в приступах ярости оставался расчетливым, всегда сохранял контроль над собой. И в этот момент вся его странность, вся его необычность обрушилась на него — он почувствовал таинственное освобождение от телесной оболочки, что случалось с ним с самого его рождения.
На ужин все спортсмены явились облаченными в школьные пиджаки. Рядом в своих униформах сидели гости. Ни одного горчичника…
Это всегда наступало в подобные моменты, когда плечи его сгибались от усталости или какого-нибудь сильного чувства. Он вспомнил, как это случилось с ним на службе в церкви Академии, когда он был утомлен долгим днем, заполненным тяжелыми упражнениями и трудными занятиями, и когда он почти терял сознание от голода. Как и теперь, косые лучи опускающегося солнца падали сквозь большие окна на полированные стены с изображениями сцен из известных битв. Он стоял в строю своих товарищей, между рядами твердых низкий скамей — впереди младшие кадеты, сзади офицеры — и слушал глубокие торжественные ноты службы.
Перед десертом директор школы звякнул ложкой о стакан. Когда после суетливых шушуканий членов совета установилась тишина, он произнёс короткую речь: естественные слова о честной борьбе и хороших традициях, о прекрасных результатах команды гостей.
Холод пробежал по его спине. Его полностью охватили какие-то чары.
Сердце рвалось из груди у Эрика, он с нетерпением ждал, когда директор закончит своё выступление, и тогда маленькому кубку, который вручают победителю в индивидуальном зачёте, предстоит обрести своего нового владельца. Один парень из команды Лундсхова выиграл и диск, и ядро, но Эрик имел три победы, если считать эстафету. Тирады директора становились всё длиннее и длиннее. Но потом он все-таки поднял маленький серебряный кубок с гравировкой имен всех его предыдущих обладателей…
Далеко от него красные лучи умирающего дня заливали светом равнину. В небе черной точкой кружил ястреб. И сейчас, стоя у ограды, он почувствовал ту же стену, незримо отделявшую его от мира. Населенные миры и их солнца возникли перед его мысленным взором. Он слышал трубу, зовущую его к выполнению какой-то задачи, важнее которой нет ничего на свете. Он стоял на краю обрыва, и волны неизвестного лизали его ноги, и, как всегда, он хотел шагнуть вперед, в неведомое, но маленькая частица его самого удержала его от этого самоубийства и толкнула назад.
«…и жюри, состоявшее из меня самого и старших преподавателей физкультуры наших школ, пришло к полностью единодушному решению (искусственная пауза). После прекрасного результата и на 100, и на 200 метров… (здесь восторг публики прервал директора, и сидящие рядом с Эриком начали хлопать его по спине)… Эрик Понти закончил сегодняшний день невероятно красивым заключительным этапом в эстафете. Эрик подойди, пожалуйста, и прими этот приз, который ты по-настоящему заслужил!»
Затем, внезапно, — это всегда происходило внезапно — чары были нарушены. Он вернулся в обычный мир.
* * *
Когда Эрик вышел вперёд и, поклонившись, принял кубок, в глазах его снова заблестели слёзы. Второй раз за один день. А ведь он до этого ни разу не плакал в Щернсберге. Зал взорвался аплодисментами. Звучали и школьные речёвки. Эрик поднял кубок над головой и поискал глазами Силверхиелма. Он находился в конце стола второклассников. Почти рядом. Но смотрел в сторону.
Мужчины из семейства Ичана Кана сидели за длинным столом в большой затененной комнате. Женщины и дети по традиции уже ушли, а мужчины остались выпить и поговорить. Присутствовали не все — если бы к столу пришли все мужчины семейства, это было бы настоящим чудом. Из шестнадцати взрослых мужчин девять несли службу среди звезд, один лежал после хирургической операции в госпитале на Форали, а самый старший, двоюродный дед Донала Камал, лежал при смерти в собственной комнате с кислородной подушкой у носа со слабым запахом сирени, который напоминал ему его жену с Мары, уже сорок лет как покойную. За столом сидело пятеро мужчин, и одним из них, начиная с сегодняшнего дня, был Донал.
Вечером после отбоя в их комнате всё ещё было светло, хотя отход ко сну задержали на целый час. Эрик лежал с руками за головой и смотрел в потолок. Стоило ему чуточку скосить глаза, и он мог видеть кубок, стоящий на книжной полке. Последний рубец на груди чесался, но сама рана от окурка Мигалки почти зажила.
«Ты ведь понимаешь, что это означает?» — сказал Пьер.
Остальные, пришедшие приветствовать его совершеннолетие, были: Ичан, его отец, Мор — его старший брат, находящийся в отпуске и прилетевший с Френдлиз, его дяди-близнецы Ян и Кейси. Они сидели у конца стола во главе с Ичаном, слева — два младших брата.
«Не знаю, что ты имеешь в виду. Но, мне кажется, я почти счастлив сейчас. Хотя понимаю: глупо радоваться из-за какого-то бега с палочкой в руке».
— В мое время там были хорошие офицеры, — говорил Ичан. Он наклонился, чтобы наполнить стакан Донала, и Донал автоматически протянул свой стакан, внимательно слушая отца.
«И вовсе не глупо. Ты ведь понимаешь, что они не могут тронуть тебя сейчас? Ты бы видел, что происходило на зрительской трибуне! Теперь они могут напрочь забыть о своих ошпариваниях».
— Все фрилендеры, — сказал Ян, наиболее мрачный из близнецов. — Они склонны устанавливать жесткую дисциплину и мало кто осмеливается нарушить ее...
«Об этом я даже не подумал».
— Я слышал, их теперь много на Дорсае, — сказал Мор, сидевший справа от Донала.
«А на следующей неделе четвёртый класс гимназии сдаёт выпускные экзамены. Значит, мы избавимся от них».
Слева ему ответил глубокий голос Ичана:
«Тогда третий класс станет четвёртым, и всё начнётся сначала».
— Они набирают гвардейцев. Я знаю об этом. Сэйона из Культиса хотел бы иметь образцовых телохранителей, но они окажутся совсем не готовыми к настоящей войне среди звезд.
«Не раньше следующего семестра. А сейчас у нас прекрасная весна. Слышишь птиц вдалеке? Это ведь перевозчики?»
— А тем временем, — подхватил Кейси с внезапной улыбкой, осветившей его темное лицо, — ничего не происходит. В мирное время солдаты ходят недовольные. Войска разошлись на маленькие группы, и всем в качестве украшения нужны дорсайцы.
«Да, я думаю, это перевозчики».
— Верно, — сказал, кивнув, Ичан.
«Что ты будешь делать летом?»
Донал рассеянно хлебнул из стакана, и разведенное виски обожгло ему кончик языка и горло. На лбу у него выступили капли пота, но он не обратил на это внимания, задумавшись над тем, что услышал. Все это говорилось ради него, и он знал это. Теперь он мужчина, и ему больше не должны указывать, что он должен делать. Выбор, где служить, принадлежит только ему, и они хотели помочь ему своими знаниями, своим опытом сделать верный выбор. {== пропущен текст ==} в исправности оружие и воевать: но она не всем нравится, даже на Дорсае. Не все на Дорсае Гримы.
«Работать в порту в Стокгольме, наверное. Я знаю одного парня, который рассказывал, что летом можно получать тысячу крон в неделю. Надо только, чтобы тебе исполнилось полных шестнадцать, но мне ведь почти столько и есть».
— Френдлиз сейчас... — начал Мор и остановился, взглянув на отца: он думал, что перебил его.
«А я поеду в Швейцарию и навещу отца. Потом в летнюю школу в Англию».
— Продолжай, — сказал Ичан, кивнув.
«Тебе, наверное, не нужно учить английский. У тебя же „А“».
— Я только хотел сказать, что там может найтись работа. Я слышал, что секты Ассоциации вступили в конфликт с Гармонией и там нужны телохранители...
«Отец считает, что язык надо совершенствовать непрестанно. Это в августе. За две недели до возвращения сюда».
«Ты знаешь, сколько это стоит?»
— Они с радостью берут в личные телохранители, — сказал Ян, который, будучи не на много старше Мора, не боялся показаться невежливым, — но это работа не для солдата.
«Понятия не имею. Думаю, тысяча-другая».
— Искусство войны — чистое искусство, — сказал Ичан со своего места во главе стола. — Я никогда не доверял людям, любящим кровь, деньги и женщин.
«Я приеду, если это будет в августе. Поучимся вместе. Деньги заработаю в порту. И еще смогу заплатить тебе за помощь по математике. Экенгрен, ты знаешь, согласился бы оплачивать частные уроки только профессионалу».
— Женщины хороши на Маре и Культисе, — заметил Мор.
«Ах, это не играет никакой роли, мы ведь друзья».
«Именно потому и хочу рассчитаться с тобой. Я не раз думал об этом».
— Не отрицаю, — весело подхватил Кейси. — Но все равно когда-то нужно возвращаться домой.
«Деньги не играют никакой роли».
— Не всем удается это, — угрюмо сказал Ичан. — Я сам дорсаец, я Грим, но если бы наша маленькая планета нашла другой предмет для экспорта в чужие миры, а не кровь своих лучших сынов, я был бы доволен.
«Не играют, если человек богат, как ты. Но я не так богат».
«У нас прекрасная весна в любом случае. Слышишь, это снова перевозчики».
— Но разве ты сам остался, Ичан, — сказал Мор, — когда ты был молод и у тебя были обе ноги?
— Нет, Мор, — тяжело ответил Ичан, — но есть и другие занятия, кроме войны, даже для дорсайца. — Он посмотрел на своего старшего сына. — Когда наши предки сто пятьдесят лет назад заселяли эту планету, они делали это вовсе не для того, чтобы производить солдат для восьми Систем. Они лишь хотели найти планету, где никто не мог распоряжаться судьбой другого человека без его согласия.
Солнце жарко пекло в порту Стокгольма.
— И наша планета такова, — сурово сказал Ян.
Чтобы погрузить мешок с кофе на поддон, его брали двумя способами. Либо прямо за углы, либо с предварительным запуском четырех пальцев, так что получался аналог маленькой ручки. Рабочие перчатки не помогали, в них как следует не ухватишь. И если ты не привык к такой работе и у тебя тонкая кожа школьника, то на прямом захвате мгновенно зарабатываются мозоли, а трюки с пальцами вызывают онемение ладони и порчу ногтей.
— Да, она такова, — подтвердил Ичан. — Дорсай — свободная планета, где каждый человек может делать все, что хочет, если он не нарушает при этом прав других людей. Ни одна система не может в этом справиться с нами. Но цена, цена... — он покачал головой и наполнил свой стакан.
Ящики с апельсинами или яблоками обнимали, прежде чем положить их на поддон. Руки Эрика оказались для этого коротковаты, так что один угол врезался в предплечье, а другой в запястье.
— Это слишком тяжелый разговор для парня, который впервые отправляется из дома, — сказал Кейси. — В этой жизни есть достаточно прекрасного, даже в теперешней. Но, к сожалению, мы воюем не ради удовольствия. Чем еще мы можем торговать? У нас есть только орехи и немного зерна. А возьмите эти богатые новые миры, например, Сету и Тау Кита, или еще более богатые старые планеты типа Фриленда или Нептуна, или даже старушку Венеру. У них есть причины для беспокойства. Они готовы друг другу горло перерезать из-за лучших ученых, лучших специалистов, лучших медиков. Значит, там больше работы для нас, и это хорошо для нас.
Но со временем мышцы становились крепче. Рабочие относились к нему дружественно, видя его старательность, нежелание отлынивать от тяжких нагрузок. Немного подшучивали над его манерой произносить звук «и», но частенько хлопали по спине с одобрением.
— И все-таки, Ичан прав, — пробормотал на это Ян. — Они все мечтают собрать наших людей в кучу и потом угрожать ею, как дубиной, остальным мирам. — Он наклонился над столом к Ичану, и в неярком свете столовой Донал увидел белый шрам, извивающийся, как змея, по плечу и исчезающий в пустоте рукава его куртки. — От этой опасности мы никогда не освободимся.
По пятницам перед конторой выстраивалась очередь. Каждому вручали заклеенный коричневый конверт с купюрами. Стоя среди докеров, Эрик либо держал сигарету по-взрослому, между большим и указательным пальцами, либо она дымилась у него в уголке рта. Он стоял, слегка сутулясь, и чувствовал себя Марлоном Брандо из фильма «В порту».
— Кстати, об Экзотике, — вежливо сказал Мор.
Начинали в половине седьмого утра. Он ехал, насвистывая, на велосипеде через пустынный в это время суток Вазастан до Оденгатан и далее по Валхаллавеген. За всё время он только несколько раз попал под дождь.
— Да, да, — ответил Кейси.
Папаша находился в отъезде — замещал директора ресторана где-то в курортной местности. И забрал с собой младшего брата. Его отсутствие стало счастливым подарком судьбы, Эрик и надеяться на такое не мог.
— Мара и Культис — интересные миры. Но не заблуждайся в их оценке, Донал. Они жестоки, несмотря на все их искусство, роскошь и украшения. Сами они воевать не хотят, не знают, как нужно нанимать солдат. Они многого достигли, и не только в искусстве. Я знавал когда-то одного из их ученых.
Вечерами он ходил в кино или просто сидел и слушал мамину музыку. Она по-прежнему, главным образом, играла Шопена.
— Они честны, — сказал Ичан.